Изучение истории всех этих купцов на местном уровне служит иллюстрацией прагматичности Российской империи. Это особенно важно в случае бухарцев, история которых вносит немалый вклад в историю ислама в империи. После «имперского поворота» 1990?х годов специалисты по России начали сокращать разрыв между собой и другими специалистами по европейской истории, и постколониальный подход стал единственным, который считался приемлемым. Судьба покоренных народов, их приспособление и сопротивление стали сверхпопулярными темами; в центре особенного внимания оказались интеллектуальные элиты коренных народов[20 - Morrison A. The Pleasures and Pitfalls of Colonial Comparisons // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2012. Vol. 13. № 4. P. 918–920.]. В постсоветском мире произошел взрыв исследований по национальной тематике[21 - В советское время, безусловно, существование в Российской империи мусульман не игнорировалось. Публиковались бесценные сборники документов, посвященные Центральной Азии (Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. М.: Изд-во АН СССР, 1932. Т. 3. Ч. 1: Торговля с Московским государством и международное положение Средней Азии в XVI–XVII веках; Русско-монгольские отношения, 1685–1691: сборник документов в 4 т. / Сост. Г. И. Слесарчук. М.: Восточная литература РАН, 2000). В западном исследовательском сообществе тему конфессиональной сложности Московии задал Эдуард Кинан в своей диссертации: Keenan E. Muscovy and Kazan’, 1445–1552: A Study in Steppe Politics. PhD diss., Harvard University, 1965. Работа Дональда Островского (Ostrowski D. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural Influences on the Steppe Frontier, 1304–1589. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998), начатая задолго до 1991 года, обращалась к наследию монгольского ига в русской истории, и ее подход предвосхищал будущий расцвет постсоветских работ по роли ислама в истории России.]. Когда ученые начали писать историю российской периферии, где жило большинство российских мусульман, тематика ислама в Российской империи заняла почетное место. Террористический акт 11 сентября, чеченские войны, рост татарского национализма и демографические прогнозы, предсказывающие опережающий рост числа мусульман в России, тоже внесли свой вклад в то, что история мусульман оказалась на авансцене. Как и в большинстве постсоветских исследований, посвященных торговле, подавляющее большинство исследований фокусируется на современности[22 - Большинство этих трудов географически сфокусировано на Кавказе и поволжских татарах, а хронологически – на XIX столетии и более позднем времени. Моя книга является продолжением исторических трудов Ланцева, Фишера, Пирса и Хиттла, писавших несколько десятилетий назад. Исключение – история коренных народов Сибири Форсайта: Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony, 1581–1990. N. Y.: Cambridge University Press, 1992.]. Кроме того, оно в большой степени посвящено вопросам идентичности, и ученые дискутируют о том, до какой степени исламский опыт отражается в государственных архивах и т. д.[23 - Стивен Коткин призывает ученое сообщество выйти за рамки идентичности. См.: Kotkin S. Mongol Commonwealth? Exchange and Governance across the Post-Mongol Space // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2007. Vol. 8. № 3. P. 487–531. См. также дискуссию: Ex Tempore: Orientalism and Russia // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. № 4. P. 691–727.] Этот «преимущественно культурный» акцент привел к тому, что «прошло двадцать лет, как на Западе начались серьезные исследования Центральной Азии в XIX веке, а мы по-прежнему, когда речь идет о понимании социальных и экономических перемен в царское время, пользуемся нарративом советской эпохи», пишет Александр Моррисон[24 - Morrison A. The Pleasures and Pitfalls of Colonial Comparisons. P. 933.].
Время и место, в которых я работаю, в большой степени скрывшие от историка подробности личной жизни и менталитета, сделали культурную историю русских купцов XVII века, которую я хотела бы написать, практически невозможной. Там, где я находила подобные детали, я вставляла их в свое повествование в надежде, что читатели, страдающие от подобной нехватки, отнесутся к этому снисходительно. Где меня к этому побуждают источники, книга выходит за рамки коммерческой жизни и рассматривает вопросы вероисповедания: например, изучая участие сибирских бухарцев в проповеди или религиозном образовании татарского населения. Торговля и вероисповедание, в конце концов, путешествовали рука об руку. Если это создаст у читателя тематический диссонанс, пусть это послужит напоминанием о том, что роль купцов не ограничивалась экономикой, а жизнь не делилась на четко обозначенные ячейки. Священники и муллы сопровождали караваны, пересекавшие Евразию, а купцы во всех вопросах обращались с молитвами к Богу.
