Перейти к содержанию

Другая сторона стены

Автор:

4,9 210+ оценок читателей Рунета
Категория
Исторические детективы
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Россия, 1998 год. В краеведческом музее одного из сибирских поселков висит портрет девушки. Местные жители называют ее Черной Софьей, а легенда, переходящая из уст в уста, гласит, что почти полтора века назад, в 1865 году, в ее доме произошло убийство. У этого преступления нет прямых доказательств, и давным-давно нет в живых никого, кто был его свидетелем. *** Полина - студентка архитектурного факультета. Однажды летом ей и двоим ее друзьям приходится отправиться в поселок на севере области - на практику по реставрации старинного дома. Сами того не осознавая, они постепенно окажутся в водовороте событий, где оживает история, а местные легенды порой говорят правду, а порой - искажают реальность.

Читать «Другая сторона стены» — Надежда Черкасская онлайн

Страница 14 из 20

- Какой еще постоялый двор! – замахал рукой отец, - и в мыслях это не держите! Третьего дня путники снова имели удовольствие лицезреть в своих постелях, с позволения сказать, клопов! Ваш дом готов, но сегодня – и даже думать не смейте об отказе – я оставляю вас здесь!

Однако!

Мне было отрадно, что наш гость, кажется, вовсю пытался успокоить моего родителя разговорами о насущном деле, дабы батюшка смягчился и позабыл о возможном наказании. Но Залесский был молод, и провести такого старого солдата, как Николай Михайлович Кологривов не представлялось возможным.

- Я очень рад, да… - медленно проговорил отец, оглаживая седые усы, - однако… Я не знаю, как мне быть теперь с вами обоими? – он вновь посмотрел на нас с Розановым. – Что ж, ведь как-то я должен вас наказать? Вы, Анатолий Степанович, не в моей юрисдикции и наказывать вас за этот проступок я не имею права. Вы всего лишь ослушались моей просьбы присматривать за дочерью.

- Но я готов понести наказание! – Розанов как-то слишком уж живо вскинул голову, будто собирался броситься на плаху. Драма этого движения уже обещала быть излишней, но батюшка только махнул рукой.

- Прошу вас не брать более с собой Софью в места, где могут случиться неожиданные происшествия – большего я сделать не в силах.

Розанов выдохнул, но я приготовилась слушать свою епитимью. Замечание про «юрисдикцию», под которую не подпадал Розанов, но прекрасно подходила я, меня насторожило – и, как оказалось, не зря.

- А вот моя дочь, - отец повернулся ко мне, - все же должна понять, каково это – влезать в авантюры и чем они могут закончиться. Потому ты, Софья, неделю не сможешь выйти из дому. И говорю я это при всех, в особенности, при Михаиле Федоровиче – пусть он знает, что если увидит тебя до Андреева дня на променаде – то смело сможет арестовывать и под конвоем вести домой, – мне показалось, что на последних словах отец слегка улыбнулся.

Quelle honte![1]После встречи с Яном Казимиром в темном заснеженном лесу с вывернутой ногой это был второй в моей жизни случай, когда я оказалась в опасности. Однако о первой истории отец не имел ни малейшего понятия, а значит, считал, что я вовлекла себя в сети опасности впервые. Впервые в жизни я попала в неприятную историю и получаю наказание, как назло, в присутствии такого человека, как Залесский! Я ощутила себя ребенком, которого поставили в угол. Я не могла видеть лица Михаила, который так и стоял за моей спиной, но мне казалось, что его непременно должен рассмешить мой impasse[2]. Но он молчал – мне вдруг подумалось, что он, наверное, хотел бы вступиться за меня, но понимал, что мой отец – его начальник, в доме которого пререкаться с ним бесполезно. Кроме того, было бы слишком большой дерзостью в первый же вечер знакомства учить старого отца воспитывать его беспокойную дочь.

Если бы какой-нибудь художник взялся писать картину, для которой ему были бы нужны понурые выражения лиц, то мы с Розановым составили бы чудную пару натурщиков!

Вскоре Анатолий ушел. Батюшка распрощался с ним вполне миролюбиво, но доктору от этого, кажется, лучше не стало. Я оставалась сидеть на том же стуле, совершенно не двигаясь и чувствуя, как тело начинает понемногу онемевать.

