– Слушай, – протянул. – Тут какие-то слухи нехорошие витают. Про дефолт, как в позапрошлом…
– Каждый день слышу. Напуган народ, сам себя стращает.
– Я не про народ. Серьёзные люди поговаривают.
Вот за это Виктора уважаю. Может напустить тумана в ясный день. Поза расслабленная, говорит не спеша, ручку пальцами вертит – сразу понимаешь: владеет человек информацией. Я так не умею и, честно говоря, завидую. Какие серьёзные люди? Что поговаривают? Ничего толком не сказал, а как весомо прозвучало. Здесь мне с ним тягаться сложно. У меня принцип общения на другом строится. Нет, Лёля молодец! Такой психологический образ для меня придумала. Вернее, даже не придумала – увидела, какой я, выделила нужное и построила образ. Работает! А главное – мне в этом образе удобно, напрягаться не приходится: моё это.
Лёля
– Вот смотри, Лёша…
Лето было. Гуляли с ней на Ленинских горах, смотрели, как внизу, по грязной Москве-реке пароходики взад-вперёд шныряют. Трамплин серый язык до воды раскатал, словно лизнуть хочет. Здание Университета гордо высится, окнами на солнце сверкает. На смотровой площадке не протолкнуться – рынок. Бурлят страсти, иностранцам матрёшки и шапки-ушанки с кокардами впаривают. Шум, гам, матерки летают. Пустые пивные бутылки под ногами перекатываются.
Толпу рыночную обогнули – вот и церковка обшарпанная, от неё – вниз, к реке. Тихо, людей нет, тропинки натоптаны между деревьев. Я здесь всё знаю. Университет заканчивал.
– Помнишь, когда мы первый раз встретились? Ты почему на меня тогда внимание обратил?
Устроились на лавочке под деревьями. Внизу – набережная гранитная, пустая. Солнце листву пронизывает, тени на траве.
– Не знаю… Наверное, одета необычно, стрижка…
– А что почувствовал? Только честно.
– Удивился.
– А ещё? Тут нюансы нужны. Вспомни.
– Я на тебя как-то сразу свысока стал смотреть. Ну… как на городскую сумасшедшую. Только они обычно старые, а ты молодая.
– Вот! – Лёля улыбнулась. – А теперь, давай вычленим главное. Первое – тебе интересно; второе – ты сразу почувствовал, что ты «выше».
– Ну, допустим… – Не могу понять, куда она клонит.
На тропинке появилась пара, совсем молодые, будущие студенты, наверное. Ведь и я так же когда-то… Какая эйфория была – поступил! Казалось, с прошлым: с домом, с интернатом, – покончено навсегда. Вот он – шаг в новую жизнь.
Лёля замолчала. Ждет, когда пройдут.
– Слушай, Лёль, а почему ты эти перчатки длинные перестала носить? Я, по-моему, ни разу больше на видел.
– Не знаю… Настроение было такое… достало всё. – И сразу же, меняя тему: – Помнишь, ты про Виктора рассказывал? Второй менеджер у вас на работе. Что на него походить хочешь, а не получается?
– Ну?
– Не получится у тебя. И не надо. Ты другой. И вести себя должен по-другому.
– Интересно. Рассказывай.
– Какие у тебя главные качества? Я работу имею ввиду. Энергия, уверенность в себе, желание добиться результата. Их и надо облечь в подобающую форму. Ты только не обижайся, дослушай. Вот твой Виктор… Дорогой костюм, хорошая машина, вальяжность, умение себя подать. Он – москвич из хорошей семьи, он этим живёт, дышит – он по сути такой. А ты? Деревенский парнишка, осевший в Москве.
– Да… не слишком лестный отзыв. – Сунула носом в прошлое, в деревенское дерьмо, и хочет, чтобы я остался доволен?
Пропустила мимо ушей. Смотрит задумчиво перед собой. На реке буксир баржу толкает. Медленно. Кажется, не движутся, застыли на месте.
– Москвичом стать у тебя не получится. Для этого не только прописка нужна. Нужно, чтобы мамки, няньки за тобой ходили – на ёлку на Новый год, на выставки, в театры, в музеи. Чтобы рядом в песочнице такие же, как ты, в голубых комбинезончиках, лопатками ковырялись.
Я молчу, слушаю, но уже потихоньку заводиться начинаю. Вот сука! – думаю. Говорит всё правильно, но ведь обидно!
– Тебе это и не нужно. Надо самим собой быть, и тогда всё получится. Я понимаю, что ты сейчас злишься, но не обидеть хочу, помочь.
– Чем ты мне поможешь? Опустила ниже плинтуса, правду-матку в глаза? Этим?