ИМПЕРСКАЯ И СОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ
Я уделяю главное внимание торговле в Российской империи, в то время как преобладающая тематика трудов по России раннего Нового времени фокусируется на природе Российского государства и его отношениях с обществом. В своем «Народе, рожденном в рабстве» Маршалл По показал, что политическая культура московитов не заботила первых европейцев, писавших о ней, но стала центральной темой начиная с XVI века (Герберштейн, Флетчер), задав тематику для ученых и исследователей на последующие века (хотя это не было предрешено, потому что эти писатели не в меньшей степени интересовались московской экономикой). Государство (и его отношения с обществом) имели чрезвычайное значение для первых поколений русских профессиональных историков, труды которых несли на себе отпечаток их государственнических, марксистских или народнических симпатий. Когда Ричард Пайпс со своей патримониальной моделью возобновил дискуссию о природе Российского государства, он шел проторенной дорогой. В своем пылком и влиятельном тексте Пайпс описал государство, в котором царю принадлежало все, а свободы не было[25 - Pipes R. Russia under the Old Regime. N. Y.: Penguin Book, 1974. Русский перевод: Пайпс Р. Россия при старом режиме / Пер. В. Козловского. М.: Захаров, 2012.]. Труды таких ученых, как Эдуард Кинан, и тех, кого называли Гарвардской школой, показали, что пайпсовская модель деспотизма – домысел. Кинан высказал мнение, что московский царь был сильнейшим образом ограничен в своих действиях, а жесткая политика отражала теократические принципы московских элит; «фальшивое подобострастие перед самодержавным царем» скрывало тот факт, что цари в действительности были «заложниками (в этом истинная тайна) олигархии боярских кланов»[26 - Keenan E. L. Muscovite Political Folkways // Russian Review. 1986. Vol. 45. № 2. P. 132, 145.]. Историки конца ХX века уточнили картину, задав скептические вопросы к враждебным высказываниям тех, кто писал о московской политической культуре в раннее Новое время, и создав более нюансированный, аналитически и эмпирически здравый образ московской политической культуры, в которой нормой была политика консенсуса, а взаимоотношения государства и общества были во многом обоюдными и личными[27 - Kollmann N. Sh. The Concept of Political Culture in Russian History // A Companion to Russian History / Ed. by A. T. Gleason. Oxford, UK: Blackwell Publishing Ltd, 2009. P. 89–104; Rowland D. Did Muscovite Literary Ideology Place Limits on the Power of the Tsar (1540s–1660s)? // Russian Review. 1990. Vol. 49. P. 125–155; Poe M. The Truth about Muscovy // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 3. P. 473–486; Kivelson V. A. On Words, Sources, Meanings: Which Truth about Muscovy? // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 3. P. 487–499. По выступает против того, что он называет «Гарвардской школой», – взглядов Коллманн, Кивельсон и других. Martin R. A Bride for the Tsar: Bride Shows and Marriage Politics in Early Modern Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2012.]. Их труды внесли в рассмотрение Московского государства гораздо более богатую картину общества. В изучении отношений между государством и обществом главной задачей были юридические и политические права[28 - Kollmann N. Sh. Crime and Punishment in Early Modern Russia. N. Y.: Cambridge University Press, 2012 (на рус.: Коллманн Н. Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени. М.: Новое литературное обозрение, 2016); Eadem. By Honor Bound: State and Society in Early Modern Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999; Kivelson V. A. Autocracy in the Provinces: The Muscovite Gentry and Political Culture in the Seventeenth Century. Stanford, CA: Stanford University Press, 1996; Eadem. Muscovite «Citizenship»: Rights without Freedom // Journal of Modern History. 2002. Vol. 74. P. 465–489; Eadem. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings in Seventeenth-Century Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006; Ostrowski D. The Fa?ade of Legitimacy: Exchange of Power and Authority in Early Modern Russia // Comparative Studies in Society and History. 2002. Vol. 44. № 3. P. 534–563.].
