Эти двое зашли в подъезд, и меня прорвало. Чуть не захлебнулся от жуткой злобы и ненависти. Хотелось заорать. А лучше с кем-нибудь подраться. Я потерял контроль и, оглядевшись, нет ли кого поблизости, спустил всю свою ярость, помочившись на бампер «Ягуара». Дал дёру как страус, добежал до самого бульвара и поехал домой.
– Дима, где ты был? – Первое, что я услышал, перешагнув порог дома. – Я вся изнервничалась. Звонила Толику, он сказал, что вы сегодня не играете. Что у тебя с телефоном?!
– Я гулял, мам, – ответил сухо.
– Любопытно. Я выходила, тебя во дворе не было. Так что у тебя с телефоном случилось?
– Ничего. Я в центр ездил. Наверное, в метро не ловил.
– Не рано ли ты стал ездить? Не дай бог…
– Нет, я уже не маленький, сколько повторять? – перебил её.
– Дима-Дима… Снова огрызаешься. Когда ж соблаговолишь простить?
Мои приёмные родители не заслуживали такого отношения. Маме приходилось сносить мои капризы, забастовки. Я бунтовал против всего мира, всё ещё не мог ему простить. Мне было всего двенадцать, но очень хотелось стать взрослым, поэтому ненавидел, когда меня пытались воспитывать. За минувший год жизни в этой семье я больше не мог доверять родителям. Между нами возникли границы, всё стало слишком официальным. У мамы не получалось общаться со мной так, как мне бы теперь хотелось: так же непринуждённо, немного дерзко, как это делала Регина. Без всякой показной жалости, сюсюканья и чувства вины. Просто и легко.
– Я пошёл к себе, уроки надо делать.
Следом явилась мама. Наверное, поговорить. Её психологи так научили: «Общайтесь с детьми на равных. Проговаривайте все обиды, чтобы не было недопонимания». И вот она села на кровать и несколько секунд молчала, разглядывая мой профиль.
– Дим, я за тебя переживаю.
– Не из-за чего, мам. Я не сбегу, обещаю.
– Ты ездишь куда-то один, нам с папой не рассказываешь. Я очень боюсь, как бы ты не попал в беду.
– Я уже там был, – снова огрызнулся я, не отрывая взгляд от монитора компьютера.
– Дим… Сколько ещё ты будешь нас казнить? Мы хотим, чтобы ты был счастлив. Хотим дать тебе всё самое лучшее.
Я сопел от раздражения, еле сдерживаясь.
– Мама, у меня всё хорошо, я всем доволен. И мне нужно домашку делать, – отчеканил я, отложив компьютерную мышь и схватив с пола рюкзак.
Она поднялась, расстроенная моей холодностью.
– Поди поешь хоть…
Таким было моё общение с мамой. С папой мы контактировали ещё меньше. Он держался отстранённо и даже не мог сообразить, что мне подарить на день рождения. Ну уж точно не машинку на радиоуправлении и рыжего зайца на молнии, набитого конфетами. Я, походу, в его глазах всё ещё был воспитанником ясельной группы. Великая мука разговаривать с ними так, как они того хотели, слушаться в пределах своих сил и подчиняться только для вида. Открыться, полюбить, впустить в сердце – уже не мог.
Мир за забором детского дома показал себя с лучшей стороны: щедрой и дружелюбной. Он широко распахнул двери, доверчиво протянув ключи от разных тайн, а я продолжал реагировать на всё с привычной враждебностью, не сумев перестроиться с бледно-зелёных стен на жизнь со множеством оттенков. И считал, что меня может понять только такой же израненный душой человек, который знает, каково это – быть обманутым, брошенным, не помнящим своего родства.
2
Я увидел Регину, и что дальше? Жизнь потекла в прежнем русле: учёба в школе, тренировки в секции карате, футбол, компьютерные игры. Но во всём, что я делал, появился налёт неудовлетворённости и даже ненависти. Я становился раздражительным и всё более подозрительным. Что-то внутри закипало и не находило выхода. Остро реагировал на родительские упрёки, даже самые невинные. Например, мама сделала замечание не шлёпать по квартире в уличной обуви, я же в ответ выкрикнул:
– Не нравится – сдайте меня обратно!