– Нет. Попробуй по-другому на все взглянуть. Что происходит сейчас? Приезжает на переговоры молодой человек. Рожа, прошу прощения, деревенская, чёлка до бровей. Костюм сидит, как на корове седло, машина – старенькая иномарка. Щёки надувает, солидного из себя корчит. И к тебе сразу вырабатывается определённое отношение. А теперь, к чему я весь этот разговор завела. Надо всё поменять. Никаких костюмов. Свитер, джинсы. Машина пока не нужна – на метро приехал. Ты простой парень в очочках, который хочет попасть в обойму, урвать свой кусок пирога. Ты понятен! Вот так на тебя будут смотреть сначала – это первое впечатление, самое важное. Твой визави несколько удивлён и сразу неосознанно свысока на тебя поглядывать будет – это здорово, это-то как раз и нужно. А дальше он вдруг с удивлением замечает: смотри-ка, а ботинки-то на нём – баксов триста, и часы на руке из-под свитера выглядывают – Ролекс, похоже настоящий, портфель-сумка через плечо – натуральная кожа. Ох, похоже, непростой парнишка… Разговариваешь ты с ним на понятном языке, щеки от важности не надуваешь и, главное, убедительно доказываешь, что всё легко, всё получится. Любые возникающие проблемы ты берёшь на себя. Ему нечего волноваться. У тебя ни тени сомнения. Тут – звонок по мобильному телефону. Представляешь? Их в Москве – раз-два и обчёлся. Достанешь, я в тебя верю. Извиняешься, важный разговор, отходишь в сторонку.
– Подожди, – тут я не выдержал, – а кто мне звонить будет? Что за фигня?
– Лёша! Не тупи. Секретарше велишь в определённое время твой номер с городского набрать. Проще простого. И последний гвоздь. В разговоре, может быть не сразу, где-нибудь в конце… Университет, кандидат наук. Всё. Он твой!
Налетел ветерок, зашелестели листья, и уходящий в излучину реки буксир вдруг загудел – басовито, раскатисто.
Раскачивался вместе с вагоном. Лица пустые, тревожные. Самому не по себе, как вспомнишь о взрывах в метро, о подорванных домах. Действительно тревожно, хотя и понимаешь: это массовый психоз. Вероятность попасть в такую переделку предельно мала. Но это математика, а в жизни…
Огромная страна, отлаженная система госбезопасности, а горстку террористов уничтожить не можем. Это с нашей-то непобедимой армией? Сталин за сутки такие вопросы решал! Не демократично, зато действенно. А мы демократично русские города сдаём, ребятишек молоденьких на убой посылаем. Неужели всё так прогнило? Навалиться один раз, всем миром – раздавим! Что мешает? Ельцина на второй срок выбрали. И что? Так и будет всё продолжаться? Нет, это хорошо, что его переизбрали. Стабильность, стабильность – вот что сейчас необходимо. А кого ещё? Явлинского? Так слабак он, чувствуется. Я уж не говорю о других – клоуны.
Битком, а середина пустая. На лавочке бомж развалился, спит. Разит от него, как из помойки. Штаны мокрые – обоссался. Люди глаза отводят, жмутся друг к другу, а ему хоть бы хны. Вот оно – личное пространство. Отвоевал. Едет с комфортом. А что? Тоже ведь способ выживания.
Передёрнуло от омерзения. Это уже не человек. Избавляться от таких, не раздумывая.
Можно на машину пересесть – не видеть это быдло. Только там, наверху, не лучше.
Вспомнил, как полгода назад подрезала «пятёрка» с дочерна тонированными стёклами. Еле по тормозам успел ударить. На клаксон надавил, справедливо возмущаясь. «Пятёрка» встала, перегородив дорогу, и вывалились из неё трое молодых, стриженых, в спортивных штанах с бейсбольными битами наперевес. Ведь испугался… С этими не поговоришь, просто не успеешь. Постучали битой в стекло. «Какие-то претензии, мужик? – спрашивают. – Что разгуделся?» Лепетал что-то просительно в ответ. Не за себя испугался, драться в интернате научили. Машину, козлы, изуродуют. Уехали. До сих пор стыдно за испуг, за этот лепет.
Страна поделилась на слои. Нет единого целого. Комфортно лишь в своём слое. Задача – прорваться в следующий, верхний, обустроиться там. И никакое образование не поможет. Это раньше на что-то влияло. Сейчас только природная изворотливость и деньги – вот пропуск. И не дай бог оступиться, покатишься вниз – не остановить.
Станция. Двери со стуком разъехались. Спрессованную людскую массу выплюнуло наружу, в вагоне стало свободней.