Тем временем, что, возможно, более важно для настоящей книги, главы из книги Пайпса, описывавшие бедность России – ее бедные почвы, бедные урожаи, бедных крестьян, дурной климат и плохо кормленный скот, – были на протяжении целого поколения стандартным чтением для всех, кто не занимался собственно экономикой[29 - Другой влиятельный текст, подчеркивающий физическую бедность Московии, – Keenan E. L. Muscovite Political Folkways. P. 115–181, особенно P. 121.]. «Господин и крестьянин» Джерома Блюма, труд Аркадия Кэхэна, посвященный XVIII веку, более недавние труды Ярмо Котиляйне, посвященные XVII веку, а также «Хлеб на водах» Роберта Джонса стали исключениями в западной историографии, для которой политическая экономия не была приоритетной темой[30 - Blum J. Lord and Peasant in Russia, from the Ninth to the Nineteenth Century. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1961; Kahan A. The Plow, the Hammer and the Knout: An Economic History of Eighteenth-Century Russia / Ed. by R. Hellie. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1985; Kotilaine J. T. Quantifying Arkhangel’sk’s Exports in the 17
Century // Journal of European Economic History. 1999. Vol. 28. № 2. P. 276–292; Foust C. Muscovite and Mandarin: Russia’s Trade with China and Its Setting. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1969; Kotilaine J. T. Competing Claims: Russian Foreign Trade via Arkhangel’sk and the Eastern Baltic Ports in the Seventeenth Century // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003. Vol. 4. № 2. P. 279–311; Kotilaine J. T. Mercantilism in Pre-Petrine Russia // Modernizing Muscovy: Reform and Social Change in 17c. Russia / Ed. by J. Kotilaine, M. Poe, N. Y.: RoutledgeCurzon, 2004. P. 137–166; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade; Jones R. E. Bread upon the Waters: The St. Petersburg Grain Trade and the Russian Economy, 1703–1811. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2013. См. также: Hellie R. The Economy and Material Culture of Muscovy, 1600–1725. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1999; Arel M. S. The Arkhangel’sk Trade, Empty State Coffers, and the Drive to Modernize: State Monopolization of Russian Export Commodities under Mikhail Fedorovich // Modernizing Muscovy: Reform and Social Change in 17c. Russia / Ed. by J. Kotilaine, M. Poe. N. Y.: RoutledgeCurzon, 2004. P. 167–193.]. Но и эти труды, за исключением трудов Котиляйне, тоже распространяли образы русской бедности и отсталости[31 - Наиболее влиятельные формулировки см.: Gerschenkron A. Europe in the Russian Mirror: Four Lectures in Economic History. Cambridge: Cambridge University Press, 1970.]. Такие ремарки, как у Витсена («Считают, что Сибирь, особенно южная часть, одна из самых благословенных частей мира. На лугах много скота, в лесах много зверей и птиц. Реки богаты самой лучшей рыбой»)[32 - Витсен Н. Северная и Восточная Тартария, включающая области, расположенные в северной и восточной частях Европы и Азии: в 3 т. / Пер. В. Г. Трисман. Амстердам: Pegasus, 2010. Т. 2. С. 1019.], не имели особых шансов на успех в трудах специалистов по России. Поэтому все, кажется, усвоили образы тощих коров Пайпса (обездоленных в сравнении с обитательницами молочных ферм пастушеской Европы), сравнение основной динамики московской экономики с выжатым лимоном, происходящее от английского путешественника Джайлса Флетчера, а также допущения о русской бедности как следствии плохо функционирующей экономики. Однако, помимо только что описанного бурного мира торговли, есть и другие сведения, уже собранные или появляющиеся сейчас, – например, попытки подсчитать суммы, которые Россия тратила на выкуп пленных или на полевые армии, рассказы о Московии, в которых звучит восхищение богатством страны, долгожительством и выносливостью ее подданных, – это указывает, что представление о российской бедности может заслуживать пересмотра. Разумеется, это богатство было неравно распределено, но насколько уникальной была Россия в этом отношении?[33 - Hellie R. Great Wealth in Muscovy: The Case of V. V. Golitsyn and Prices of the 1600–1725 Period // Harvard Ukrainian Studies. 1995. Vol. 19. Р. 226–270.]
