– Что, стесняешься, что ли? – послышался смешок.
Я бодро скинул одеяло, попытался изобразить улыбку. Получилось кривенько.
– Ну и рожу скорчил! Ладно, – махнула рукой Регина и вышла из комнаты. – На кухню потом топай.
Сегодня Лара была другой. В махровом халате, без косметики, вся такая домашняя. Своя. Как старшая сестра. Она была моложе наших воспитателей, намного моложе. Лара… Я назвал её так, потому что это было моё самое любимое имя. Из фильма про расхитительницу гробниц.
Придя на кухню, залез на вчерашний уродский стул и размышлял, куда бы себя деть. Я в чужом доме, со взрослым человеком, которого не знаю (слава богу, не с мужиком, хотя педофилами, наверное, бывают и тётки?). Ищу взглядом что-нибудь интересное, чем можно себя занять и больше не трусить, не придумывать байки, не вспоминать страшилки. Вот, к примеру, бокалы на полке за стеклом, всего семь штук. А вон деревянный ящик на стене. С множеством отделений. В нём стоят тридцать четыре пузырька с лаком для ногтей. На полу у холодильника пылятся две пустые бутылки… Из-под чего?
– Налетай, – пригласила Регина, поставив передо мной тарелку с завтраком. – Какао налить?
– Спасибо, можно, – скромно ответил я, косясь в тарелку и разглядывая, что мне там положили.
Регина сделала мне какао, себе – кофе и тоже присела. Я решил вести себя ещё скромнее: убрал локти со стола, вытер салфеткой рот.
– Знаешь, когда я была мелкой, отец притащил с улицы котёнка. Он был такой дохленький, рыженький. Тут же забился под кровать и до самой ночи не вылазил. Даже пожрать. Молоко ему ставили – ни гу-гу. А ночью начал пищать, жалобно так, спать не давал. Я, наверное, больше всех за него переживала, боялась, что с голоду подохнет. Сутки он не ел у нас. Таня уже давай орать на отца: «Зачем ты его сюда приволок?!» Думали, хана ему. Не жрёт, прячется… Наверное, болен был. Папаша решил его обратно отнести. На помойку. Я реву: «Не надо, я его выхожу!» Короче… к чему я тебе всё это рассказываю? Прикинь, этот засранец выжил. Всё нормально было. Сначала скромнягой заделался. Спал под кроватью, по квартире перемещался как мышь, короткими перебежками. Потом всё смелее и смелее. А потом вырос в такого наглеца! С кровати не согнать. Со мной всегда дрых, у подушечки, царская морда. Я его Клопом назвала, или Клоповским. Потому что вечно вонючий был. Мы его не кастрировали. В общем, вот честно, ты мне сейчас напомнил моего кота, когда он мелким был. Такой же скромняга. А потом чего ждать? – заключила она с хищной улыбкой. Снова показались её маленькие клычки и печальная тень первых морщинок.
Я молчал. Думал: «Ни фига себе, клопом меня ещё никто не называл! Вонючий, говорит…»
– Испуганный, скромный, жалкий. Хорошенький такой… Жаль, не могу тебя усыновить.
Я подавился какао и, откашливаясь, спросил:
– Ты говорила, что тоже из детдома?
– Да, но я там не с детства была. В десять лет загремела. Постучать?.. У меня мама умерла, а папаша придурком оказался. Танька – его вторая жена, конченая сучка. Она мне не мать была.
– А-а… – протянул я, раскрасневшись от кашля.
– Папаша меня вроде любил. Наверное… А я – бабулю… Так себе время было. Девяностые. – Регина будто задумалась, сидя на высоком стуле, закинув ногу на ногу. Её взгляд упёрся в пол, прошёл сквозь него и где-то там нащупал картины прошлого.
Я молчал. Через пару минут Регина очнулась и ударила ладонью по столешнице:
– Валяй, теперь твоя очередь! Поговорим за жизнь. Только честно. Как сбежал, как сюда добрался?