- Что ж, все хорошо, что хорошо кончается, – сказал Залесский, наконец, отрываясь от спинки моего стула и подходя к столу отца. – Благодарю вас за теплый прием и надеюсь, что Софья Николаевна чувствует себя хорошо.

- Благодарю, вполне сносно, - уклончиво ответила я, глядя в его голубые глаза.

- Прошу отобедать с нами, Михаил Федорович, - с улыбкой сказал отец, прервав наш вежливый обмен этикетными фразами. – Скажите только, вашего человека и ваших лошадей хорошо устроили?

- О, у Порфирия всё прекрасно – он в первое же мгновение нашел родную душу в вашем Федоте. И лошадей отправили в конюшни.

- Что ж, тогда можем быть покойны. Мне думается, что через час мы будем вполне способны переварить пищу. Мне думается, вы отобедать не откажетесь?

- Почту за честь, - ответил Михаил.

- Софьюшка, дитя мое, тебя я не прошу с нами отобедать и быть хозяйкой вечера – думаю, что пережитое слишком тебя потрясло и тебе не хватит часа на отдых. Варвара и Татьяна о тебе позаботятся. Но если ты найдешь в себе силы, мы с Михаилом Федоровичем будем рады твоему присутствию.

Я была совершенно без сил, и всё же дала себе слово присутствовать на этом обеде.

***

Мне думается, что батюшка не ожидал увидеть меня «в парадной форме» – должно быть, он полагал, что я обиделась на него за незаслуженное наказание, и это действительно было так. Однако я не могла отказать себе в удовольствии побеседовать с тем, кого в своих мыслях нарекла Ангелом, а уж о том, чтобы полюбоваться его красотой и говорить нечего – ею я была пленена.

Одеваясь к обеду с помощью Татьяны, я думала о том, сколько барышень нашего городка завтра впадут в экзальтацию при виде Залесского – за всю жизнь я ни разу не поинтересовалась статистическими данными и не имела ни малейшего представления о том, сколько незамужних девиц моего возраста проживают в Пореченске. Были, конечно, мои бывшие одноклассницы из гимназии и другие девушки – их было довольно много, но я вдруг поняла, что почти все они уже повыходили замуж. Глядя в слегка тронутое патиной зеркало, я одернула себя и постаралась решительно настроиться на то, что Залесский мне интересен лишь в качестве новой персоны и возможного друга. Я знала его всего пару часов, однако, мне казалось, что это человек, с которым можно подружиться и не бояться доверить ему свои самые сокровенные тайны. Свою невероятную красоту он нес, казалось, с огромным и в то же время скромным достоинством. Я не слишком часто встречала очень уж красивых и в целом блестящих мужчин – все же жизнь в отдаленном уголке имела свои особенности, и общество здесь было самое минимальное. Мой отец зачем-то предостерегал меня, говоря, что иногда люди, осознающие собственную красоту, более ни о чем не могут думать, кроме того, как бы выгоднее ее продать первому же покупщику, и потому всегда твердил мне: хоть ты и красива, но знай, что ум важнее. С возрастом красота увядает – эта чаша не минет никого. Но ум проживет гораздо дольше красоты.

И я почему-то думала, что Залесский был из тех, кто тоже следовал этому правилу.

На обед я явилась в пышном закрытом платье из темного изумрудного бархата и с восхитительно уложенными волосами. Надо сказать, что моя дорогая Татьяна постаралась на славу, соорудив на моей голове приятный глазу Вавилон со спускающимися вниз закрученными локонами. Украшений у меня было не слишком много, к тому же, огромные каменья и прочие отблески роскоши мне не полагались по статусу, поскольку я не была замужней дамой, да и становиться ею не собиралась. Посему приходилось надевать свой извечный жемчуг и довольствоваться им. Впрочем, я на это не жаловалась.

Увидев меня во всем возможном и приличествующем ситуации блеске великолепия, отец одобрительно закивал, а Залесский, лучезарно улыбнувшись, предложил препроводить меня в столовую.

Обед начинался в дружеской обстановке – отец более не упоминал об инциденте с чаерезами и моем наказании, и мне иногда казалось, что он уже умудрился раскаяться в том, что назначил его. Варя и Татьяна, кажется, сраженные наповал красотой нашего гостя, то и дело мелькали у стола, и я подумала, что вижу их руки чаще, чем свои.

