А нам предстояло в самый верх подниматься, в порт Задар.
– Также, как в Босфор, – я-то думал о маневрировании, а он о другом.
– Нет, – говорит, – надо посолиднее. Причем салют наций всем бортом.
– Товарищ министр обороны, я боюсь за весь борт. Может быть башню одну, ну две башни…
– Чего это вы боитесь?
– При салютном боеприпасе откат орудий очень небольшой. При выстреле комендоры могут его не заметить. И если у кого-либо случится затяжной выстрел – не заметят в спешке, откроют замок – а это человеческие жертвы.
Так это сразу нахмурился – чувствую недоволен.
– Разрешите, – говорю, – мне с артиллеристами поговорить?
– Вот это правильно делаете, – переменился Жуков. – Специальный вопрос – надо и решать его со специалистами.
Михайлин вызвал на мостик командира артиллерийской боевой части капитан-лейтенанта Апрессова Гранта Григорьевича.
Тот рассказал, что именно такое несчастье произошло однажды на крейсере "Михаил Кутузов", когда они пытались салютовать всем бортом. Но тут же предложил выход из положения, чем порадовал Жукова.
– Вот видите, специалисты свое дело знают лучше нас с вами.
Задар чем-то похож на Севастополь, только нет бухты. Город начинается сразу. Как дали 21 залп – стекла на набережных зазвенели. В ответ – салют югославской береговой батареи.
Югославские катера встречал крейсер с отмашкой бескозырками. Крики "ура", цветы…
На борт поднялся командующий военно-морским флотом Югославии адмирал М. Еркович. Жуков принял его в салоне. А в это время личный состав был построен по большому сбору для прощания с министром обороны. Печально как-то провожали. Георгий Константинович спросил командира:
– Я ведь должен как-то экипаж поблагодарить?
– Это уж как вы скажете, – уклончиво ответил Михайлин.
– Мне заместитель командующего флотом говорил, что у вас за поход каким-то значком награждают?
– Так точно, жетоном "За дальний поход". Но это за дальний.
– У вас лично такой жетон есть?
У Михайлина был, но он слукавил, мол, нет.
– А у личного состава?
– Тоже нет.
В это время за выход в Средиземное море жетон не вручался.
Жуков распорядился – наградить все три экипажа. На эсминцы пошел семафор: "Благодарю за поход."
На прощание Георгий Константинович сказал Михайлину:
– Я сейчас схожу. Вы следуете в Сплит. Потом пойдем в Албанию.
Весте с адмиралом Ерковичем Жуков сошел по трапу в катер. Взревел двигатель. Взлетел бурун. Вздрогнули и застыли крючковые. Орудия "Куйбышева" сверкнули огнем. 19 залпов – в честь него, Жукова, министра обороны.
Через полчаса капитан 1 ранга Михайлин получил указание следовать в Сплит. Взаимоотношения с Югославией все более теплели после сталинского конфликта 1947 года. Визит прославленного маршала вызвал волну восторга у южных славян. И это учитывалось даже при выборе маршрута следования кораблей.
Командиры, конечно, были настроены идти мористее: чем дальше от берега, тем безопаснее. Но в политических интересах курс кораблям был проложен вдоль самых берегов, чтобы население могло их видеть.
Высокие берега – все в виноградниках, красивых белых домах с черепичными крышами проплывали с левого борта. Люди, трудившиеся на виноградниках, бросали работу, садились в лодки, плыли к кораблям, приветственно махали. Сейчас Владимиру Васильевичу Михайлину кажется, что у него не хватило бы смелости так вести корабль. Шхеры резко изгибались, и до поворота оставалось порой так мало времени, что приходилось, резко перекладывая руль, работать машинами враздрай. Выручали большие глубины, отсутствие ветра и сложных течений.
Весь Сплит встречал отряд кораблей. Но Жуков не появился. Несколько дней стоянки – и путь в Дубровник. Посмотреть крейсер приходило много бывший белогвардейцев. Однажды, когда Михайлин вечером вернулся из города на корабль, ему доложили, что командира ожидает бывший адъютант Врангеля.
Седой старик с длинными усами в черкеске вежливо представился. Он, мол, узнал, что командир крейсера из крестьян, захотел на него посмотреть и, если можно, выпить русской водки. Михайлин пригласил старика в каюту, угостил, а тот поведал ему свою удручающе-тяжкую жизнь, полную скитаний. Белогвардейское командование в эмиграции держало подчиненных в постоянном физическом напряжении: полевая выучка, строевая подготовка. И постоянно вдалбливали, что вот-вот произойдет переворот в России, и они вернутся в нее освободителями. Когда же пришло понимание, что ничего в России переменить невозможно, началось моральное разложение, которое никто не мог остановить.