– Я после завтрака сбежал, когда у нас уроки начались. Когда мы все вместе собираемся, то больше смотрят за теми, кто в классе, а я отпросился в туалет. Там через окно выбрался на крышу первого этажа, спрыгнул вниз, пролез через дыру в заборе, потом долго шёл. Я, кстати, не знал, смогу ли спрыгнуть, там высоко, у нас только старшаки там вылазят.
– Ого.
– Да! – обрадовался я. – Потом оказался на остановке, сел в автобус, вышел, где много народу сходило. Там метро и поезда ещё стучали, – я щедро жестикулировал. – Сел в метро и вышел на остановке, когда Пушкина услышал. Я его хорошо знаю, мы в прошлом году сказку по нему ставили. – И замолчал, сосредоточившись на кружке с какао.
– Ясно. И что, не страшно было?
– Ну так…
– Ну а зачем вообще сбежал? Маму решил поискать?
– Нет. Не знаю… – ответил я и опустил голову. Взгрустнулось.
– Ты, скорее всего, в Люберцах был.
– Да! – подтвердил я радостно.
– Это далеко, я тебя туда не повезу. Сюда ментов вызову.
«Не хочу… Не хочу…» – крутилось в башке.
– А про свою маму что-нибудь знаешь?
– Нет.
– Может, оно и лучше. – Регина уставилась в окно. На небе собиралась гроза. Повеяло прохладой.
– Почему? – глухо отозвался я.
– По кочану! Потому что иногда лучше не лезть туда, куда не просят! Ты же не знаешь, почему она тебя кинула? Чаще это нарики или алкашки, реже – нормальные девчата, но фиг знает, по каким обстоятельствам детьми разбрасываются. Может, нищенки, денег заработать не могут, или изнасилованные, а абортироваться страшно. Да блин! Лучше не знать правды, вот честно. Никогда не простишь. Всю жизнь будешь ненавидеть.
Я внимательно слушал.
– Но, если прям очень хочешь найти свою маму, тебе лучше в детдоме торчать. Так у тебя больше шансов, что она тебя сама отыщет. Может, и не родная. Хуже, если приёмная. У них терпения нет с чужими детьми возиться. Берут, потом истерят. А то и прибить могут. Мне вот некого было ждать, я знала, что мамы нет, – закончила Регина, тяжко вздохнув.
Повисло молчание. Лара пила кофе. Я сидел над пустой кружкой. И едва не плакал. За окном громыхнуло.
– Всё равно не хочу возвращаться.
– Надо, чтобы тебя кто-нибудь хороший усыновил.
– Вы?.. Я бы хотел!
Регина оторопела. Её глаза расширились, заблестели, будто в них игривым огоньком отразился свет фонаря.
– Щаз-з-з! Мне работа не позволяет. Я сама себе не принадлежу.
Снова пауза. Как в спектакле. Громыхнуло во второй раз. Окно всё ещё было настежь.
– Ладно, хрен с тобой, оставайся ещё на денёк. А то мне скучно. А послезавтра придётся тебя ментам сдать. Они, скорее всего, тебя уже ищут.
Сильный порыв ветра скинул с подоконника пепельницу с окурками. За окном поднялся шум, и стена дождя с рёвом Ниагарского водопада обрушилась на столицу. Майская гроза прошла быстро, оставив после себя прохладу мокрого асфальта, свежесть молодой, но скудной зелени вечно болеющих в центре города деревьев и сырые крыши соседних домов.
5
На следующий день после завтрака, к которому мне подали тарелку пельменей и чай с шоколадными сырками, моя Лара объявила:
– Ко мне сегодня вечером один важный гость придёт, на пару часиков, прости, сама не ожидала, что так получится. Я тебя очень прошу сидеть мышкой в моей гардеробной. Если захочешь, я тебе мультики включу или фильм, любой какой пожелаешь. Но только ни звука! И нос в коридор не высовывать. Понял? В туалет заранее сходи, а если припрёт, то хоть в штаны пуди, но выходить из комнаты без моего разрешения нельзя! А то я не знаю, что с тобой сделаю!