В другой раз у мамы болела голова, и она попросила, чтобы я убавил звук телевизора. И в ответ получила грубость:
– Зачем вы меня вообще усыновили?!
Сколько же им ещё терпеть мой характер!
Так продолжалось до весны, почти полгода. Я всё больше закрывался в себе, всё реже шёл на контакт. Из комнаты высовывался не часто. Только поесть, в туалет или по прямой до входной двери и на улицу. По учёбе сильно отставал. Контрольные по математике даже не пытался решать. Сидел весь урок с пустым листом, его же и сдавал. Обратно получал свой же пустой лист с огромной алой, как пощёчина, единицей в правом углу.
И вот однажды я полез разобрать нижний ящик стола. Там у меня складировалась всякая мелочёвка, которую кидал туда при уборке комнаты, как в мусорный бак. И наткнулся на украденный медальон. Тот самый, с женским лицом. Похожий на старинную монету, почерневший. У женщины, изображённой на нём, руки были сложены в молитвенном жесте, взор устремлён вниз, лицо – как у Лары: красивое, грустное, совсем не доброе. Семь мечей пронзили её грудь. На обратной стороне – надпись на неизвестном языке.
Разглядывая его, я вдруг понял, кому могу открыться и кто сумеет помочь. Мне нужна была она – Регина. И тут всё стало предельно ясным. Главная причина моих несчастий в том, что я нахожусь в чужой семье, не с теми людьми. Это не мой дом, не моя родня, не моя дорога. Ведь не просто так судьба свела меня с Региной, и мне бы очень хотелось жить у неё. Она – моя Лара. Она всё поймёт, ей можно доверять, она была в моей шкуре и знает, каково это – быть изгоем в собственных глазах. Конечно же, в силу возраста Регину я рассматривал как своё личное спасение, совершенно не интересуясь её проблемами, тревогами, её историей жизни. Я думал только о себе.
Из глубины души (или дурной головы) снова всплыло желание отправиться в центр, потоптаться у дома и немножко понаблюдать за её жизнью, чтобы понять, есть ли там место для меня.
В город пришла весна: удлинился световой день, появилась зелень, потеплело. Люди стали чаще смотреть по сторонам. Меня совершенно не устраивало такое положение вещей. Ведь приезжать к ней я мог только днём, чтобы не скандалить с родителями, и был тут как на арене цирка – весь на виду. А я не хотел светиться до той поры, пока не удостоверюсь, что она меня не прогонит. Иначе позора не пережить.
Приезжал через день. Садился на лавку, натягивал кепку или капюшон толстовки, стараясь быть незаметным, и наблюдал. Это был приятный повод покурить вдали от родителей. За то время, которое уходило у меня на обратную дорогу, запах сигарет выветривался полностью, как мне казалось.
В свой четвёртый приезд наконец увидел её. Регина вышла из дома где-то около шести вечера. Её было невозможно не заметить. Яркая, разодетая – всё в ней было чересчур: макияж, завитые кольцами, залитые лаком, не естественно блестящие волосы, высокий каблук, короткая юбка, ножки напоказ. Со здоровенной сумкой-портпледом и чемоданчиком в руках. Когда Регина вышла со двора, я тихонько последовал за ней. Но, выйдя в переулок, получил облом – моя Лара села в такси и скрылась из виду.
В следующий раз я специально приехал к пяти часам, но, прождав почти до семи, уехал ни с чем. Дома безбожно врал, что хожу на занятия по карате или гуляю с одноклассниками, но ложь скоро вскрылась. Мне уже нечем было оправдываться, и я просто начинал орать в ответ на попытки родителей разузнать, где я шляюсь после школы. Папа как-то раз надумал поговорить со мной по-мужски, как он выразился. Но его мягкий характер, его податливость, бесконфликтность раззадоривали ещё сильнее, и я забывался, дерзил в открытую. Как же они меня тогда раздражали!