– С собой не возьмете? – неуверенно спросил старик. – Умереть бы на родной земле.
Отказ принял с пониманием, очень благодарил, что командир не отказался с ним познакомиться.
Последний разговор с Жуковым был у Михайлина в Сплите по телефону. Владимиру Васильевичу передали подарок от маршала: отрез на костюм и набор коньяков. В Дубровнике же командир получил по радио приказ от начальника Главного штаба ВМФ следовать в Албанию. Безо всяких разъяснений.
У Албании – новый приказ из Главного штаба, следовать в Сирию, где передать часть камбузного оборудования на крейсер "Жданов", затем – в Севастополь.
17 октября 1957 года "Красная звезда" писала:
"Сегодня в полдень Севастополь радостно встретил возвратившийся на родину после выхода в Югославию отряд кораблей Черноморского флота… К пристани, где швартуются эскадренные миноносцы "Блестящий" и "Бывалый" прибывает командующий Черноморским флотом адмирал В.А. Касатонов. Он поздравляет командиров и весь личный состав кораблей с успешным выполнением правительственного задания…"
В этот же день Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, по сообщению газеты, прибыл в Албанию. Его поездки по-прежнему широко освещались в "Красной звезде". И вдруг в номере за 22 октября вышла всего лишь маленькая заметка на подверстку третьей полосы.
На следующий день сотрудник военно-морского отдела "Красной звезды" капитан-лейтенант Г. Блинов, занимавшийся в редакции освещением визита, доложил главному редактору полковнику Н. Макееву, что поступила телеграмма от сопровождавшего министра обороны заместителя начальника Главного политического управления генерал-лейтенанта Ф. Степченко. Он требует шире давать информацию о визите в Албанию Жукова.
– Вы подготовили очередной материал? – спросил Николай Иванович.
– Подготовил. Строк сто двадцать.
– Сократите до тридцати, и достаточно, – ответил главный.
Блинов понял: происходит что-то необычное, о чем главный уже знает.
Главный, конечно, знал, но в редакции более – никто. Как и в стране, и в Вооруженных Силах. А было уже принято постановление (не публиковавшееся) ЦК КПСС "Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте", которое выносилось на обсуждение в округах и на флотах.
О том, что предшествовало этому постановлению, мне рассказал бывший тогда начальником Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота генерал-полковник в отставке Желтов Алексей Сергеевич.
"Когда я был начальником Главного управления кадров, то присутствовал на том совещании (в 1955 году. – Авт.), на котором обсуждался вопрос: вернуть или не вернуть Жукова. Вопрос ставил Хрущев. И я тоже голосовал за то, чтобы вернуть. Имел в виду, что человек в опале чему-то научился. А когда он вернулся, то сразу почувствовалось, что Жуков это принял как восстановление его во всех амбициях… Хрущев все делал по отношению к Жукову из хороших побуждений. Ведь тот около 3 лет был в "ссылке". Он должен был найти, понять свое место.
…Во время визита Жукова я пошел в Президиум ЦК КПСС и сказал, что в таких условиях Главпуру работать нельзя. Сначала я обратился со своим вопросом к члену Президиума ЦК Николаю Григорьевичу Игнатову, так как знал его еще по Куйбышеву. Но он отказался вмешиваться в этот щепетильный вопрос. Тогда я пошел к Брежневу. Тот: "Это не моего плана вопросы…" Тогда к Суслову пришел. Суслов меня выслушал и говорит: "Давайте к Никите Сергеевичу, я ему позвоню." Действительно позвонил. Хрущеву я сказал, мол, трудно работать, и обосновал. Он меня выслушал, а затем решил провести заседание Президиума. Вызвали на него троих: Малиновского, Конева и меня.
Когда я все доложил, Хрущев спрашивает Конева:
– Каково ваше мнение?
Тот:
– Это Желтов с Жуковым сводит счеты.
Тогда Хрущев с этим же вопросом к Малиновскому. Тот выразил согласие с Коневым.