В то время как западные ученые XX столетия дискутировали о природе государства, историографическая традиция позднеимперской и советской России имела свои особенности. Когда в XIX веке история стала отдельной профессией, Россия оказалась на ее переднем крае, и не только в вопросах своей собственной истории. Русский историк Павел Виноградов произвел революцию в понимании средневековой Англии, а М. И. Ростовцев внес не менее важный вклад в изучение древнего мира[34 - Vinogradoff P. Villainage in England: Essays in English Mediaeval History. Oxford: Oxford University Press, 1892; Rostovtzeff M. I. The Social and Economic History of the Roman Empire. Oxford, UK: Clarendon Press, 1926; Rostovtzeff M. I. The Social and Economic History of the Hellenistic World. Oxford, UK: Clarendon Press, 1959.]. В. О. Ключевский, великан в сфере истории России, а также другие русские историки были новаторами в сфере социальной истории[35 - Экономист М. И. Туган-Барановский (1865–1919) был политиком-марксистом, стремившимся соединить кантовскую этику с материалистическим подходом. Направление его мысли, по-видимому, предвосхищало Франкфуртскую школу, сложившуюся много десятилетий спустя. См.: Barnett V. Tugan-Baranovsky, the Methodology of Political Economy, and the «Russian Historical School» // History of Political Economy. 2004. 36. № 1. Р. 79–101. В этом же ключе можно рассмотреть труды С. Ф. Платонова, Е. Д. Сташевского, П. Н. Милюкова и Ю. В. Готье.]. В то время как в других национальных традициях составлялись более строго политические истории, Ключевский погрузился в нижние слои общества, стремясь дать личности и жизни русского крестьянина и солдата столь же богатую характеристику, как и интригам династической политики. Столь плодотворный подход был во многом обусловлен особенной средой, сложившейся в имперской России. Интеллигенция остро воспринимала государственную власть. Социалистические и марксистские симпатии, распространенные среди русских интеллигентов XIX века, повысили их чувствительность к тому, как жизни подданных зависят от государства и от материальных условий жизни[36 - Emmons T. Kliuchevsky and His Pupils // Modern Russian Historiography / Ed. by A. G. Mazour. Westport, CT: Praeger, 1975. P. 118–145; Sanders T. J. Historiography of Imperial Russia. N. Y.: Routledge, 1999.]. Но если подобная чувствительность подарила определенное сравнительное преимущество русским историкам XIX века, в советскую эпоху она оказалась чрезмерной. Жесткие марксистские требования опустошили русскую историческую традицию. Историописание уступило место грубым материалистическим интерпретациям, неизбежно зависящим от заявлений Ленина и Сталина, чьи имена в указателях советской историографии нарушали алфавитный порядок. После террора 1930?х годов некоторые историки нашли прибежище в количественных методах и в издании документов. Другие, более смелые историки зашли так далеко, что облекли в одобряемую государством риторику очевидно противоположные ей выводы. Это привело к появлению некоторого числа публикаций, приводящих исследователя в замешательство[37 - См.: Черепнин Л. В. И. В. Сталин о русском феодализме // Ученые записки МГУ. М.: Изд-во МГУ, 1952. Вып. 156. С. 3–18. Эта статья являет собой тревожный эпизод, показывающий, как ученые вынужденно превращались в сикофантов, восхваляющих теории Сталина. Черепнин избежал вопросов об интерпретации своего текста, нанизав несколько цитат из И. В. Сталина на с. 13.].
Ставки у советских историков-марксистов были высоки. От них зависела легитимность большевистской революции. С точки зрения некоторых, русская революция не имела никакого права на марксистскую легитимность, потому что в России не было достаточной численности пролетариата, чтобы, в соответствии с марксистской теорией, произвести революцию. Но большевики никогда не позволяли фактам стоять на дороге у судьбы. Интеллектуальное спасение революционного проекта было бы доступно, если бы удалось продемонстрировать, что у России была капиталистическая экономика. Поэтому советские историки бросили свою энергию на то, чтобы доказать: российская экономика была в достаточной мере развита, чтобы заслуживать марксистскую революцию. Для этого необходимо было продемонстрировать наличие развитой промышленности и единого национального рынка. Этот приоритет возобладал и в сибирской историографии, где историки отыскивали корреляцию цен, которая доказала бы существование всероссийского рынка[38 - Один из бесчисленных примеров см.: Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири в конце XVI – начале XVIII в. Новосибирск: Наука, 1990. С. 1. Он детализирует хронологию складывания рынка по отраслям: соль в 1640?х годах, металл в 1660?х, юфть и вино в конце XVII – начале XVIII века.]. Поток впечатляющих эмпирических исследований становился мутным из?за теоретических аксиом, подобных сталинской борьбе с космополитизмом, – и советским выводам было сложно верить. Советские труды, делавшие масштабные выводы, часто основывались на удивительно узком круге источников. К примеру, ценнейший труд Б. Б. Кафенгауза был основан на подробном изучении всего тринадцати таможенных книг – малой части того, что составило бы полную выборку[39 - Кафенгауз Б. Б. Очерки внутреннего рынка России первой половины XVIII века (по материалам внутренних таможен). М.: Изд-во АН СССР, 1949.]. Другим последствием стало то, что советские труды глядели на все исключительно с российской точки зрения. Их намерением было не столько дать оценку месту России в мире или сравнить ее с другими странами (несмотря на комментарии интеллигентов XVIII и XIX века, называвших Сибирь «нашим Перу» или «нашей Мексикой»[40 - См.: Bassin M. Geographies of Imperial Identity // The Cambridge History of Russia. Vol. 2. Imperial Russia, 1689–1917 / Ed. by D. Lieven. P. 45–63. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. Р. 48.]), сколько оценить соотношение России с теоретической моделью развития.