– Сына, давай откровенно, начистоту? Мне-то ты можешь доверять? Я понимаешь, такое дело… взросление… маме не всё расскажешь, – он перешёл на пониженный тон, спустился почти до шёпота. – Где ты бываешь по вечерам?
– Езжу гулять! Что тут непонятного?
– Куда позволь спросить?
– Вы хотите меня контролировать! Вы хотите меня запереть, как хомяка в клетке! – взъярился я. Думал, что если буду кричать, то до родителей наконец дойдёт и они оставят меня в покое.
– Опять повышаешь голос. Только и слышу, что твои оры.
– Потому что вы меня уже задрали! Дайте мне жить!
И только когда за папой или за мамой закрывалась дверь, и я оставался в комнате один, наступало облегчение. Но ненадолго. Наползала духота. Становилось трудно дышать. Если захлопывалась дверь, я бежал распахивать окно. В моём мире только так. Мне срочно нужно было освободиться от всего, что накипело, душило, довлело надо мной. Нужен был свежий воздух. И вот однажды, когда мне стало совсем невыносимо, после очередной ссоры с родителями, я убежал из дома. Был уже вечер, и, естественно, меня понесло в центр.
Я твёрдо решил вернуться к Регине и всё ей рассказать: что не люблю свою приёмную семью, что мне там плохо, что не верю родителям и хочу вырваться на свободу, снова сбежать. Сказать всё это в надежде, что она пожалеет и предложит свой кров. Примет – хорошо, нет – плевать, останусь на улице. А ещё мне придавали смелости её слова, сказанные перед тем, как меня забрали: «Обязательно приходи, когда тебя усыновят, и поделись, как ты счастлив». Нет, блин, я несчастлив! Это всё не моё!
Я приехал к знакомому дому, смело вошёл в подъезд, поднялся на третий этаж, и… у меня подкосились ноги. Что сказать? «Привет, помнишь ли ты меня, оборванца-засранца?» И представилось такое зрелище: Регина открывает дверь, смотрит на меня и… не узнаёт! А ещё хлеще, если узнает и в лицо рассмеётся! «Опять ты? Зачем притащился?» И что ей ответить? «Усыновите бедного Димочку?» Глупо! Какой же идиот! Сгорая от стыда, я бросился обратно и внизу налетел на входящую в подъезд Регину.
– Куда ты несёшься, придурочный?
– Простите! – пролепетал я, опуская голову, чтобы она не узнала.
– А ну, стой! Сумку мою подними. Поживее!
Я потянулся за сумкой – это был пакет-майка с продуктами, и в этот момент произошло самое страшное: у него оборвалась ручка, и часть содержимого рассыпалось по полу. Послышался звук бьющегося стекла. У меня перехватило дыхание.
– Регина, прости! – выпалил я и тут же замер.
Она удивлённо посмотрела на меня:
– Личико подними.
– Чего?
– Лицо, говорю, подними, глухомань.
– Здрасьте, – я виновато улыбнулся.
– Охренеть! Кого я вижу… Димка, ты, что ли?
Опять эти насмешливые губы.
– Неужели второй раз сбежал из детдома?
– Нет. Меня усыновили.
– О-о-о, вот это да. Поздравляю. А здесь тогда что забыл?
– Гуляю. – «Провалиться мне сквозь землю!»
– Ну просто милота. В подъезде, что ли? – продолжила расспросы Регина.
– Да… Нет!
– Ясно, – она рассматривала меня и вся светилась. – Как ты вырос, охренеть! Ну пойдём, чаем, что ли, угощу. Только на часок, а то мне ещё по делам надо.
Я собрал рассыпавшиеся продукты и поднял бутылку, которая, к счастью, не разбилась.
– И как тебе в семье? Место у подушечки и лоток в ванной выделили? – Регина засмеялась.
– Что?
– Прижился, говорю? – спросила она, чуть обернувшись, когда мы уже поднимались по лестнице.
– Нет.
– А что так?