Члены Президиума стали обмениваться мнениями по существу вопросов, которые я изложил. Выступили Козлов, Брежнев, другие товарищи. Сказали, что до ЦК доходили сигналы, что ситуация требует изучения на местах. Было принято решение членам Президиума, секретарям ЦК поехать в округа, на флоты, посмотреть, что это: какая-то необоснованная информация Главпура или это реальное, фактическое состояние дел. И когда члены Президиума вернулись, состоялось второе заседание, на которое было приглашено более пятнадцати военачальников. Вот на нем и было принято решение о вынесении вопроса на Пленум ЦК".
Крейсер "Куйбышев" вернулся из района выполнения учебно-боевых задач на внешний рейд Севастополя. Утром следующего дня получили семафор: "Командиру и заместителю по политической части прибыть на собрание партийного актива в Дом офицеров флота…"
В фойе Дома офицеров Михайлина встретил начальник ДОФа капитан 2 ранга И. Верба. Смотрит испуганными глазами:
– Владимир Васильевич, все фойе было в фотографиях Жукова на крейсере. А тут приехал на собрание член Президиума ЦК Кириченко Алексей Илларионович. Посмотрел и сказал: "Убрать, и немедленно". Что случилось?
– Ничего, – недоуменно ответил Михайлин.
Но ясно было – что-то случилось. В тревожном недоумении прошел в зал, сел подальше. Собрание партийного актива посвящалось постановлению ЦК КПСС. Докладчик Кириченко. При избрании президиума назвали фамилию и Михайлина.
Доклад продолжался около часа. Кириченко говорил о недостатках в партийно-политической работе в армии и на флоте, об исправлении их, о важности идейного, военно-патриотического воспитания. И только в самом конце довольно кратко высказал критические замечания в адрес Г.К. Жукова, не назвав его должности.
А дальше пошли выступления. И пошли они, как понял Михайлин, не совсем в том тоне, как, видимо, предполагалось. Люди, по всей видимости, еще не были подготовлены. Начавший выступление командующий флотом больше говорил о практических делах флота.
Более определенно повел разговор член военного совета флота генерал-майор Н.Торик.
– Почему именно сейчас встал этот вопрос, а не раньше? – Торик сослался на выступление Н.С. Хрущева на собрании партактива войск Московского гарнизона и центрального аппарата Министерства обороны, проходившем 22 – 23 октября в Кремле. – Товарищ Хрущев ответил: как говорят в народе, по капельке, по капельке, а из них образуются ручейки, а потом и потоп. ЦК КПСС присматривался к этим явлениям, указывал на необходимость улучшения партийно-политической работы… Товарищ Хрущев прямо заявил: Жукова мы все уважаем. И я первый его уважаю и всегда беру под защиту, но нельзя этим злоупотреблять…
И все-таки даже выступление члена военного совета, активно поддержанное затем адмиралом Ф. Октябрьским, было весьма сдержанным. Жуков-то еще оставался министром обороны. Это уже 1 ноября, на собрании партактива, посвященном итогам октябрьского Пленума, Торик скажет:
– Надо глубоко вдуматься, товарищи, во все это поведение Жукова, чтобы ясно увидеть новый культ в нашей стране, в самом худшем его виде.
В Постановлении же Пленума это определялось так: "Но т. Жуков Г.К., в результате недостаточной партийности, неправильно поняв эту высокую оценку его заслуг, потерял партийную скромность…"
На первом собрании партактива Михайлин, как и другие, скорее удивлялся, чем понимал, что происходит. Да, самовластие Жукова многие видели, чувствовали. Но его ниспровержение, а может быть, вернее сказать, характер этого ниспровержения, не вызывал искреннего приятия.
Да, страх перед сильным человеком существовал – прав Бурлацкий, – но страх не просто перед сильным, а начинающим употреблять свою силу, подчас не соизмеряя ее с реалиями времени.
…Конечно, продолжая свои поездки по Албании, Жуков и не догадывался, что происходит там, в Москве, за его спиной. Газеты по-прежнему величали его полным титулом. Вплоть до 26 октября. 27 октября, в день открытия октябрьского Пленума ЦК КПСС 1957 года, "Красная звезда" сообщила об окончании визита Жукова в Албанию. Как тогда было принято, сообщение о Пленуме появилось в газетах не сразу, но о многом говорила последняя информация в печати. Столь короткая, что приведу ее полностью:
"Отъезд из Албании Маршала Г.К. Жукова
Тирана. 26 октября /ТАСС/. Сегодня из Тираны отбыл на родину Маршал Г.К. Жуков.
В этот же день Маршал Жуков возвратился в Москву."