Наконец, хотя пути обратно в Серебряный век не было, при общей карикатурности советской историографии в ней были свои достоинства. Советские ученые обращали больше внимания, чем западные, на крестьянские заботы и крестьянские восстания. Сравнительное обилие работ по изучению источников и публикаций документов подарило богатый материал историкам, находившимся за пределами России; доступ в советские архивы был жестко ограничен для американцев, и эти публикации стали доказательной базой множества научных работ. Но это достоинство останавливалось на границе предпринимательской деятельности. Хотя российская имперская и советская историография были поистине новаторскими в отношении социальной истории, историки не были склонны изучать социальную историю предпринимателей, опасаясь быть уличенными в опасных буржуазных симпатиях. Будучи средством передачи товаров, купцы неизбежно составляли часть прошлого, но индивидуальный купец не был предметом исследования[41 - В числе редких исключений: Бахрушин С. В. Торги гостя Никитина в Сибири и Китае // Труды Института истории РАНИОН. М.: Институт истории РАНИОН, 1926. Вып. I. С. 355–390; Базилевич К. В. Крупное торговое предприятие в Московском государстве в первой половине XVII в. Л.: Изд-во АН СССР, 1933; а также труды Александрова. Более подробно о советских трудах, посвященных купцам, см.: Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State in Western Siberia, 1644–1728. PhD diss., Stanford University, 2007. P. 32–38, 81–85.].
В то время как советские ученые были заняты описанием того, как создавался всероссийский рынок[42 - Бахрушин С. В. К вопросу о предпосылках всероссийского рынка // Бахрушин С. В. Научные труды: Очерки по истории ремесла, торговли и городов Русского централизованного государства XVI – начала XVII в.: в 4 т. М.: Изд-во АН СССР, 1952–1959 Т. 1. С. 23–326; Кафенгауз Б. Б. Очерки внутреннего рынка России; Преображенский А. А., Тихонов Ю. Итоги изучения начального этапа складывания всероссийского рынка // Вопросы истории. 1961. № 4. С. 80–109; Тихонов Ю. А. Проблема формирования всероссийского рынка в современной советской историографии // Актуальные проблемы истории России эпохи феодализма: сб. статей / Отв. ред. Л. В. Черепнин. М.: Наука, 1970. С. 200–223; Устюгов Н. В. Экономическое развитие Русского государства в XVII в. и проблема складывания всероссийского рынка // Устюгов Н. В. Научное наследие. Экономическое развитие, классовая борьба и культура в Русском государстве в XVII в. Народы Средней Азии и Приуралья в XIII–XVIII вв. М.: Наука, 1974. С. 18–74; Миронов Б. Н. Внутренний рынок России во второй половине XVIII – первой половине XIX в. Л.: Наука, 1981.], западные специалисты холодной войны писали историю неудачи капитализма[43 - Baron S. H. The Weber Thesis and the Failure of Capitalist Development in «Early Modern» Russia // Baron S. H. Muscovite Russia: Collected Essays. London: Variorum Reprints, 1980. P. 321–326; Gerschenkron A. Europe in the Russian Mirror. P. 119–151; Kahan A. The Plow, the Hammer and the Knout. Барон согласился, что в XVII веке сложился всероссийский рынок.]. Не имеющий себе равных (среди западных историков) вклад Сэмюэла Барона пролил яркий свет на эту тему. Надо отдать должное Барону: он стал первопроходцем на пути купеческих историй тогда, когда другие этим не интересовались, и если англоязычный мир начал что-то понимать о купеческом классе России раннего Нового времени, это было в основном результатом трудов Барона. Более того, интеллектуальная повестка, которую выдвинул Барон, с особым вниманием к истории капитализма, купеческой культуре и передаче знания, опередила свое время. Но и его труды, при всей своей важности, тоже внесли свой вклад в закрепление того, что обычно известно как «нарратив неудачи» в российской истории. Согласно Барону, главной причиной «неудачного» развития капитализма в России стало удушающее государство, но, помимо этого, еще и отсталая, опасающаяся рисков, дисфункциональная купеческая культура[44 - Baron S. H. Entrepreneurs and Entrepreneurship in Sixteenth-Seventeenth Century Russia // Baron S. H. Explorations in Muscovite History. Brookfield, England: Routledge, 1991. P. 27–58.]. То, что купцы проявили «неспособность усвоить динамический дух, накопленный опыт и методы западной коммерции, приговорило Россию к постоянной отсталости»[45 - Baron S. H. The Muscovy Company, the Muscovite Merchants and the Problem of Reciprocity in Russian Foreign Trade // Baron S. H. Muscovite Russia. P. 155.].