По счастью, в тот вечер у Вари оставались внушительные запасы приличных блюд, к тому же, она приготовила кое-что по рецептам из своей вездесущей «Новейшей стряпухи», добавив к ним изыски из недавно где-то обретенной ею книги «Полный кухмистер и кондитер, или русский гастроном». Постный стол был сытным именно благодаря Варе и ее умению извернуться и сделать так, чтобы союз грибов и картофеля порождал истинные шедевры. Вот и на сей раз мы узрели невероятное торжество ее таланта в виде разварных белых грибов, картофельных котлет с шинкованными грибами, грибной суп и грибной масляный пирог, а еще яблоки с вареньем «в кафтане», клюквенный кисель, барбарисное желе, и, конечно же, пирожки с картофелем и сладкой морковью.

Батюшка восседал во главе стола, по левую руку от него, как почетный гость нашего маленького семейства, находился Залесский, в свою очередь, сидевший по правую руку от меня. С самых первых минут он принялся очень галантно ухаживать. Теплота дома, магическим образом исполненные блюда Вари, свет свечей и, конечно, ухаживания Залесского совершенно разморили меня. Как и на обеде с Розановым, я поймала себя на мысли, что вижу окружающую меня обстановку будто сквозь тонкую туманную завесу. На этот раз морок прошел быстрее – как только Михаил обратился ко мне с каким-то совершенно обыденным вопросом. Я встрепенулась – пелена исчезла, и вместо нее передо мной было открытое и чистое лицо Залесского.

- Так вы учились в гимназии здесь, в Пореченске? – повторил Михаил, очевидно, осознав, что я не расслышала его вопроса.

- Училась и окончила ее с медалью, - кивнула я, - и хотела бы еще поучиться хоть чему-нибудь.

- Это единственный вопрос, по которому Софья у нас большая вольтерьянка, - улыбнувшись себе в усы, сказал отец, - по вопросам же политики моя дочь, с позволения сказать, сущий Бенкендорф в юбке.

- О, в детстве я знавал Александра Христофоровича! Прекрасный был человек, так что сравнение лестное, - воскликнул Михаил. Мне показалось, что усы отца взлетели вверх.

- Так вы были знакомы? – удивленно воскликнул батюшка.

- Батюшка мой имел честь быть с ним знакомым. Сам я из Москвы, а в Сибири не так уж давно. – Так что сравнение и вправду дивное, Софья Николаевна, - сказал он, в очередной раз одарив меня своей прекрасной улыбкой.

- Так вот оно что… - выдохнул отец, - я-то гадал… Ведь мне долго никого сюда отправлять не желали – должно быть, не слишком-то стремятся люди ехать в наш Пореченск. Сначала, правда, телеграфировали, обещали какого-то помощника… такого же престарелого, как я! – он расхохотался, - но тут явились вы со своим согласием. Что же заставило вас, дорогой Михаил Федорович, решиться на такую дальнюю экспедицию? Ведь от Ирбита до Пореченска, почитай…сколько, Софьюшка?

- Верст восемьсот, - ответила я.

- Восемьсот! И вы, такой, не побоюсь сказать, почти юный человек.

- Не так уж я и юн, - усмехнулся Залесский, - мне двадцать четыре года.

- Но все же! – отец продолжал убиваться так, будто молодость Михаила уже потеряна среди наших холодных лесов. – А что, - он вдруг слегка прищурился, и мне показалось, что в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на хитрость, - семья ваша вслед за вами приедет? Мне ведь о вас ничего не сообщили – всё второпях. Супруга, дети?

- Нет, пока, к большому сожалению, ни супруги, ни детей у меня нет. Придется обзаводиться всем этим богатством здесь, - с улыбкой ответил Михаил.

- Вот так-так! Далеко же вы забрались, - засмеялся батюшка, – ну да fortis fortuna adiuvat[3]. И всё же, как вышло, что вы здесь, в Сибири? Несколько дней назад был у нас на обеде Розанов, и вот он здесь оказался из-за семейных дел, а остался, потому как его всегда тянуло на восток страны, и в нем горит жажда исследований. А что же вас привело сюда?

Секунду стояла тишина. Мне показалось, что Ангел на миг помрачнел, словно тень какого-то горя легла на его безмятежное лицо.

