Вынырнув из кустарника, я замер, повинуясь внутреннему чутью. И тут же мимо, в шаге от меня, пронесся верблюд, оглашая ночь жалобным ревом. Животное оказалось лишь первой ласточкой. Следом, чуть отставая, хаотичной оравой галопировали его собратья. Напуганные верблюды, не разбирая дороги, неслись прямо на палатки паломников. Позади и по бокам табуна с улюлюканьем скакали всадники на лошадях, не давая животным разбегаться в разные стороны. Я пригляделся: длинные свободные плащи, платки-куфии на головах, в руках копья, коими всадники подгоняли верблюдов. «Бедуины!»
Затаившись, я пропустил мимо шумную процессию и продолжил путь. Слева, откуда прибежали верблюды, творилось нечто невообразимое. Полыхали навесы и палатки, в панике метались паломники, сталкиваясь друг с другом, крича и ругаясь. А меж ними разъезжали бедуины, хватая добычу, топча копытами нерасторопных и изредка отмахиваясь саблями от особо ретивых. Источники с водой находились как раз позади участка, подвергшегося наскоку кочевников, и я не раздумывая бросился вперед. Вдруг Хасан тоже попал в переделку?
Повернув направо, чтобы миновать сердцевину столпотворения и избежать внимания бедуинов, я перебегал от куста к палатке, от палатки к брошенным мешкам. Сердце отчаянно бухало в груди, мысли носились всполошенными птицами, но тело словно жило отдельно от моих чувств, шаг за шагом приближая меня к цели.
Я уже различал проступающий из темноты силуэт сардоба. Вокруг почти не было народа, основная толпа после нападения бедуинов ринулась в противоположную сторону. Оставалось лишь преодолеть открытую площадку, залитую пламенем горевших палаток, – и я у заветного входа. Еще раз оглядевшись, я побежал через освещенный участок.
Но передо мной, словно шайтан, выскочил всадник. Лошадь гарцевала, преграждая путь, а рука бедуина уже тянулась в мою сторону. Но я крепко ухватил эту руку и резко вывернул ее в сторону – кочевник вылетел из седла и, пролетев добрых пять локтей, тяжело бухнулся оземь. Да так и остался лежать. Я в недоумении переводил взгляд с бездыханного мужчины на свои руки и обратно, пытаясь понять, что произошло. Тело снова среагировало быстрее мысли и само все сделало. Как тогда, в Баланжое… Но откуда, Всевидящий, я это умею?! Кто я, разрази меня гром?..
Сзади раздался топот. Я мгновенно среагировал и обернулся. Три бедуина застыли, впившись в меня глазами. Один из них изумленно вскрикнул, указывая на поверженного товарища. И тут же двое оставшихся рванули ко мне, на скаку поднимая копья. Но мое тело само собой отклонилось в сторону, и копье просвистело на волосок от шеи. А я, не теряя времени и решив не испытывать удачу повторно, сбежал от них.
Огибая пылающие палатки, я то и дело натыкался на человеческие тела, застывшие в лужах крови. Рядом со многими валялось оружие, а чьи-то омертвевшие руки так и не выпустили саблю. Здесь паломники оказали бедуинам сопротивление: среди трупов попадались и тела в куфиях. Некоторые завалились в огонь, и воздух наполнился тошнотворным смрадом горящей плоти. Сдерживая рвотные позывы, я плутал в этом адском лабиринте, пока не вышел к невысокому заграждению из сырого кирпича. В нескольких шагах слева открывался провал входа, и я не думая нырнул в него.
Прислонившись к холодной поверхности, я прислушался: преследователи, слава Аллаху, потеряли меня. Немного отдышавшись, я направился к бассейну, видневшемуся чуть поодаль. Здесь было не так светло, как в лагере, но редкие факелы, установленные в специальных подставках, разгоняли мрак. Перегнувшись через бортик, чтобы зачерпнуть воды, я так и застыл, не донеся руку до поверхности. Прямо подо мной в воде покачивалось тело. Взглянув на лицо мертвеца, я невольно вскрикнул и отпрянул назад: широко распахнутые, застывшие в неестественном покое, на меня смотрели глаза Хасана.
Глава 7
598-й год Хиджры
Возле еще теплящегося очага на бисате31[31], скрестив ноги, сидел человек. Он держал в руках четки из черного агата. Они обвивали его длинные пальцы словно неведомая змея. Взгляд, спокойный и всеобъемлющий, был устремлен куда-то за горизонт. Крупный прямой нос и пышная с проседью борода придавали облику незнакомца благородный и величественный вид. Белоснежный тюрбан и такого же цвета просторный плащ, казалось, светились в густой темноте.