Я растерянно кивнул. А что, если это ловушка? Придёт какой-нибудь насильник-педофил или на органы порежут? А я ведь только сбежал, ещё не успел насладиться неведомым счастьем, и если Лара решила меня обмануть… Вернувшись в комнату, я судорожно стал продумывать план спасения на случай, если на меня нападут. Получилось два варианта. При первом я вылезу в окно по заранее подготовленной верёвке из связанных между собой Регининых платьев. При втором – залезу на шкаф, который как раз стоит слева от входной двери, и, если они войдут, я спрыгну за их спинами, и пока будут меня искать, дам дёру.
В семь вечера раздался звонок в дверь. Я, кстати, забыл рассказать, что Регина весь день, где-то с двух часов дня мылась, одевалась, красилась, болтала с кем-то по телефону, а я сидел на кухне и играл в компьютерные игры на её ноутбуке, изредка отвлекаясь на её хождение с кухни в коридор, к окну покурить, к холодильнику или к барной стойке, которую она использовала и как обеденный стол, и как косметический, и для любого другого дела.
Меня отправили в комнату, забитую шмотками. В утешение дали компьютер. Верёвка была уже подготовлена, правда, я не был уверен, что смог крепко связать эти гладкие, скользкие хвосты платьев, а тряпки, которые были с перьями или стразами, на роль каната вообще не годились, поэтому побег из окна я рассматривал в последнюю очередь. Когда важный гость вошёл в квартиру, я замер, пытаясь прислушаться к тому, что творится за стеной. Но всё было как-то подозрительно тихо. Минут пятнадцать я сидел на полу у двери в диком напряжении, ожидая, что в любой момент входная ручка дёрнется и мне придётся взметнуться на шкаф, к которому я подставил стул, а на стул ещё пуфик от туалетного столика. Когда я уже чуть расслабился, в коридоре послышались шаги и ласковое мурлыканье моей Лары. Я ринулся к стулу, уже занёс ногу, но шаги прошелестели мимо двери. Выдохнул. Кинулся на диван и заплакал. После сидел с ноутбуком и смотрел какое-то американское кино со стрельбой и погоней на машинах. Когда кино закончилось, я снова дежурил у двери, прислушивался; от волнения и напряжения сильно хотелось в туалет, аж до дрожи в ногах. Приглушённо играла музыка, наконец прорезались какие-то звуки, вроде бы даже голоса, но почему-то с кухни. Вновь шаги по коридору, лёгкие, шуршащие, женское хихиканье. Я не успел подскочить к шкафу, как распахнулась дверь и квартирный шум из смеха, голосов и веселья влетел ко мне в комнату вместе с гостями – тремя высокими, как подъёмные краны девушками. Лара торопливо вышла вперёд, глядя на меня чёрными, дымчатыми глазами, с блестящими волосами, уложенными волнами и кольцами, в длинном до пят дымчато-сером полупрозрачном пеньюаре с пушистым низом из перьев и на рукавах и с лучистой улыбкой счастья. Я был так взволнован, что не разобрал, было ли что под длинной прозрачной тканью – да и не важно мне было в том возрасте, – я запомнил только длинные, даже бесконечные ноги. Она направилась ко мне, присела на доли секунды на диван, куда я уже успел кинуться от испуга, и, взяв за руку, поднялась, подтолкнув меня вперёд.
Две девушки, зашедшие вместе с Региной, были столь шумны, что я почти оглох от их радостных воплей и безудержного смеха. Нарядные, накрашенные девицы, в ярких костюмах, бог знает в чём – я уже успел ослепнуть от всей этой кутерьмы.
– Ох, какой котёночек!
– Какая прелесть!
– Региночка, дай мне немножечко потискать его. Ты мой волшебный зайчик.
Они бросились меня обнимать, трепать за волосы, щёки, целовать.
– Какой красавчик! Да неужели ты не хочешь его усыновить, смотри какая душка!
– Не могу, девочки, не могу, – улыбалась счастливая Регина. – Вы же сами знаете: по рукам и ногам. Что я могу?
– Ой… ну… неужели нельзя ничего сделать? Я бы его никому не отдала!