Тётка в проходе, в черной деревенской кацавейке, платком по глаза замотанная, девочку лет семи за руку держит. Заголосила привычное: «Поможите, люди добрые…»
Когда вошла, и не заметил.
Отвернулся. Не интересно. У мамы платок такой же…
Таганка. Площадь, забитая гудящими машинами. Небо серое, площадь серая, люди серые. И, кажется, не вздохнуть – ватой забито горло.
Сквозь строй бабок, мимо картонных коробок с разложенной жратвой, мимо расхристанных ментов с наглыми рожами, вдоль ларьков с орущей музыкой – пересёк площадь – в переулки. Здесь тихо. Вот и банк. Сверкает вымытым стеклом фасад, тяжелые двери с огромными хромированными ручками. Потяни на себя, открой, войди – и ты в другом мире, чистом и светлом.
Мама
Пока был жив отец, она держалась. Как мы жили в такой бедности? Как вообще можно жить в такой бедности? Одна ведь тянула. В грязи, в холоде. Огород. Копеечная зарплата. Зимой на одной картошке сидели. Отец всё пропивал. Последние два года не работал нигде. Возле магазина тёрся с утра до вечера.
Сорвалась. Устала. Заездила её жизнь. Это я сейчас понимаю. А тогда? Что я мог тогда понять? Её словно выключили. Тумблер повернули, и кукла перестала двигаться.
Зимой темнеет рано. Я в школе допоздна – тепло. Домой идёшь – готовишься – знаешь, что увидишь.
Сидит в темноте за столом возле окна. Платком замотана, валенки на ногах – хорошо хоть сапоги, придя с работы, сняла. Чекушка и рюмка маленькая на пустом столе. Не топлено. Сама не ест, и я голодный. Спросишь – молчит, а если и отвечает, то невпопад. Мне порой казалось, что она уже и не думает ни о чём – просто сидит, ждёт. Смерти?
Печку растопишь, картошку в мундире варить поставишь – она всё сидит. Клюнет из рюмочки – и замерла.
В тряпки зарыться, пока тепло ещё держится, не выдуло, и замереть, согреваясь. Спрятаться от темноты за окном, от холода, снега, а она всё сидит…
Чувствую ли я свою вину? Не знаю… нет, наверное. Всё правильно сделал. Если бы с ней остался – пропал. Жизнь – она жёсткая. Её прогрызать надо, иначе задавит. Маму задавила…
В интернат в соседний город поехал. Сам с директором договорился. После восьмого – либо работать, матери помогать, спиваться вместе с ней, либо в интернат – доучиваться, в институт потом. Записку на столе оставил и уехал. Бросил её. Да и она меня тоже… Пока в интернате был, ни разу не навестила.
Даже не знаю, жива ли? Хотел деньги высылать, как зарабатывать начал, но понял: ниточка к ней потянется… сам себя на длинный поводок посажу. Вычеркнул.
Стеклянный куб на втором этаже – переговорная, сейчас это модно. С улицы сюда не попадёшь – только по рекомендации. Банковских трое. Все в костюмах, словно близнецы однояйцевые, лишь я в свитерке и джинсах. Сели за стол, бумаги разложили. Моя задача – вычленить главного, который проект вести будет, присмотреться к нему.
Ого! Что-то новенькое: хозяин хочет на первом этаже картинную галерею устроить. Лестницу на второй этаж надо заменить – мрамор и перила латунные, поменять остекление и входную группу, отделка ещё. Жирный заказ намечается. Ну… кто хозяин, мы, конечно, знаем. Не так их и много сейчас настоящих в банковской сфере. Березовский, Смоленский да Гусинский – вот они финансовые столпы нашего времени. Ну, до хозяев нам как до небес… Нам бы кого попроще, пожаднее.
Что же Лидуся не звонит? Пора бы уже, самое время.
Ага. Вот и звонок. Отлично Лёля придумала.
Извинился, отошел. Трубу рукой прикрываю, разыгрываю серьёзные переговоры. Сейчас главное не переборщить со временем, а то эти раздражаться начнут.
Дальнейшее развитие событий? Теперь будем долго перебрасывать мячик через сетку: факсы, сметы, встречи, телефонные звонки. Они станут давить проведением тендера, мы – уныло прогибаться, занижать стоимость. Нарыв должен созреть, чтобы прорваться. Как только будет скромно озвучена сумма отката, всё быстро закрутится. Забудут о тендере, прикроют глаза на завышенную смету работ. Начнётся гонка – скорее сделать и, наконец, получить в руки аккуратную стопку новых зелёных банкнот, чуть маслянистых на ощупь.