– Да так… не знаю…
Мы подошли к двери, я затрепетал. Регина вставила ключ в замок. Внутри меня встретил всё тот же запах стен, впитавших дым сигарет, и жизнь, по которой, как и ожидалось, я сильно скучал.
– Так ты что теперь, обратно в детдом вернёшься? Сбежишь из семьи? Может, ты просто бегун по жизни? – снова усмехнулась она.
– Нет. Не знаю.
– Слушай, Димка, мне очень жаль, что семья тебе не зашла, но хочешь житейский совет? Такой большой и жирнющий?
– Какой?
– Делай вид, что тебя всё устраивает. Прямо всё-всё-всё. Как будто ты всё обожаешь там. И благодарен по гроб жизни. Просто будь похитрее. Понимаешь? Меня это всегда выручало.
– Ну… – протянул я.
И снова я сидел на этой кухне, пил чай с бутербродами, а Регина пристроилась у окна, курила и насмешливо смотрела на меня.
– У нас с тобой, конечно, удивительные встречи. Вот честно, даже сейчас. Ты ведь мог прийти позже или уйти раньше. И мне жутко приятно, что ты меня не забываешь. – Она сделала затяжку и, слегка задрав голову, долго и заразительно выпускала дым. – Будь ты постарше… Ух! Я решила бы, что это судьба. А ты не смотри на меня так! Не дорос ещё.
Регина засмеялась. Её слова про судьбу застряли в моём горле, как рыбья кость. Я умолял глазами: «Догадайся же, чего я хочу!»
– Только не вздумай курить. Потом не бросишь. Мне даже Аллен Карр1 не помог.
– Регина, можно мне иногда сюда приходить, видеться с тобой? Я был бы очень счастлив, – бодрым и вежливым голосом заговорил я.
Она усмехнулась:
– Поклонничка себе нажила… Вот честно, ты же меня совершенно не знаешь. Хотя если тебе не с кем поболтать и нет друзей, то приходи, валяй, по миру гуляй. Только заранее звони, а лучше пиши. Телефон-то тебе выдали?
Я достал из кармана мобильный и записал её номер.
– А миску?
– Чего?
– Пиши, говорю… Буду ждать звонка, как Папу Римского, – подмигнула Регина и рассмеялась.
Мы ещё немного пообщались. Регина расспрашивала про мою семью, про занятия в школе. При этом она всё посмеивалась и шутила. Потом я уехал домой, пообещав, что буду хитрее и постараюсь наладить отношения с приёмными родителями.
Так моя жизнь наполнилась кратковременным счастьем. Я был окрылён и слишком проникся своей мечтой.
3
С того дня минуло две недели, в течение которых я не отваживался написать Регине. Как только возникало желание, накатывал такой страх, что я чуть в обморок не падал от волнения. Даже сердце болеть начинало. А ещё я чувствовал, что с ней нельзя наглеть. Должно пройти время.
Наконец собрался с духом и написал. И тут же сунул телефон под подушку и выбежал из комнаты. Долго сидел в родительской спальне, щёлкал каналы на телевизоре, боясь вернуться к себе, – а вдруг меня там ждёт ответ?
«Регина, привет, когда можно прийти в гости?»
«Завтра днём можешь. С часу до пяти».
С удовольствием прогулял последний урок в школе. И помчался на крыльях света к своей Ларе, совершенно не осознавая для чего. Без цели, без какого-либо плана. Просто хотел увидеться и наговориться. И с этого дня всё остальное перестало существовать: плохие оценки, замечания, скандалы с родителями, дворовые разборки с пацанами. Меня переполняло ощущение того, что я не одинок, что есть человек, которому можно доверять, уже почти родной, самый близкий на свете.
Регина встретила меня всё с той же ироничной, но доброй улыбкой.
– Заходи, приёмыш. Будь как дома. Только я забыла предупредить, чтобы ты не позже двух приходил, в пять я уже на работу сваливаю. А сейчас собираться буду. О-о-очень долго. Придётся привыкнуть. У меня всегда так. Тягомотина, правда? – Сегодня её эмоции били через край, как будто она была пьяна.
– Может, мне… того?.. Уйти?