- Во время недавнего восстания я видел много ужасного. Убитые священники в Западном крае, русские люди, которые сопротивлялись повстанцам… Один из моих близких друзей погиб в Польше при невыясненных обстоятельствах, и я узнал об этом лишь через несколько месяцев. Никто так и не понял, что именно с ним случилось. Знаю только, что он каким-то образом отстал от своего отряда и оказался в одном из поместий – там жили люди, которых потом сослали. Говорили, что хозяева поместья нашли его почти у входа – он был весь в крови. Кто это мог быть? Говорили, что еще три дня после этого он был жив, но так и не смог сказать ни слова. Врач, приехавший по просьбе ордината, не смог ему помочь. Хозяева были так добры, что успели привезти к нему православного священника, его исповедали, хотя говорить он не мог, и причастили, и похоронили его прямо в каплице фольварка! Хотел бы я поблагодарить этих людей… После того, как восстание закончилось, я решил, что хочу получить службу там, где наша страна только набирает свою силу. Решил, что хочу быть там, где нужно смотреть за порядком, где в особенности нужно ограждать людей от возможных бесчинств. Смелость или отчаяние, или какое другое чувство забросило меня в Сибирь? Но я здесь – и думаю, что всё не зря.

Мы с отцом молчали – внезапно перед нами открылась другая сторона этого веселого, полного жизни молодого человека. Трещали поленья в огромной изразцовой голландке в углу столовой, а за окном расстилался в бездонной темноте холодный поздний вечер.

- Я понимаю вас, Михаил Федорович, - осторожно начал отец, - я ведь и сам бывал в Польше, правда, в тридцатом году. Что творилось тогда! Повстанцы ведь не пощадили не то что наших, русских – даже своих поляков! Семь генералов – знаете ведь[4]. И ведь каковы истории их загубленных жизней – сами поляки, и почти все по молодости лет сражались за Костюшку, а потом – за Бонапарта, но жизнь-то отдали за Николая! Воистину неисповедимы пути Господни. А супруга несчастного генерала Гауке – Софья[5]! Возможно ли вообразить себе такое зверство, кем нужно быть, чтобы прийти к такому… Ведь это была женщина, и сколько у нее осталось детей!

Отец вздохнул и посмотрел куда-то в пустоту. Теперь молчали я и Михаил. Тени прошлого, истонченные другим миром призраки, проходили мимо нас, и мы видели их раны. Никого из тех несчастных людей я, конечно, не могла знать, но мне казалось, будто я вижу их – они встают передо мной, случайно или намеренно отдавшие свою жизнь за верность Государю, за принадлежность к какой-то семье… и даже просто так.

- Что ж… за вашего друга! – отец поднял бокал вина, - и за тысячи тех, кто погиб в борьбе против мятежников, погиб за наших государей – будь то матушка Екатерина или незабвенный государь Николай Павлович. Или ныне здравствующий Александр Николаевич!

Мы осушили свои бокалы – я не очень любила красное вино, но выпить пришлось. По телу вновь разлилось тепло, но уже не то, которое вводило меня в ступор и делало мир размытым, а совершенно физическое и понятное.

- А вы, Николай Михайлович, - вдруг начал Залесский, - я много слышал о вас от начальства в Ирбите, и знаю, что вы тоже участник восстания, но предыдущего. И слышал, что вы когда-то были большой путешественник.

- Ах, это! – отец неопределенно махнул рукой, - да, приходилось, знаете ли.

- И все те любопытные вещицы в вашем кабинете – из путешествий? – поинтересовался Михаил.

- Да, в том числе, - отец улыбнулся, - ему явно было приятно то, что Залесский отметил его замогильную коллекцию.