"Куйбышев " в это время выполнял учебно-боевые задачи в море. Газеты на него не поступали. Капитан 1 ранга Михайлин, конечно, ни о чем не догадывался. На прощание Георгий Константинович обещал пригласить командира на трибуну Мавзолея во время очередного праздничного парада.
"Есть в жизни вещи, – рассказывал Г.К. Жуков К. Симонову, – которые невозможно забывать. Человек просто-напросто не в состоянии их забыть, но помнить их можно по-разному. Есть три разные памяти. Можно не забывать зла. Это одно. Можно не забывать опыта. Это другое. Можно не забывать прошлого, думая о будущем. Это третье.
Мне пришлось пережить в своей жизни три тяжелых момента. Если говорить о третьем из них, то тут в чем-то, очевидно, виноват и я – нет дыма без огня. Но пережить было нелегко.
Когда меня в пятьдесят седьмом году вывели из состава Президиума ЦК и из ЦК, и я вернулся после этого домой, я твердо решил не потерять себя, не сломаться, не раскиснуть, не утратить силы воли, как бы ни было тяжело.
Что мне помогло? Я поступил так. Вернувшись, принял снотворное. Проспал несколько часов. Поднялся. Поел. Принял снотворное. Опять заснул. Снова проснулся, снова принял снотворное, снова заснул… Так продолжалось пятнадцать суток, которые я проспал с короткими перерывами. И я как-то пережил все то, что мучило меня, что сидело в памяти. Все то, о чем бы я думал, с чем внутренне спорил бы, что переживал бы в бодрствующем состоянии, все это я пережил, видимо, во сне. Спорил и доказывал, и огорчался – все во сне. А потом, когда прошли эти пятнадцать суток, поехал на рыбалку.
И лишь после этого написал в ЦК, попросил разрешения уехать лечиться на курорт.
Так я пережил этот тяжелый момент".
То, что происходило в это время в стране, в армии до Жукова не доходило. Судьба его была решена. Оставались процедурные вопросы. Сообщение о Пленуме в печати (3 ноября) совпало с публикацией многочисленных отчетов с собраний партийных активов в стране и Вооруженных Силах. Глыба Жуков требовал основательной работы на местах по разрушению его авторитета.
На собрании партийного актива Черноморского флота, посвященном итогам октябрьского Пленума, В. Михайлин не присутствовал. Но о том, что там происходило, конечно, знал. Ведь и целью таких собраний было не только "обсудить вопрос", но и сформировать общественное мнение.
Докладчик – первый секретарь Крымского обкома КП Украины В. Комяхов, сердечно провожавший Жукова в Югославию, выступая теперь перед черноморцами, особенно налегал на доклад М. Суслова на Пленуме, цитируя из него целые фрагменты.
В вину Жукову ставилось многое, особенно два последних приказа, изданных им, где no-существу, на командиров-военачальников возлагалось руководство политорганами и партийными организациями, пресекались всякие попытки критиковать командиров на партийных собраниях и конференциях.
"Издавая приказ, – говорил Комяхов, – который затрагивал жизнь и деятельность коммунистов, партийных организаций, политорганов, всей Советской Армии, тов. Жуков не счел нужным внести этот приказ на утверждение Центральным Комитетом, даже не проинформировал ЦК, проявив недопустимое самовольство".
Он рассказал, с какой тревогой в Президиуме ЦК узнали о создании Жуковым без ведома ЦК специальной школы разведчиков в две с лишним тысячи слушателей. Набирать предполагалось людей со средним образованием, прошедшим военную службу. Школа ставилась в особые условия: кроме полного государственного содержания, слушателям должны были выплачивать ежемесячную стипендию в размере 700 руб. – рядовым и 1.000 руб. – сержантам. Об организации школы должны были знать только три человека: Жуков, генерал-полковник Штеменко и генерал-майор Мансуров, назначенный начальником этой школы. Однако генерал-майор Мансуров, вопреки указаниям министра обороны, проинформировал Центральный Комитет.
Для каких целей предназначались выпускники школы – трудно сказать. Но то, что срок обучения определялся в 6-7 лет, может свидетельствовать о перспективности школы, а не использовании ее, как предполагали некоторые, в ближайших политических целях.
Несомненно, Георгий Константинович любил единовластие и стремился его усилить, не всегда ощущая чувство меры. То, что было хорошо для полководца в военной обстановке, в противоборстве с сильным врагом, для политического деятеля становилось недопустимым. Но вот насколько Георгий Константинович ощущал себя политиком? Он не проиграл врагу на поле брани ни одного сражения, но в политической стратегии со своим напором, прямодушием, однозначностью не единожды оказывался в проигрышном положении и не извлекал уроков. Впервые такое случилось с ним сразу после войны. Еще раз вернусь к рукописи Н.Г. Кузнецова.