Далее последовали вздохи, актёрские гримасы с закатыванием глаз, притворными слезинками, снова обнимашки, пока я не стал отбиваться от длинных, назойливых пальцев и губ.
– Девочки, всё, нам пора, не смущайте парня, вон раскраснелся весь.
– Пора, пора…
– Ой, когда же я высплюсь наконец… задолбала эта работа… ну какой котёночек, Региночка. Я бы его замучила до смерти.
И весь этот пёстрый балаган с таким же шумом ушёл, на прощание ещё раз задушив меня в объятиях и пожелав поскорее вырасти в настоящего, сладкого мужчину.
На следующий день моя Лара позвонила в полицию. Я ревел в комнате среди груды её платьев и никуда не хотел идти. Как же её вещи пахли духами! Её духи… Я запомнил их аромат. Тягучий, дурманящий, липкий и вкусный…
– Не хочу, не отдавай им меня! Не хочу обратно!
Стыдно признаться, но я больше театралил, чем горевал, желая создать иллюзию, что сейчас упаду в обморок и начнётся припадок (у нас в детдоме один пацан болел чем-то, отчего валился на пол, его начинало трясти, и шла пена изо рта, он потом куда-то исчез, старшаки говорили, что закопали). Так вот, я нарочно орал, чтобы наделать побольше шума. Даже мечтал, чтобы у меня начались такие же конвульсии. Хотел, чтобы меня пожалели. Пусть Регина была мне чужой, но я не знал ничего прекраснее, чем эти стены с ворохом тряпья, коробками обуви и рядами флаконов с духами. Два дня, проведённые здесь, словно в раю, – два лучших дня в моей жизни.
И, валяясь на полу, плача навзрыд, я не терял полностью контроль, а на миг замирал и прислушивался к звукам в квартире. К тому же я заранее подготовился, что меня заберут обратно, и решил унести с собой кусочек полюбившегося мира. И украл… что бы вы думали? Всего лишь медальон, который нашёл на полу! Овальный, со строгим и печальным женским лицом в центре, очень похожим на Ларино. Достаточно крупный, чтобы его рассматривать, и почти невесомый, чтобы незаметно поместиться в кармане штанов.
Регина зашла в комнату, присела рядом на пол и, устремив взгляд в потолок, стало тихонько и мечтательно со мной беседовать:
– Я почему-то думала, что ты уже большой для таких истерик. Если честно, даже не знаю, как надо успокаивать. Я, когда в твоём возрасте была, мечтала, чтобы мама волшебным образом вернулась ко мне. Я тогда ещё не знала всей правды. И всё фантазировала, будто мы по каким-то неведомым причинам находимся далеко от дома, и мама просто слегка больна, а на мне лежит великая миссия – найти обратную дорогу. И каждую ночь я слышала её призыв: «Пойдём домой?» Но, блин, как туда попасть? Так иногда бывает во сне: потерялся и никак не можешь вернуться в свой город или в квартиру. Ты идёшь… идёшь… и сон такой длинный, просто бесконечный, и страшно, и хочется реветь… Так и просыпаешься ни с чем. И вот в своих фантазиях я как мантру талдычу: «Сейчас, мамулечка, сейчас, моя дорогая мамочка…»
В глазах Регины задрожали слёзы, она на секунду прервалась, тяжко вздохнула, затем продолжила:
– «…сейчас я найду нам убежище, накормлю нас, согрею. Это ничего, что мы одни, совсем без помощи. Я всё смогу, сама… Если надо, то буду воровать, чтобы не голодать…» Мы ночуем в самых разных местах. То забираемся в закрытые магазины: обувные, ювелирные, со шмотками. То в банке торчим, подчищая кассы с долларами… ах, эти чёртовы зелёные божественные бумажки… Иногда в гостинице, где есть большая ванна и просторный балкон с видом на реку, а лучше на море. У меня с собой здоровенный дробовик – отстреливаться от моральных уродов – и волшебный мешок, куда я собираю дорогие цацки и бабло. Говорю: «Мам мы скоро наконец-то разбогатеем! Смотри, сколько я надыбала уже!» А мама… Она мне знаешь, что отвечает? «Нас поймает полиция, нас посадят, о чём ты думаешь, дурёха? Мы умрём в вонючей камере, на голом полу, изнасилованные и избитые, кому мы нужны?..» «Щаз-з-з, не умрём! Хрен им всем! Когда они придут, мы спрячемся, а потом пойдём за ними и отыщем дорогу в рай, где наша улица, квартира с балконом на Лидо… Чтоб они все были прокляты!