Как это было не заметить! Склянки, кости, какие-то чучела, урны и даже весьма странные или просто очень старые украшения – хотя отец не был против того, чтобы я изучала его коллекцию, к некоторым вещам я приближалась с опаской, веря в то, что в них осталось что-то от предыдущих событий… или владельцев, о которых я мало что знала. Несколько историй отец мне рассказал: например, что знаменитую кость ему подарила старая крестьянка где-то в Бранденбурге. Крестьянка звала себя «сорбкой», и потом отец объяснил мне, что сорбы – это славянский народ, который первым пришел на земли, где сейчас живут немцы. Почему крестьянка рассталась с драгоценной костью, которая позволяет человеку стать невидимым – отец и сам не знал. Саквояж с вещицами, с помощью которых можно поймать вампира, отец умудрился купить у какого-то пьяницы-англичанина, который уверял его, что саквояж ему помог ровно двенадцать раз. Возможно, это было правдой, поскольку все склянки в нем были початы, а маленькие осиновые колышки выглядели так, будто уже успели побывать в чьей-то груди. Хотя мне всегда думалось, что их надобно оставлять в вампирской плоти, а не складывать обратно в саквояж. Что ж, возможно, там, где жил этот англичанин, не росли осины, и ему приходилось быть прижимистым! А может быть, он слишком много пил. Украшения отец обычно покупал на каких-то аукционах – они, как правило, имели таинственную историю: загадочное исчезновение владелицы рубинового ожерелья или что-нибудь в таком роде. Но была одна история…

- Хотел полюбопытствовать вот о чем. Когда мы были в кабинете, внимание мое привлекла одна вещица. Я вспомнил о ней сейчас, с началом обеда, когда Софья Николаевна появилась в этом дивном платье изумрудного цвета, – он с улыбкой посмотрел на меня, - я видел одно кольцо – оно блеснуло в свете свечей, и показалось мне… знакомым? Я не знаю, почему, но это так. Оно из серебра и выглядит, как рыцарский шлем с тонкими прутьями забрала, за которыми светится этот темно-зеленый изумруд.

- Да, есть такая безделица… - вдруг посерьезнев, кивнул отец, - но история, с ней связанная, право, совершенно мне до сих пор не ясна. Я, в общем-то, и сам по сей день не разгадал ни природы этой вещи, ни ее свойств, ни тех обстоятельств, при которых она ко мне попала.

Я вздрогнула, потому что знала эту историю – отец рассказывал мне ее всего один раз. Он сидел в своем кабинете, глядя на это кольцо, лежащее в темной бархатной коробочке, и говорил. Это было давно, но я запомнила этот рассказ, как самый странный из всех, что мне приходилось слышать.

И я замерла, глядя на отца. Расскажет ли он Залесскому то, что поведал мне, или сохранит всё в тайне, на ходу придумав какую-нибудь забавную небылицу. Другие люди, бывавшие у нас, считали коллекцию отца позволительным для его статуса чудачеством, но многие были суеверны и старались не интересоваться подробностями.

И отец заговорил.

- Это было в тридцать первом году, во время восстания – тогда я был еще молод, таких же лет, как вы, и тогда у меня тоже еще не было семьи. Стояла ранняя весна, все деревья были голы, и выглядели неприветливо, и мы с отрядом шли по неровным гатям, пытаясь пройти через болота и грязь. Это было тяжело, поскольку мы уже несколько дней преследовали повстанцев, но никак не могли нагнать их, а остановиться, как назло, было негде. Несколько раз мы заходили в крестьянские дома, лишь для того, чтобы напиться воды, но останавливаться на ночлег у крестьян подолгу не могли. Мы решили, что нужно добрести, наконец, до какого-нибудь фольварка – хозяином, конечно, мог быть кто угодно: повстанец или лоялист, но выбирать бы не пришлось ни нам, ни ему. И вот, однажды под покровом ночи, когда ветер завывал особенно сильно, и мы уже вконец выбились из сил, из-за густого леса показался дом. Ей-богу, он восставал из тумана, словно замок Отранто из книги Уолпола[6] - совершенно мрачный огромный дом, и при близком рассмотрении – совсем покинутый. Тут и там виднелись следы запустения – выбитые окна, прорехи в крыше, обветшалые двери – словом, ясно было, что здесь давно никто не живет, хотя над входом ясно был виден герб: как принято у поляков то была голова рыцаря в забрале и какие-то неизвестные символы – разгадать фамилию владельцев по гербу ни я, ни мои сослуживцы не могли. Мы не знали, кто владел этими землями, поскольку к тому моменту совсем заплутали и выбились из сил, к тому же, в дождях и туманах некоторые из нас простудились и чувствовали себя неважно. Но все же, даже такое обиталище было лучше, чем ничего, и мы решили остаться. Будь что будет! Да…будь что будет!