"Вскоре с Жуковым произошла первая из целой серии служебных неудач. Однажды в зале заседаний Кремля собрались члены Политбюро и маршалы. Выступил И.В. Сталин и объявил, что Жуков, по полученным им данным, ведет разговоры о якобы незначительной роли Ставки во всех крупных операциях. Он показал телеграмму, на основании которой говорил это и, обращаясь к членам Политбюро, сказал: "Вы знаете, как возникли идеи различных операций". Дальше он пояснил, как это бывало. Идея возникала в ставке или предлагалась Генеральным штабом. Затем вызывался будущий командующий операцией и, не принимая пока никакого решения, ему предлагалось тщательно продумать и (не делясь пока ни с кем) доложить (через неделю – две) Ставке свое мнение. После этого Ставка разбиралась в деталях и утверждала план будущей операции. После этого с планом операции знакомился узкий круг лиц и начиналась разработка документов фронта.
Все считали своим долгом высказать на этом необычном совещании свое мнение с осуждением Жукова. Одни говорили резко и не совсем справедливо, а большинство осторожно, но в том же духе. Я решил не высказывать своего мнения и оказался единственным "молчальником", хотя такое поведение могло быть расценено руководством отрицательно. Поступил я так потому, что не знал существа дела, а обвинять Жукова со слов других не хотел."
Как известно, после этого Г.К. Жуков оказался в длительной опале. И, безусловно, именно Н.С. Хрущев сделал очень много для того, чтобы вернуть Жукова из политического "небытия", рассчитывая, видимо, на благодарность и послушание маршала. Но натура Георгия Константиновича пришла в противоречие не только с прогнозами Хрущева, но и с интересами о собственном благополучии. Никита Сергеевич, по словам Комяхова, так расценил это на Пленуме:
" Я выступаю против Жукова впервые. Знал товарища Жукова, и мы все знали Жукова как хорошего военачальника, командира. Товарищ Жуков много сделал для улучшения обороноспособности нашей страны и немалую роль сыграл в Отечественной войне, как и другие Маршалы Советского Союза. Но сейчас я выступаю против потому, что Жуков неправильно использовал ту оценку партии, ЦК, которую дали ему. Мы этим составом выдвигали Жукова на пост министра обороны, а вы знаете всю последующую историю. Товарищ Жуков в обход ЦК решал многие вопросы, причем допускал антипартийные поступки в решении этих вопросов. Жуков игнорировал партийно-политическую работу в нашей армии, принижал роль партии в армии. Поэтому я считаю его вредным человеком для нашей партии и поэтому его нельзя держать ни в составе Президиума ЦК, ни в ЦК."
Конечно, капитану 1 ранга Михайлину все, что случилось с Жуковым, трудно было принять без сомнений. Слишком многое для него значили личные впечатления, которые, основывались на коротком эпизоде, да и не в обычной для Георгия Константиновича ситуации, где его чисто человеческие черты характера могли проявиться непосредственно и открыто. В других случаях, привыкнув ощущать постоянно чье-то сильное противодействие, он, наверное, не считал возможным «давать волю» своей душевности. И в этом Жуков был сыном своего времени: жесткого и даже жестокого, когда чуть ли не нормой стало «заботясь о человеке», пренебрегать человечностью.
Владимир Васильевич пересказал один из разговоров с Георгием Константиновичем на мостике "Куйбышева".
– Вот смотрел я корабль. В какую офицерскую каюту не войду, везде фотографии: жена, дети… Видно, моряки очень сентиментальный народ?
– Дают себя знать частые разлуки, – товарищ министр. – Когда мы возвращаемся, берег увидим – какая для нас радость. Хотя, кто живет на земле, тот не замечает, как она хороша.
– Да, – согласился Жуков, – я вот трое суток в море и уже скучаю по семье. На берегу – совсем другое дело.
– Так, товарищ министр обороны, – командиру подвернулась возможность сделать маршалу приятный сюрприз, – вы можете позвонить домой.
– Как позвонить?
– По телефону.