Повисла пауза. Далее она заговорила шёпотом:
– Как же в этом мире страшно остаться одному! Нужно быть сильным – сильных боятся. Нужно бороться, не сдаваться, никому не верить. Всё делать самому. И верить только себе. Ты когда найдёшь свой дом, точнее, когда тебя найдут, вернись и расскажи, как тебе это удалось? Хорошо? Просто я хочу, чтобы ты поделился своим счастьем, хочу знать, может ли человек быть счастлив.
Регина замолчала, но я видел, как текут её слёзы. И не знал, куда себя деть.
– Господи, если бы ты только знал, как я этого хочу! Как безумно желаю всё изменить! Начать с того проклятого дня. Хочу быть счастливой. Иди, я обниму тебя…
Она прижала меня к груди. Гладила по голове и целовала в щёки. Я ничего не понимал и плакал вместе с ней.
– Обещай, что придёшь и расскажешь, как тебе в новом доме. Ладно? Обещаешь?
– Да! – шумно всхлипнул я.
Наконец за мной приехали двое головорезов в форме. Они о чём-то долго разговаривали с Региной, а я снова рыдал в комнате, сквозь слёзы озираясь на дверь: слышат меня там или нет? Потом меня позвали. Я покорно потащился в прихожую. Долго зашнуровывал ботинки. Все хранили молчание, наблюдая за моими движениями. Я затылком чувствовал нетерпеливые взгляды, слышал их тягостные вздохи – усталость от службы. Потом поднялся, и беспощадная рука судьбы подтолкнула меня к выходу. Я оглянулся. Лара грустно улыбалась. Она жалела меня… себя…
– Ты можешь приходить в гости, когда захочешь.
Зачем она врёт?
– Это не навсегда. Тебя скоро заберут в новую семью. Ты молодчина, такой красивый и храбрый мальчик. Брошенным не останешься. Вот увидишь.
Теперь она сама верила в то, что говорила. И её лицо сразу стало волевым, лукавым, с улыбкой у левого краешка губ. Куда подевались былые слёзы, когда она обнимала меня? «Сирена! Твой взгляд исподлобья, как у принцессы Дианы, предсказал мне твою трагическую судьбу».
Я вернулся в детдом, и вскоре меня усыновили. Я обрёл семью с мамой и папой, с собственной комнатой, телевизором, игрушками и личными вещами. Семью, где меня любили и в которой я, по идее, должен был стать счастливым.
Лара, прости, я обманул тебя. Меня забрали в новую семью из люльки детдома, когда мне было всего три года. Совершенно этого не помню. А узнал об этом недавно. И с этого дня всё в моей жизни перевернулось. Не казни, я всегда был вруном!
Часть 2
1
– А где Палашёвский переулок? – спросил я у прохожего.
– На соседней улице, – ответил мужчина, ошарашенно посмотрев на парнишку, которому вздумалось курить в одиннадцать лет.
Да, дымил, потому что нервничал, все так делают. Я ещё в прошлом году начал покуривать. Правда, очень редко, привычки ещё не было, только по особым случаям. Сейчас именно такой.
А всё из-за того, что мне судорожно захотелось увидеть Регину. Сначала она мне приснилась. После этого я весь день провёл со странным чувством, будто она – мой самый родной человек. И, возвращаясь к счастливым минутам, проведённым в доме на Палашёвском, я ощущал, как на душе разливается тепло. Потом началось что-то мистическое. Вроде бы я не думал о ней, но большинство мыслей неминуемо сворачивали к этим счастливым воспоминаниям. Даже девчонка из параллельного класса, которая одно время мне нравилась, вдруг стала смеяться как Регина. Поэтому после уроков, солгав приёмным родителями, что останусь с пацанами играть в футбол, я на самом деле поехал в центр, ведомый навязчивой идеей увидеть Регину.