И вот, мы решили заночевать в первом этаже – нашли место, не тронутое водой из дыр в кровле, довольно сухое, но не такое уж и теплое – в большой зале возле камина, который сумели разжечь. После этого, конечно, стало намного лучше – весело трещал хворост, над ним поднимались искры, и нам становилось заметно легче. Тепло разлилось по телам, и я в какой-то миг испугался, что мы можем лишиться нашего привычного спутника – бдительности. Так и вышло.

Все мои товарищи по отряду уснули, а я, как человек, с самого детства не могший притерпеться к раннему сну и раннему же пробуждению, всё никак не засыпал, хотя и я чувствовал, что меня клонит ко сну. Уже в полудреме, должно быть, в третьем часу ночи, я услышал странный звук сверху, со второго этажа – был то кашель, хрип или что-то еще – я так и не понял, но звук этот определенно исходил откуда-то сверху.

Молодость и безрассудство! Только юнец бросится туда, где всё темно и непонятно, чтобы увидеть, что кроется во мгле. И я стал подниматься вверх по лестнице – ступени, конечно, скрипели – а как иначе! – и то, что там, в глубине этажа может скрываться какая-то опасность, я понял уже довольно поздно – когда шел по длинному коридору, ища источник звука. Везде, в каждом углу дома было видно запустение, словно последние несколько лет в нем не то что никто не жил – не появлялся. Но все же я шел, осторожно, тихо, прислушиваясь и держась за саблю. И вот, в какой-то момент я увидел справа от себя тонкую полосу приглушенного янтарного света. Оцепенев от страха, я остановился и стал думать, может ли там быть кто-то живой при всех тех признаках, что выдавали покинутость дома.

Тяжелый и глухой старческий голос поляка прошипел из глубины покоев:

- Я слышу вас. Войдите.

Как в тот момент мне сделалось страшно! Но все же я отворил дверь и увидел за ней следующую картину: в высоком, поеденном молью вольтеровском кресле сидел в бархатном винном халате старый пан с вислыми усами. Он был похож на труменные[7]портреты всех этих подчаших и гетманов коронных, словом, весь его облик был далеко не нашей моды. Войдя, я остановился, не зная, что делать дальше. Покои этого пана, в отличие от всего остального дома, были похожи на обжитое помещение, на столе у него громоздились старинные книги в кожаных переплетах, стоял огромный подсвечник, по стенам горели канделябры. Руки его были испачканы чернилами, в правой он держал перо, уже порядком потрепанное, а на коленях была тетрадь, исписанная мелким почерком и изрисованная какими-то схемами, символами и знаками.

- Вы ищете повстанцев, - утвердительно произнес он, все еще не глядя на меня, - но их здесь нет и не может быть. У меня нет ни одного сына, который мог бы уйти к инсургентам, ни одной дочери, которая могла бы выйти за инсургента, и сам я с ними никак не связан.

- В таком случае мы просим предоставить нам одну комнату для ночлега. Мой отряд забрел сюда, поскольку мы думали, что дом пустует, но я услышал звук, и оказалось, что…

- Что здесь есть кто-то живой. Что ж, оставайтесь, сколько угодно, - усмехнулся старик. Кожа его была даже не бледной, а желтоватой, словно восковой, и мне пришло в голову, что он может быть болен.

- Благодарю, - я слегка склонил голову, - быть может, вам нужна какая-то помощь?

- Помощь? – спросил он, и тут в его голове отчетливо послышался акцент. Он снова усмехнулся и как-то вдруг резко и неожиданно взмахнул левой рукой – на ней в свете свечей сверкнул темный изумруд в этом самом кольце. Он повернулся ко мне – его глаза были очень темного цвета, в полумраке совсем черные, и в них светилось безумие. Я слегка отшатнулся.

- Мне уже ничем не помочь, - выдохнул он, глядя на меня, - а вот вас мне жаль.

Он отвернулся и уставился в свою тетрадь, водя по страницам чуть трясущимися иссохшими пальцами. Я постоял еще немного, но более хозяин дома никак не реагировал за меня, и я решил спуститься вниз.

Отряд мой спал, в зале было тихо – слышно лишь потрескивание хвороста и поленьев и камине и сопение моих друзей. После встречи с явно безумным хозяином мне хотелось выехать из поместья как можно скорее, но нужно было отдохнуть, высушиться и хоть немного обогреться. Я расстелил шинель неподалеку от очага, помолился и устроился на ночь, глядя на высокий потолок, весь в трещинах и потеках.