При подготовке крейсера к визиту на нем побывал начальник связи ВМФ контр-адмирал Г. Толстолуцкий. Как о нем говорили специалисты на флотах: сила, ум. На "Куйбышеве" – одном из немногих кораблей тогда – была установлена
новая система дальней связи. Толстолуцкий ее проверял и на прощание рекомендовал в случае чего блеснуть перед министром.
– Не может быть? – заинтересовался Жуков.
– Михайлин вызвал командира боевой части связи капитан- лейтенанта А. Кружельникова.
– Товарищ капитан-лейтенант, соедините каюту флагмана с Москвой.
Жуков сразу же следом за Кружельниковым направился к себе. Командир за ним.
Зашли. Связь – дело тонкое и капризное. Командир начал сожалеть: ведь если не получится – конец хорошим взаимоотношениям.
Вдруг зазвонил телефон. Михайлин снял трубку.
– Товарищ командир, – докладывал Кружельников, – связь установлена.
– Что делать? – несколько опешил Георгий Константинович.
– Набирайте номер домашнего телефона.
Командир вышел из каюты.
Через некоторое время вышел и Георгий Константинович: улыбка, какой Михайлин еще не видел.
– Ну молодцы, ну молодцы!..
В таком вот настроении он слушал доклады от генерал- полковника А. Радзиевского, генерал-лейтенанта Ф. Степченко, вице-адмирала С.Чурсина о результатах комплексной проверки корабля. Отзывы были самые высокие. Проверяющие отметили высокий уровень партийно-политической работы.
– А кто у вас замполит? – поинтересовался Жуков.
– Капитан-лейтенант Мачнев Николай Иванович. Людей знает прекрасно, лучше меня. А какая теоретическая подготовка, товарищ министр обороны: любой том Ленина откройте – и он вам скажет, что, на какой странице написано.
Память у Мачнева действительно была удивительная, и командир не очень опасался здесь перегнуть.
– Значит, сам в полковниках ходишь, – неожиданно резюмировал Жуков, – а заместитель в капитанах?
– Но я же звания не присваиваю… – начал было командир.
– Ну хорошо, хорошо…
А на второй день экипаж поздравлял Мачнева со Званием капитана 3 ранга, присвоенным досрочно.
– Давно на родине были? – как-то поинтересовался министр.
– Давно. Так вот все получалось: служба да служба, и отпуска толкового не видел.
– Ничего, съездим как-нибудь вместе. Там я строю Дом культуры для земляков.
Потом Михайлин видел этот Дом культуры. Очень скромненький. Видимо, на свои деньги строил маршал. Это тоже ему было "засчитано". Упрекали Жукова даже в том, что он лошадь, на которой принимал Парад Победы, отдал в родной колхоз. Хотя он сделал это после того, как ему доложили, что лошадь надо списывать…
– А вам нравится должность командира крейсера? – поинтересовался Жуков.
– Очень! – не задумываясь ответил Михайлин.
– Серьезная должность, – согласился Георгий Константинович. – Приказы о назначении подписывал, а вот только теперь понимаю, что значит командовать таким кораблем. Считаю, что крейсером, чтобы его освоить по-настоящему, надо командовать не менее трех-пяти лет. Я вот полком семь лет откомандовал. Не сожалею. За эти годы многому наперед научился. Бойтесь невежества в военном деле. Избегайте зазнайства, чванства. Для нас – военных это непростительно.
В своей каюте Жуков на книжной полке обнаружил Корабельный устав. И чувствовалось, что просмотрел его внимательно, потому что не раз заводил разговор с Михайлиным, отмечая достоинства устава.
– Все у вас расписано, ни одна мелочь не упущена. Знай – выполняй, и никаких происшествий не будет.
Эти слова полководца Михайлин вспоминал часто – и для себя, и для подчиненных. Даже в те времена, когда Жуков и имя его оказались в плотной тени.
Самому Владимиру Васильевичу с Г.К. Жуковым больше встретиться не удалось. Но не раз он встречался с людьми, которые хорошо знали Георгия Константиновича и обычно вспоминали его.
В 1969 году Владимиру Васильевичу, командующему Балтийским флотом, было присвоено звание адмирала. Позвонил министр обороны Маршал Советского Союза А.А. Гречко, поздравил и пригласил в Псков, куда летел. У секретаря обкома парти И.С. Густава пили чай. А. Гречко, С. Тимошенко, С. Горшков и В. Михайлин.
Андрей Антонович Гречко неожиданно спросил Тимошенко.
– Семен Константинович, что же вы не пишете мемуары? Смотрите, все написали. Вон Жуков какие мемуары написал…
Тимошенко улыбнулся.