В 1980 году Пол Бушкович опубликовал книгу «Московские купцы, 1580–1650 годы», в которой поставил под вопрос выводы Барона и его предшественников. Исходя из того, что историю купцов нельзя осмысленно рассказывать, не чувствуя экономический контекст, в котором они жили, Бушкович попытался, опираясь на удручающе фрагментарные сведения, составить целостное представление о политической экономии Московского государства в конце XVI – XVII веке. Вследствие этого в его монографии сами купцы потерялись за экономической историей. Хотя Бушковича критиковали за этот недостаток, тот факт, что мало кто обратился к этому важнейшему предмету в последующие десятилетия, говорит сам за себя. Название настоящей книги, «Сибирские купцы», указывает на вклад Бушковича и продолжает его дело – пересмотр нарратива о неудаче. Структура книги основана на полнейшем согласии с его взглядом, что контекст совершенно необходим, если мы хотим хоть в какой-то степени понять самих купцов, поэтому пять первых глав посвящены контексту, но вместе с этим я пытаюсь подойти ближе, чем он, к описанию жизни самих купцов.
ПОСТСОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ
Крушение Советского Союза освободило советских ученых от необходимости придерживаться марксистских рамок. Западные ученые, которых никогда не сковывали идеологические требования, ограничивавшие свободу их советских коллег, обнаружили перед собой широчайшее поле для исследований. Не стоит удивляться, что история купцов стала важнейшей темой исторических исследований. Используя куда более распространенные источники XIX века, ученые постсоветского периода немало сделали для написания истории купцов в России. В Сибири произошел расцвет научных исследований[46 - Мало какие недавние труды обращаются к социальной и культурной стороне сибирской экономической жизни в раннее Новое время. Существующие работы по экономической истории в основном ограничиваются анализом товаров и цен. Историки, сосредоточившиеся на сибирской социальной жизни, уделяли первоочередное внимание военным и администраторам. Антропологи уделили местному населению больше внимания, чем историки.]. Подавляющее большинство этих трудов посвящено позднеимперскому периоду и написано в триумфальном тоне, что совершенно понятно: российские ученые стремятся реабилитировать оклеветанный класс. В 1990?х годах, когда многие оптимисты считали, что Россия движется к рыночной (не чрезмерно зарегулированной) экономике, подобные исследования казались естественным поиском прошлого, опыт которого можно будет применить на деле.
Работы российских ученых по раннему Новому времени отстают по количеству, но компенсируют это качеством. Н. Б. Голикова (1914–2008) внесла самый важный вклад в изучение этой темы, тщательно установив членство в самом высокопоставленном классе купцов, среди гостей, которые становились таковыми, только получив от царя личную грамоту, а также в гостиной сотне – втором по значимости классе купцов[47 - Третий привилегированный класс купцов, суконные сотни, не удостоился подробного исследования Голиковой или Барона. По всей видимости, в конце XVII века эта группа была включена в состав гостиной сотни.]. Ее труд «Привилегированные купеческие корпорации России XVI – первой четверти XVII в.» представляет собою скорее энциклопедию, нежели монографию; это труд, который, опираясь на эмпирические факты, предлагает качественно новую интерпретацию привилегированных купеческих классов России[48 - Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации.]. Второй том, опубликованный уже после смерти исследовательницы, посвящен месту, которое привилегированные купцы занимали в российском обществе[49 - Голикова Н. Б. Привилегированное купечество в структуре русского общества в XVI – первой четверти XVIII в. М.; СПб.: АЛЬЯНС-АРХЕО, 2012. Т. 2.]. Ее количественный анализ в значительной степени соответствует тем вопросам, которые наметил Сэмюэл Барон: кто были гости? Кто входил в число гостей (новые люди или представители привилегированных семей)? Как долго семьи оставались привилегированными? Ученицы Голиковой, Л. А. Тимошина и Н. В. Козлова, тоже издали ценные труды, посвященные купцам раннего Нового времени[50 - Торговля и предпринимательство в феодальной России. К юбилею профессора русской истории Нины Борисовны Голиковой / Под ред. Л. А. Тимошиной и др. М.: Археографический центр, 1994; Архив гостей Панкратьевых XVII – начала XVIII вв. / Сост. Л. А. Тимошина. М.: Эдиториал УРСС, 2001. Т. 1; Козлова Н. В. Российский абсолютизм и купечество в XVIII веке (20?е – начало 60?