И вот я здесь: перебежал улицу, вышел на Палашёвский и два раза отмерил его туда-сюда целиком. Но не мог понять, где же тот дом? А он – в глубине, за большим зданием, ближе к Сытинскому тупику, будто отсечён топором с левого края.
Регина, я здесь, спустя два года. Стою во дворе и, задрав голову, рассматриваю твои зашторенные окна. Любопытно, живёшь ли ты ещё в этом доме?
Потоптавшись минут тридцать или сорок, решил поехать к себе. Меня вело простое любопытство и признательность за доброту. Говорят, подобранные с улицы собака или кошка всю жизнь будут благодарны человеку за своё спасение, за кров, за тепло, за любовь. И только в людских отношениях главнее всего – личная выгода и собственная значимость. Они и будут первоисточником внешней благодарности. А если копнуть поглубже, то и благодарности-то никакой нет, лишь формальности, мимолётное чувство. И не дай вам бог не выказать почтения, проигнорировать их интересы или ещё хуже – обидеть словом. Я где-то это вычитал.
Прошло ещё несколько месяцев, и в начале осени меня снова потянуло к тому же дому, к тому же человеку. Всё же интересно, как она выглядит? Я почти забыл. Только смутные воспоминания, как во сне: образ ускользает, если пытаешься в него всмотреться. Портрет целиком видно лишь издалека, но всё равно как через мутное стекло. И чтобы рассмотреть, я упрямо ездил к её дому ещё несколько раз. И на третий небо, наконец, упало на землю.
Я поджидал её на лавке неподалёку от подъезда, скучал, изредка бросал взгляд на знакомые окна, за которыми, должно быть, никто уже не живёт. Они всё время были закрыты и занавешены. Дом был маленький – всего пять этажей. Редкие жильцы или гости входили в подъезд и выходили на улицу. Во внутреннем дворе тоже царила тишина. Прохожих почти не наблюдалось – только те, кто знал о лазейке между домов с Сытинского на Палашёвский. Из некоторых открытых окон доносились трели телефона, иногда прорывалась музыка, ещё реже – чей-нибудь голос. Стало совсем скучно, и я решил, что больше сюда не приеду.
На выходе со двора внимание привлёк автомобиль, парковавшийся у тротуара. Это был «Ягуар». В те времена я ещё не особо разбирался в марках, но чёрный начищенный кузов, круглые фары и дикая кошка в прыжке на капоте делали тачку запоминающейся. Помню, замедлил шаг, чтобы как следует разглядеть эмблему. Как раз в эту минуту из машины вылез мужчина, и, обогнув спереди, открыл дверцу с противоположной стороны. Из автомобиля вышла мамзель со жгуче-чёрными волосами, причёской времён Великого Гэтсби, на высоких каблуках и в короткой юбке, которая примерно на ладонь выглядывала из-под приталенного плаща.
Узнал ли я её? О да! И тут же понял, что никогда не подойду. Она выглядела гордой, неприступной, холодной, надменной. Какая ты сегодня, Регина? И словно слышу ответ: «Сегодня я в образе». Вот такой ты предстала передо мной в тот раз. И не было в тебе ничего от той незнакомки, которая меня приютила. Та была пусть и дерзкая, но домашняя, добрая.
Регина прошла мимо. Я задержал дыхание. Меньше всего хотелось, чтобы в эту минуту она узнала меня. Просто было стыдно за то, что стою здесь, малолетний дуралей, и пялюсь на неё. Снова почувствовал себя бездомным оборванцем, как будто явился чего-нибудь клянчить. Поэтому и не хотел светиться. Особенно в эту минуту… Вот она идёт: я слышу её твёрдый уверенный шаг, низко склоняю голову под кепкой. И с облегчением выдыхаю – не заметила. Да и с чего бы? Регина смотрела только вперёд, лицо её было обиженным и даже немного сердитым. Капризы, капризы…