– Э, вы ничего не знаете. Из того, что он написал там, далеко не все осталось. А ведь Жуков был единственный человеком, который никого не боялся. И Сталина не боялся. Он меня не раз защищал от Сталина. Особенно в начальный период войны. Очень смелый был человек.
Мудрый Тимошенко не просто так произнес эти слова. Зная времена, через которые пролегла жизнь Жукова, можно определенно сказать, что на смелых, воистину смелых, в стране был большой дефицит. И здесь рядом с Жуковым просто некого поставить.
Сам Георгий Константинович так оценивал свою отставку по словам редактора Издательства Агентства печати Новости Анны Меркиной:
"А этот (Хрущев. – Авт.) просто боялся конкуренции. Был момент, когда он зашатался, а я обеспечил ему поддержку армии. Он тогда меня искренне благодарил, но вывод сделал, а вдруг я пожелаю сесть на его место? Тогда Эйзенхауэр (во время воины командующий экспедиционными войсками союзников против гитлеровской Германии) был уже президентом США; думал, наверное, что и я мечтаю стать главой государства. Напрасно! Я никогда не хотел государственной власти – я военный, и армия – мое прямое дело.
ТАКОЙ ВОТ РАЗНЫЙ ЖУКОВ
7 марта 1990 г. я довольно неожиданно для самого себя встретился с маршалом авиации Руденко. Как-то мы разговорились с адмиралом флота Сергеевым, возглавлявшим Главный штаб ВМФ на протяжении почти трех десятилетий. Умный, интеллигентный человек с тонким чувством юмора и всегда уважительным отношением к собеседникам, он не только сам рассказывал, но и живо интересовался делами собеседника. И когда узнал, что я готовлю серию публикаций о Маршале Победы Жукове, то посоветовал мне встретиться с маршалом авиации Руденко, с которым был в приятельских отношениях. Мол это один из последних ныне военачальников, сохранивший о Жукове живые воспоминания.
Сергей Игнатьевич Руденко охотно встретился со мной. Его книгу воспоминаний, начиная с первого издания, грубейшим образом покромсали. Что-то переделывать уже не было сил. А вот рассказать он еще мог и хотел.
О СВОЕЙ КНИГЕ
В обороне Москвы я участвовал в качестве командира авиационной дивизии. Непосредственно с Жуковым дел не имел, только заочно. Там армия одна бежала и бросила документы в речку. А мои техники и мотористы увидели, что бросили (это конец октября) взяли все и повытаскивали. Я один сейф вскрыл, там оказались оборонительные документы. Послал их Жукову. Говорили, что судили тех всех.
Жуков был жесткий человек и не взирал ни на какие лица. Знал он меня из-под Сталинграда. Там я был назначен командующим 16-й авиационной армией, формировал ее, с ней в Берлин пришел. А Жуков был у нас все время представителем ставки Верховного главнокомандующего.
Я написал мемуары, уже 3-е издание вышло. То, что я написал, не пересматриваю и ничего не добавляю. Принципиально у меня с новыми веяниями нет никаких изменений. У меня не пропустили примерно столько же, сколько опубликовано в книге. Стали резать. И так порезали, что новую книгу надо бы писать. Жена моя считает, что инфаркт в 1973 году я получил из-за этой книги.
КТО БЬЕТ ПО СВОИМ?
У нас был такой порядок, что часов в 10-11 всегда к Жукову являлись на КП, который находился в пригороде. Он ставил задачи армиям. Кому кого и как поддерживать. Мне было чем поддерживать: 3,7 тысячи самолетов. Справа был Вершинин, у него было всего 1600 самолетов (4-я армия 2-го Белорусского фронта), а слева – Рокоссовский, 1-й Украинский фронт, 2000 самолетов. Мы же на Берлин шли, а они – с флангов.
Вечером мы докладывали итоги дня, что имеем на следующий день. И Жуков ставил задачи. Потом мы все это со штабом раскладывали.
И вот в один из дней Жуков звонит мне по телефону:
– Сегодня я еду в Берлин, и совещания вечером не будет. В Берлине у меня есть дела. Позвони, пожалуйста, всем командармам и кому, какая нужна поддержка – сколько считаешь нужным, столько и дай. На твое решение. А мы там будем штурмовые группы формировать.
Я обзвонил всех командующих, и каждый сказал: будем готовиться к последующему дню, а завтра никаких операций не будет. Если что возникнет, позвоним.