х годов). М.: Археографический центр, 1999; Городская семья XVIII века: Семейно-правовые акты купцов и разночинцев Москвы / Сост. Н. В. Козлова. М.: Изд-во МГУ, 2002.]. В. Б. Перхавко, Т. А. Лаптева и Т. Б. Соловьева многое добавили к нашим знаниям о русских купцах в раннее Новое время[51 - Привилегированное купечество России во второй половине XVI – первой четверти XVIII в.: сб. документов / Сост. Т. Б. Соловьева, Т. А. Лаптева. М.: РОССПЭН, 2004; Перхавко В. Б. Первые купцы российские. М.: Русское слово, 2006; Перхавко В. Б. Первые московские купцы // Преподавание истории в школе. 1994. № 2. С. 4–6; Перхавко В. Б. Торговый мир средневековой Руси. М.: Academia, 2006; Перхавко В. Б. История русского купечества. М.: Вече, 2008.]. За пределами России было проделано гораздо меньше работы. На английском языке купцам XVIII века был посвящен один труд, «История русского купца» Дэвида Рэнсела, и несколько статей[52 - Ransel D. A Russian Merchant’s Tale. Bloomington, IN, 2008; Bernstein L. Russian Eighteenth-Century Merchant Portraits in Words and Oil // Slavic and East European Journal. 2005. Vol. 49. № 3. Р. 407–429.]. За редким исключением, ракурс недавних трудов, посвященных купцам, чисто русский[53 - Исключения: Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их товары в России XVII века. М.: ИРИ, 1992; Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их приказчики в России в XVII в. М.: Б. и., 1992; Kotilaine J. T. Russian Merchant Colonies in Seventeenth-Century Sweden // Merchant Colonies in the Early Modern Period / Ed. by V. Zakharov, G. Harlaftis, O. Katsiardi-Hering. London: Routledge, 2012. P. 85–101. Это наблюдение не относится к многочисленным трудам, посвященным торговле России с иностранными государствами.]. Кроме того, нарратив неудачи продолжает быть весомым, несмотря на вмешательство Пола Бушковича.
Мой труд вступает в яркий мир постсоветского историописания. Вкратце, эта книга осуществляет два базовых вмешательства в историографию истории России. Во-первых, она стремится к пересмотру выводов Сэмюэла Барона, считавшего, что государство надело смирительную рубашку на экономический рост. Во-вторых, необходимо пересмотреть оценку российских купцов как крайне пассивных и опасающихся идти на риск. Описывая их именно такими, Барон непосредственно заимствовал оценки двух враждебно настроенных авторов XVII века – шведского дипломата Иоганна Кильбургера и московского «диссидента» Григория Котошихина. Их отзывы были взяты на вооружение и русским историком С. М. Соловьевым, жившим в годы, когда дискуссия западников и славянофилов достигла своей кульминации. Таким образом, и западная, и российская историография в равной степени распространяли ограниченный, искажающий реальность и крайне немилосердный взгляд на русских купцов.
До той степени, до которой эти характеристики были верны, они касались многих купцов раннего Нового времени по всему миру. Разумеется, русские купцы были консервативны. Но идея о том, что стремление избегнуть риска было отличительной чертой русских купцов, рассыпается при более близком знакомстве с темой. Нормальными задачами были прежде всего стабильность, а через некоторое время после этого статус. Многие купцы стремились покинуть свой класс, если у них была к этому возможность. Стремление купцов избавиться от уязвимости денег, приобретя статус и стабильность землевладельца, в ретроспективе смотрится глупо, потому что мы знаем, что ликвидность стала высшей мерой власти. Но никто не действовал, обладая всей информацией. Этот импульс был столь же верным для русских купцов, добровольно плативших налоги, которые им были не по карману, лишь бы сохранить высокий статус и позволить, таким образом, своим детям посещать определенные школы, как и для итальянских купцов раннего Нового времени, которые возвышались до того, что покупали усадьбы в окрестностях города[54 - Rieber A. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Charlotte, NC: University of North Carolina Press, 1982.]. Итальянский пример показывает, что национальная историография была слишком сурова не только по отношению к русским. Итальянские города-государства были «покинуты своими коммерческими элитами, которые на протяжении XVI, XVII и XVIII веков совершали то, что можно было назвать разве что „изменой“. Они не предприняли ни единой попытки оживить торговую, финансовую и промышленную основу своих городов и удалились в сельскую местность как неодворянские землевладельцы в рамках „повторной феодализации“ итальянской сельской экономики»[55 - Musgrave P. The Early Modern European Economy. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1999. P. 114.].