За пределами светового пятна, отбрасываемого очагом, притаилось два просторных шатра. Слабое тепло догорающих углей было бессильно перед подступающим холодом пустыни, но мужчину это не беспокоило.
«Преславен Аллах», – пальцы прошли полный круг, перебрав все тридцать три бусины.
«Хвала Аллаху», – следующий круг замкнулся.
«Велик Аллах», – прозвучала завершающая формула.
Мысль, сердце и тело действовали в едином порыве, словно безупречно отлаженный механизм. Священные имена сами рождались внутри него, минуя усилия разума. Даже не рождались, а всегда были в нем. В дыхании, оживляющем его тело. В биении сердца, качающего кровь по сосудам. В голосе, движениях, взгляде. Аллах везде и во всем – сначала ты принимаешь это сердцем. А затем тебе открывается подлинное видение. И это уже не вера, это знание и присутствие. Божественное присутствие.
Глаза мужчины продолжали обозревать пустыню, а сознание в этот момент пребывало в ином мире. Он парил птицей в ослепительно-белом сияющем пространстве. Свет был повсюду, и не было ему ни конца ни края. Но самое поразительное: свет был в нем самом. Мужчина с удивлением разглядывал собственные крылья, лучившиеся белесой субстанцией. Она сочилась из его груди, когтистых лап, тянулась шлейфом за хвостом.
Он охватил взглядом все пространство и обомлел: тысячи птиц – таких же, как он сам, – парили в этом пространстве жидкого свечения. И все лучились этим светом. «Светом Аллаха», – осознал он внезапно. Задохнулся от озарения и тут же вернулся обратно в тело.
Откровение распирало мужчину, словно переполненный водой бурдюк. Он вспомнил Аль-Халладжа32[32]и мысленно воздал хвалу великому предшественнику. Сам же, разомкнув пересохшие губы, еле слышно прошептал:
– Я – Истина.
– Вот и ты стал презренным богохульником, Мухйиддин, – услышал он вкрадчивый шепот за спиной.
Вытянутая черная тень упала на очаг.
Только теперь Ибн Араби заметил, что что-то не так. Угли в очаге застыли мертвыми кубиками, не переливаясь и не издавая тихого треска. Воздух стал вязким и тягучим, точно смола. Сомнений быть не могло – его снова почтил присутствием…
– А ты оказался куда сдержаннее бедняги Мансура, – иронично протянул незнакомец, обходя сидящего Ибн Араби. Усевшись прямо на песок напротив шейха, продолжил: – Оно и к лучшему: спящие паломники вряд ли оценили бы твои экстатические вопли.
Мухйиддин насилу оторвался от созерцания тени, разросшейся до неимоверных размеров и поглотившей пятачок света, испускаемый очагом. Медленно перевел взгляд на нежданного гостя. Все те же зеленые плащ и тюрбан, кожаные сандалии с приподнятыми носками, загорелое, без определенных признаков возраста лицо и глаза… будто заполненные жидким изумрудом. Сейчас, в темноте, они приглушенно мерцали, вызывая у шейха оцепенение. Вроде должен был уже привыкнуть – ан нет…
– Приветствую тебя, Аль-Хадир, – шейх приложил правую ладонь к сердцу и слегка склонил голову в знак почтения. – Чем смиренный раб Аллаха может быть полезен Покровителю?
Зеленый продолжал буравить взглядом Ибн Араби. Затем он хмыкнул, слегка улыбнувшись.
– Знаешь, что мне нравится в тебе, Мухйиддин? Ты все тот же мальчишка, которого я впервые встретил тридцать лет назад в Мурсии.
– Признаюсь, господин, ты смутил меня своим заявлением. Означают ли твои слова, что я так и остался несмышленым шалопаем?
– Безусловно, – без тени улыбки отозвался Аль-Хадир. – Мелкий сорванец, которому не сиделось на месте и который хотел знать все на свете. Всевышний уже тогда смотрел через твои глаза, и я просто не мог пройти мимо. Я рад, что спустя столько лет ты остался верен себе и Ему.
– Мое сердце ликует, – Ибн Араби вновь прижал руку к груди. – Аллах всегда был для меня путеводной звездой и светочем в царстве мрака.
– Послужи и ты проводником одному юнцу, которому Вседержитель доверил аманат.
– Почту за честь.
Аль-Хадир поднялся и жестом пригласил шейха следовать за собой.
– Сегодня хорошая ночь для небольшой прогулки. Тебе доводилось бывать в Ираме?