Я не заметил, как уснул, но помню, что во сне мне было душно и плохо, словно кто-то сел мне на грудь и душил. В детстве у меня была няня крестьянка, и она говорила, что это бывает, если заночевать в новом доме – тогда якобы приходит домовой и начинает тебя душить. От этого я проснулся – не знаю, сколько времени прошло, но за конами все еще стояла темная ночь. Сначала я, признаться, и правда подумал на домового – что еще может прийти в голову? Но никакого домового, который, как рассказывают старухи, появляется в виде пушистого шара, и в помине не было. Тогда я встал, чтобы найти флягу с водой и напиться, но тут взгляд мой упал на лестницу, которая совершенно ничем не освещалась – поленья в камине уже тлели, хотя тепло еще не совсем ушло.

На лестнице стоял хозяин дома. В левой руке он держал все то же перо, но кольца на ней на этот раз не было. Я, было, махнул ему рукой, но он, зло и страшно ощерившись, погрозил мне и в одно мгновение скрылся в темноте коридора. В то мгновение все мои внутренности сжались в тугой и тяжелый клубок, и я почувствовал, как к горлу подступает отвратительная тошнота, словно бы я съел ядовитые грибы, которые, к тому же, еще и были поедены червями. От этого ужасного ощущения меня согнуло пополам, голова кружилась и болела, волна жара сменялась холодом, а уж о боли в животе я не говорю. Мне казалось, что если я дам волю этой тошноте, то меня вывернет, словно шерстяной чулок – и от этого я умру. Я закрыл глаза, схватился за перила лестницы и, с трудом подавив крик, боясь разбудить товарищей, дождался, пока схлынет очередной виток тошноты и взбежал по лестнице.

Не знаю, что вело меня! Я вскочил на лестницу и побежал за ним, желая узнать, что же его так разозлило. Но его уже не было в коридоре – там было тихо, так, словно никто из него и не выходил. Я увидел все ту же знакомую полосу света изпокоев и, войдя туда, застал хозяина всё в том же положении, что и в первый мой визит к нему. Он сидел, держа в правой руке перо, а на левой сверкало все то же кольцо.

- Не спится вам? – спросил он, медленно поворачивая ко мне голову.

- Вам, как я вижу, тоже, - ответил я, - что мы вам сделали, раз вы встали только ради того, чтобы показать мне кулак и скрыться во тьме? Ведь мы вас попросили лишь о ночлеге.

Хозяин, застыв, словно в ужасе, долго смотрел на меня. Я весь похолодел, совсем не понимая, что происходит – мне захотелось тотчас же сойти вниз, поднять свой отряд и выехать в ночь, в дождь и на болота, - куда угодно, лишь бы не оставаться ни минуты в этом странном и страшном доме.

- В какой же руке я держал перо? – вдруг спросил он.

Мне вспомнились его силуэт, и злое лицо, и перо в левой руке и то, что на ней не было кольца, которое теперь снова было на своем месте.

- В левой, - ответил я тихо.

Тут старик медленно поднялся и подошел ко мне так близко, что я чувствовал его дыхание. Ходил он еле-еле, стоял еще хуже, но все же держался. Он снял с руки кольцо и, схватив мою ладонь, положил его на нее, а затем до боли сжал ее в кулак.

- Я сам не знаю, как он появился. Только он всё ходит и ходит за мной и вместо меня. Ходит и ходит. Я – это он, но он – это не я. Мог ли я случайно разгадать какой-то шифр? Зачем он здесь! А ты… ты совсем ничего не знаешь о нем, и, значит, не сможешь его вызвать. Уходите! Уходите сию же минуту!

Я попытался отдать ему кольцо, но в ответ он всё так же больно сжимал мою ладонь в кулак и не давал возвратить драгоценность.

Тогда я в последний раз взглянул на него, повернулся и, выбравшись из комнаты, быстро сошел вниз, а затем разбудил отряд, объяснив им, что оставаться небезопасно, и через четверть часа мы уже покидали дом.