Ну, я и решил в штабе, что возьму один корпус штурмовой, один истребительный для резерва, а остальным – отдыхать.
Это было в начале 20-х чисел апреля. Берлин-то еще не был взят, но с 21-го по Берлину стреляла наша артиллерия. Мы находились в пригородах Берлина, и Жуков поехал ближе к городу, в штабы армий.
А перед этой поездкой Жуков меня здорово отругал за удары по своим на подходе к городу. Я ему докладывал, что это не мои были, а сосед справа. А он:
– Ты всегда на соседа свернешь. Мне это ясно!
Ну что я ему мог сказать. Каждый хотел взять Рейхстаг. У нас одиннадцать армий наступало, двенадцатая – воздушная. А у Конева – две армии наступало. И он рвался и скрывал, куда прошел. Поэтому соседи не знали истинной обстановки и, бывало, били по своим. Но не мы. Поэтому решил: запрещу пока летать, кому бы то ни было, за исключением разведки. Ее на Эльбу посылал. На Берлин же – ни одного самолета. И посмотрим.
Утром. 10 часов. Внизу КП, а наверху я сплю. Звонок. Жуков. И опять:
– Ты все время говоришь, что не ты бьешь! А вот сейчас тоже бьют, мне докладывают. Пе-2 бьют по 33-й армии. (Она у нас левой была). Ты опять будешь оправдываться? Я приму невероятные меры!
Сижу себе и слушаю, пусть, думаю, выговорится. Выговорился. Я:
– Товарищ маршал, докладываю вам. Сегодня с утра ни один самолет 16-й воздушной армии на фронте в Берлине не был.
– То есть, как не был?!
– Вы мне дали задание. Я созвонился со всеми командующими. Они сказали, что наступать не будут, и авиация им не нужна. Своих задач я никаких не ставил. Держу в готовности два корпуса, если что будет. И никто не летал, ни один самолет. Очевидно, это наш сосед. А Пе-2 у нас одинаковые.
– Вот так фрукт! Ни один не летал?
– Нет.
– Вот так фрукт! – и положил трубку.
Минут через 20 звонит Новиков из Москвы. (Александр Александрович. Командующий ВВС, Главный маршал авиации. – Авт.)
– Слушай, что у тебя там с Красовским? (Степан Акимович. Командующий 2-й воздушной армией генерал-полковник авиации. – Авт.) Бьют, что ли? Почему ты мне ничего не доложил?
– Товарищ командующий, что мне докладывать? У меня сегодня никто не летал, – я Жукову и доложил. Он же все время ругал меня, что бью по своим. Вот я и доказал, что это не мои.
А Жуков Сталину позвонил, что мешают. Сталин – Новикову. И закрутилось все это дело: почему и кто. Наконец нам с Красовским дали прямой провод. Обговаривали, когда мои вылетают в войска, когда он своих посылает. И все наладилось.
ПОДГОТОВКА К КАПИТУЛЯЦИИ
Воевали мы с Жуковым дружно. Эксцессы, конечно, были. Ругал, но не скажу, что напрасно. Бывали и ошибки.
Раздается звонок. Для нас война закончилась 2-го мая. И знали, что немцы уже подписали с американцами и англичанами на западе капитуляцию. Жуков:
– Так вот что! Принято решение подписать капитуляцию в Германии, в Берлине. В Карлсхорсте. 8-го числа. А тебе надлежит 8-го в 10 утра послать 21 истребитель на аэродром «Стендаль». Пусть там встанут в круг, а союзники взлетят. И чтобы сопровождали. Это и почетный эскорт, и охрана, если у немцев вдруг какой-то истребитель завалялся, и они могут союзникам дать бани.
«Стендаль» – аэродром за Эльбой. Немецкий. Он к нам переходил потом и находился на территории ГДР.
– Ясно?
– Ясно.
Стал готовиться. Это было часов в двенадцать 7-го мая. Выделил истребители, позвонил командиру корпуса, распорядился, чтобы они перелетели на аэродром «Темпельхоф» и с него уже – на «Стендаль», а не с юга Германии, что казалось бы естественнее.
И тут встал вопрос: по какому же времени действовать? Есть время наше, Московское, по которому мы жили. Есть поясное, есть по Гринвичу, а есть еще дискретное. Так какое? Если по Гринвичу, то у нас плюс 2 часа, если у них поясное время действует, то будет плюс 3. А истребители прилетят, они же не могут ждать долго в воздухе. Им надо прилететь точно в назначенное время.