Едва мужчины ступили за круг света, слившись с ночью, мир тут же сбросил незримые оковы, сковавшие биение его сердца: зашелестел в ветвях кустарника ветерок, затрещали догорающие в очаге угли, забормотал спящий в шатре Абу Бакр аль-Хассар, спутник Ибн Араби. Мир пришел в себя.
***
Утро застало паломников из Дамаска в пути. Ибн Араби вместе с Аль-Хассаром, ученым мужем из Фесса, расположились в голове каравана среди знати и зажиточных купцов. Шейх, вопреки невыносимой жаре, был бодр и словоохотлив, развлекая спутника историями из собственной жизни.
– Ужели солнце и пустыня не властны над тобой, почтенный Мухйиддин? – не выдержал Аль-Хассар. – Я вот-вот превращусь сушенный финик, а ты бодр и свеж, точно омылся в Каусаре33[33].
Ибн Араби лукаво взглянул на математика, а затем широко улыбнулся.
– Твоими устами говорят ангелы, Абу Бакр. На закате мы прибудем в Медину, и близость святых мощей Посланника будоражит меня и наполняет особенной благодатью.
– Увы, – вздохнул Аль-Хассар. – Все, что ощущаю я, – проклятый вездесущий зной.
– Терпение, мой друг, и больше веры. Всезнающий указал нам путь, это ли не высшая милость?
– Да, но…
– Тебя мучают сомнения, – мягко прервал ученого Ибн Араби, – оттого, что ты не ведаешь замысла Всевышнего.
Аль-Хассар утвердительно кивнул.
– Помнишь историю о Мусе и безымянном рабе Аллаха из восемнадцатой суры Курана? – неожиданно спросил шейх.
– Смутно.
– Тогда позволь освежить твою память и заодно раскрыть некоторые нюансы трактовки тех событий.
«Однажды, когда Муса читал проповедь сынам Израилевым, его спросили:
– Кто из людей является самым знающим?
– Я, – без тени сомнения заявил Муса.
Всевышнему не понравился ответ пророка, и он упрекнул его:
– Муса! Ты говоришь, что являешься самым знающим, однако в месте слияния двух морей живет мой раб, которого я наделил куда большими знаниями.
– О, мой Господь! Как мне найти этого раба? – взмолился пророк, уязвленный откровением.
– Возьми с собой в дорогу рыбу. Там, где рыба оживет, а ты этого не заметишь, и будет место, где ты встретишь этого человека.
Последовав наставлениям Создателя, Муса отправился в путь, прихватив своего племянника Юшу ибн Нуна – рассеянного, но доброго человека. После долгого пути они остановились под большой скалой у берега моря и заснули. Они не подозревали, что уже достигли того самого места, о котором говорил Всемогущий. Под скалой таился источник живой воды. Его брызги волшебным образом проникли в сумку Мусы, где лежала рыба. Та ожила, выпрыгнула из сумки и скрылась в море. Свидетелем этого удивительного события был только Юша ибн Нун, который как раз проснулся в этот момент. Но по своей рассеянности он забыл рассказать об увиденном Мусе.
Вскоре Муса проснулся, и они продолжили свой путь. Прошагав несколько часов, путники проголодались, и Муса велел племяннику достать рыбу, которую они с собой взяли.
Тут Юшу ибн Нуна осенило, и он поведал:
– В месте под скалой, где мы отдыхали, я видел, как рыба в сумке ожила и бросилась в море.
– Так это и было нужное нам место! – воскликнул Муса, и стремглав бросился обратно к роднику.
У скалы сидел человек, закутанный в зеленого цвета плащ.
– Приветствую тебя, Муса, сын Амрама! – спокойно промолвил незнакомец.
– Откуда ты знаешь меня? – опешил Муса.
– Всезнающий предупредил меня о тебе и твоем визите.
Муса поклонился незнакомцу и попросился в ученики.
– Я не против, однако у тебя не хватит терпения долго следовать за мной.
Муса заверил незнакомца, что будет всецело предан и послушен ему.
– Тогда ты не должен задавать мне вопросов, пока я сам не решу заговорить с тобой.
Муса согласился, и они двинулись в путь. Юшу ибн Нуна пророк отправил обратно домой.
По дороге они набрели на старое кладбище, где было множество черепов и костей. Незнакомец указал на семь черепов и назвал их имена, поведав, что при жизни они были братьями. После черепа подтвердили свои имена и рассказали о своей прошлой жизни. Увидев все это собственными глазами, Муса проникся необычайными познаниями спутника.
Вскоре они вышли на берег моря. Неподалеку стоял корабль, и они договорились с капитаном, чтобы он взял их на борт. Когда судно подплывало к берегу, незнакомец взял топор и сделал пробоину в днище корабля. Муса был поражен выходкой спутника и не смог сдержать негодования:
– Капитан был очень добр и даже не взял платы за проезд, зачем ты так поступил?