Всё. Сегодня я отработал. Обнюхались.
Дождь моросит. Фонари зажгли, хотя и не стемнело. Пробка на Садовом. В свете фар капельная взвесь в воздухе. Не хочу в метро – толчея, час пик. Пешком до Курской. От Таганки вниз, к Яузе, потом – наверх – вот тебе и Курская. Идти-то – всего ничего… Я много пешком хожу – Москву ногами чувствую. Она действительно на семи холмах стоит. В метро или на машине этого не заметишь. Например, если от Университета – то вниз, к Москва-реке, потом вверх – на Пироговку, вниз – опять к Москве-реке, к Кремлю и дальше… к Проспекту Мира, а там снова вниз, к Яузе и опять наверх, в сторону Мытищ. С горки на горку…
Иду, лужи обхожу, от зонтов уворачиваюсь. Ну конечно, возле моста через Яузу давка машинная – пытаются пролезть, просочиться с набережной на Садовое. Стоят впритык, только дворники время от времени туда-сюда по стеклу. Люди между машинами пробираются, и я – следом. Боковым зрением зацепил. Сидит на корточках, спиной к гранитной тумбе моста привалившись. Шапочка спортивная синяя с белым. Замер, и холодно, всему холодно, будто ледяным ветром дунуло. Отец?! И страшно на миг стало. Как он здесь? Почему?
Через секунду отпустило. Сознание прояснилось, мозг заработал. Присмотрелся. Бомж сидит. Картонку с надписью в руках держит. Я бы на него внимания не обратил… вот только шапочка на нём такая же, как у отца.
Отец
Солнечным был день. Небо синее, яркое, зимнее. Урок физкультуры на улице. Лыжня поблёскивает ледяным накатом, прямо со школьного двора за дома уходит. Лидия Сергеевна – толстая, в тулупе и валенках – командует. Мы толкаемся, орём, каждому хочется побыстрее отмучиться. Вон кто-то уже в снегу валяется. Лыжи у всех старые, крепления – кожаная петля на мысок да резинка на пятку. Только у Верки Приходько специальные ботинки и крепления с железным клювом. К Лидии Сергеевне жмётся – не любит её никто: плакса и воображала.
Последний урок был. Мы потом с пацанами пошли на горку. Часа два гоняли. Мокрые как мыши – все в снегу. Потом, гурьбой по посёлку, по домам. Весело. Солнце светит.
Подошел к калитке – тропинка к дому натоптана, а снег вокруг на солнце подтаял, наст образовался – сверкает. Так и хочется шагнуть, проломить корочку.
Знаю, что никого дома нет. Мать на работе, отец, как всегда, где-то с дружками-пьяницами шляется. Прежде чем зайти в дом, пошел в сарай лыжи поставить. Дверь на себя потянул – темно после улицы, свет сквозь щели тонкими лезвиями воздух режет. Нога в носке – на уровне лица, штанина… Валенок на полу, бутылка из-под портвейна блестит в луче света, этикетка яркая – на ней три большие семёрки. Полупустая мятая пачка «Примы», спичечный коробок на утрамбованном земляном полу. Наверх посмотрел. Висит. Отшатнулся, выйти хотел, о дверной косяк спиной стукнулся – по нему и сполз, сел на корточки. Глаза поднять боюсь, на бутылку эту смотрю…
Часть вторая. Россия. 1997
Март.
Первыми вице-премьерами назначены А.Чубайс и Б.Немцов – ветвь
«младореформаторы». Б.Березовский утверждает, что олигархи должны править
страной. Чубайс – правление страной на выборной основе. Оттеснение олигархов
от власти.
Мировой банк предоставил России займы на общую сумму 3,4 млрд долларов.
Апрель.
Подписан Договор о Союзе Беларуси и России.
Май.
Подписан договор о мире и принципах взаимоотношений между Россией
и Чеченской республикой.
Подписан «Большой договор» – Договор о дружбе, сотрудничестве и партнерстве
между Россией и Украиной.
Июнь.
Принят Закон «О приватизации государственного имущества и об основах
приватизации муниципального имущества РФ».
Октябрь.
Массированная продажа российских акций иностранным инвесторами.
Ноябрь.
Отставка реформаторов.
Декабрь.
Центробанк России раздвинул «валютный коридор». Валютный рынок
и рынок государственных ценных бумаг залихорадило.
Глава 2. Лёля
– Какая же ты всё-таки шлюшка, Лёля!
– Ага! Мне нравиться такой быть. Но не Лёля, а Лялька – забыл? Вот из постели выберемся – снова Лёлей стану.