Когда мы отъехали приблизительно на четверть версты, то поняли, что за нашими спинами светится какое-то зарево. Я подумал было, что это занимается рассвет, и что день будет теплым и солнечным, но, обернувшись, мы обнаружили, что дом старика горит – языки пламени вырывались из нескольких окон, огонь с бешеной скоростью пожирал дерево, освещая всё вокруг: и лежащую перед нами мокрую дорогу, и лес, и вычерчивая внутри дома силуэт старика. Мы бросились туда, но было уже слишком поздно. Так в моих руках и оказалась эта странная вещь – без объяснений, без истории и без понимания того, что мне довелось видеть в ту холодную ночь. И еще одна странная деталь, хотя… быть может, она совершенно случайна. Позже я обнаружил, что исчезло одно из писем моей матери, которое лежало в моей шинели. Не знаю, почему, но это мне запомнилось, и очень долго беспокоило меня – до тех пор, пока я не оказался дома, найдя матушку живой и здоровой.

***

Дом погрузился в синий сумрак ночи. Я лежала в своей постели с давно уже остывшей под перинами грелкой, дремала, но окончательно уснуть никак не могла и вертелась, словно картинки в раешной коробке. День был таким, что событий его хватило бы, пожалуй, на год. Я видела подступающие к окнами тени деревьев, и мне виделись чаерезы – на этот раз они добирались до меня, и я видела и чувствовала собственную горячую кровь, а тело жгло от страшной боли. Старая гадалка хватала меня за руку, предсказывая бесчисленные мучения, я оборачивалась, ища помощи, но ни Розанова, ни Госи рядом не было. Цыганский шатер вдруг начинал сжиматься вокруг меня, я искала выход и не могла его найти, пока вдруг чья-то сильная рука не вырвала меня из этого огромного кокона.

Я проснулась, помня, что последним, увиденным мной в полудреме, было лицо Залесского, освещаемое лучом керосинового фонаря. Какой уж тут сон – от страха отвратительно застучали зубы, и стало холодно. Пришлось встать с постели, чтобы найти теплый капот. Одевшись, я снова опустилась на постель, обхватив себя руками и пытаясь унять дрожь.

Я вспомнила Михаила – почему именно он привиделся мне в конце? Мне было понятно, что уверять себя в безразличии к нему невозможно. Он не мог не нравиться, потому что в нем было всё: ангельская красота, учтивость и мужество. Конечно, я была восхищена.

Часы показывали без четверти три ночи. Я поняла, что не могу уснуть, хотя всё мое тело изнемогало от усталости. Только сейчас я почувствовала боль в спине – похоже, падая из саней, я ударилась именно ей. Боль была не слишком сильной, однако, приятного было мало. Вот бы сейчас Розанова с какими-нибудь каплями или припарками! Однако звать доброго друга, и без того пережившего за этот длинный день немало трудностей, из-за синяка на спине я совсем не собиралась – боль могла и подождать до утра. Что ж, если отец и запретил мне выходить из дома, то о том, что ко мне не могут приходить друзья, речи не было, а это значит, что я могу передать им весточку и пригласить их к себе. Я задумалась, насколько уместным будет отправить приглашение Маргарите, учитывая то, что мой отец является земским исправником, который ведет наблюдение за ссыльными.

Все эти мысли в моей голове стали подобием пчелиного роя – внутри стоял гул, и, чтобы унять его, я решила отправиться на прогулку по дому, думая, что все уже спят.

Однако это было не так – проходя мимо отцовского кабинета, я увидела, как из-под закрытой двери пробивается тонкая полоса света, так что, либо отец снова уселся за позднюю работу с бумагами, либо так и уснул в кресле. Его возраст был уже довольно почтенным, и, хотя в свои шестьдесят лет он был крепок и подвижен, я все же иногда боялась за него.

Я трижды постучала в дверь, а затем осторожно толкнула ее. Отец сидел, облокотившись на стол, все в той же одежде, что и за обедом, лишь слегка расстегнув узкий ворот. Мне показалось, что он бледен.

- Не можешь уснуть? – спросила я.

Он слегка вздрогнул, не мигая, посмотрел на меня, а затем, придя в себя, выдохнул:

- Софьюшка. Что-то случилось?

- Я увидела свет и решила, что нужно проверить тебя. Думаю, что пора бы уже и честь знать. День был длинным и тревожным, а час уже поздний настолько, что скоро станет ранним.

- Твоя правда, - он слегка улыбнулся, проведя рукой по столу, и только тут я заметила, что перед ним лежит в бархатном футляре все то же изумрудное кольцо, о котором он поведал Залесскому и мне.