– Я же предупреждал, чтобы ты не задавал вопросов, – напомнил мужчина.
Муса извинился за свою несдержанность и заверил, что это больше не повторится.
Сойдя на берег, они продолжили свой путь пешком и вскоре пришли в деревню. В поисках еды и отдыха путники обошли дома, однако никто из жителей деревни не накормил их и не предоставил ночлег. Голодные и уставшие, они были вынуждены покинуть негостеприимную деревню. Дойдя до окраины, они увидели кривую каменную стену, которая вот-вот обрушится. Незнакомец подошел к стене и стал ее укреплять, пока она не сделалась прочной и ровной. Видя все это, Муса снова не выдержал:
– Никто из жителей этой деревни не дал нам и куска хлеба и не приютил, а ты починил им ветхую стену. Было бы справедливо взять с них плату.
– Разве я не говорил, что у тебя не хватит терпения странствовать рядом со мной? – отозвался незнакомец. – Ты вновь нарушил обещание. Если это повторится – мы расстанемся.
Муса горячо извинился и заверил, что впредь будет нем как рыба.
На окраине следующей деревни путникам встретилась компания резвящихся мальчишек. Незнакомец схватил одного из них и свернул ему шею. Вне себя от ужаса, Муса воскликнул:
– Господь Всемогущий, что ты наделал?! Зачем убил невинного ребенка?!
Незнакомец повернулся к Мусе и со вздохом сожаления ответил:
– Ты трижды нарушил мое условие, и теперь мы расстаемся. Но прежде я все-таки открою тебе истинную суть моих деяний.
Корабль, в котором я сделал пробоину, принадлежит благочестивым людям, которые с его помощью зарабатывают себе на хлеб. Однако местный правитель задумал военный поход и дал указ отбирать у народа все годные корабли. Сделав в судне дыру, я спас владельцев от потери корабля. Стражники, заметив пробоину, не отнимут его. А через некоторое время война закончится, хозяева починят судно и вновь займутся перевозками.
Стена на краю деревни находится на земле, принадлежащей двум сиротам. Их отец был благочестивым человеком. Под этой стеной он спрятал сокровища для своих детей, вверив их сохранность Аллаху. Если бы стена обрушилась до того, как эти сироты вырастут, то жители деревни растащили бы клад. Всевышний же пожелал, чтобы эти дети достигли совершеннолетия и отыскали свое наследство.
Мальчик был сыном праведных родителей. Однако в будущем он стал бы закоренелым грешником и мог сбить с пути истинного мать и отца. Поэтому я и пресек его жизнь. Взамен Всевышний дарует этим людям благочестивого ребенка, и они утешатся.
Все, что я сделал, было для этих людей величайшей милостью Аллаха. И действовал я не по своей воле, но выполнял волю Господина нашего. В этом и кроется истинная суть моих деяний.
Муса понял, что перед ним величайший праведник, и мысль о разлуке опечалила его.
Вдруг появилась птица и, чирикая, закружилась перед ними. Затем она села на гладь озера, сунула клюв в воду, встряхнулась и улетела.
Праведник жестом поблагодарил птицу и обратился к Мусе:
– Знаешь, что сказала нам эта птица? Она напомнила, что, несмотря на все наши знания, твоя и моя мудрость по сравнению с мудростью Всевышнего все равно что капля воды в океане.
Муса проследил взглядом за птицей. А когда повернул голову – незнакомца и след простыл».
Какое-то время они ехали молча. Аль-Хассар был настолько впечатлен историей, что не нашелся что ответить. Ибн Араби, зная, что творится в душе спутника, оставил того в раздумьях.
– Почтенный Мухйиддин, мне не дает покоя один вопрос: кем был тот праведник, кого Аллах наделил столь великим знанием?
– Аль-Хадир, покровитель и наставник суфиев, – как ни в чем не бывало отозвался шейх.
– Но откуда тебе известно? – изумился ученый.
Ибн Араби поравнялся с верблюдом собеседника и, склонившись, таинственным голосом произнес:
– Зеленый сам сказал мне об этом.
***
Убитый горем, не в силах пошевелиться, я так и сидел возле злополучного резервуара, пока на меня не наткнулись стражники амира. Сухими, без единой слезы глазами я уставился во тьму, отрешившись от всего мира. Сердцем я понимал, что Хасан мертв, разум же отказывался это принимать. Внутри меня словно что-то оборвалось и безвозвратно скрылось в широко распахнутых стеклянных глазах дяди.