Другие исследователи тоже недавно подчеркнули консерватизм европейских купцов раннего Нового времени и их склонность к избеганию рисков; на протяжении долгого времени семейные отношения и экономика, строившаяся на подарках, были более распространены среди этих купцов, чем «рациональное управление»[56 - Duplessis R. S. Review of The Early Modern European Economy, by Peter Musgrave // Journal of Economic History. 2000. Vol. 60. № 3. P. 877–878.]. Альфред Рибер винил русских купцов в том, что они не ценили высшее образование, но «Универсальный словарь торговли и коммерции», опубликованный в Лондоне в 1774 году, сообщал, что помимо арифметики, бухгалтерского учета, иностранных языков и иностранной истории будущие купцы не должны ничему учиться. Такие предметы, как «латынь, грамматика, риторика и философия», оказались не только «бесполезны, но и очень вредны»[57 - Rieber A. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Р. 25; Postlethwayt M. The Universal Dictionary of Trade and Commerce. 4
ed. N. Y.: A. M. Kelley, 1971. Эта книга, впервые вышедшая в 1766 году, была переводом французского руководства, опубликованного при поддержке государства веком раньше: Savary J. Le parfait nеgociant, ou Instruction gеnеrale pour ce qui regarde le commerce des marchandises de France et des pays еtrangers. Paris: Louis Billaine, 1675.]. Если в Цинском Китае купец, наживший состояние на соли, начинал покровительствовать учености, его обвиняли в том, что он выбрасывает на ветер семейное богатство[58 - Ping-ti Ho. The Salt Merchants of Yang-chou: A Study of Commercial Capitalism in Eighteenth-Century China // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1954. Vol. 17. № 1–2. P. 130–168.]. Аналогичные открытия касательно государственного регулирования показывают, что Московия не так уж сильно отличалась от других стран. Ее часто обвиняют в ксенофобии и изолированности, но обращение с купцами, приехавшими издалека, в Москве было в высшей степени дружелюбным по сравнению с теми ограничениями и проверками, с которыми сталкивались купцы, приезжавшие в XVII столетии в Колонию Массачусетского залива[59 - Bailyn B. The New England Merchants in the Seventeenth Century. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1955.]. Что особенно важно, внимание к государственному вмешательству и патронажу в западноевропейских экономиках раннего Нового времени угрожает затмить собой упор на спрос, предложение и дух готовности к рискам, который, согласно классической теории политической экономии, подарил Западной Европе ее особое место в мировой истории[60 - Adams J. The Familial State: Ruling Families and Merchant Capitalism in Early Modern Europe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005; Dechene L. Habitants and Merchants in Seventeenth-Century Montreal / Transl. by L. Vardi. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1992; Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV–XVIII вв. Т. 2. Игры обмена / Пер. Л. Е. Куббеля. М.: Прогресс, 1988. C. 591.]. Эти примеры приводят нас к главной беде исторических трудов о русских купцах, написанных российскими имперскими исследователями и западными авторами времен холодной войны. Они делали непродуктивные сравнения. Такие ученые имперского периода, как С. М. Соловьев, видели русских купцов через призму внушенного комплекса неполноценности, оставшегося в наследство от Петра Великого[61 - Соловьев С. М. Московские купцы в XVII в. // Соловьев С. М. Сочинения: в 18 кн. Кн. 20. Дополнительные работы разных лет / Отв. ред. И. Д. Ковальченко. М.: Мысль, 1996. С. 508.]. Такие ученые времен холодной войны, как Барон, сравнивали русских купцов с веберовским идеалом капиталистического поведения, не имевшим особенного сходства с реалиями того времени[62 - См. несколько статей из числа собранных Бароном в двух сборниках: Baron S. H. Explorations in Muscovite History; Baron S. H. Muscovite Russia.].
Хотя я и настаиваю на пересмотре сложившихся представлений о коммерческой культуре в Московии, я чувствую себя неуютно перед лицом опасности, что меня сочтут апологетом империи: я не вижу в гостях героев, нуждающихся в реабилитации, и я не хотела бы считать самым ценным достижением своей работы пересмотр стереотипов, сложившихся во время холодной войны. Мне скорее кажется, что самым продуктивным вкладом моей книги может стать потенциальная возможность лучше поместить русских купцов в контекст истории раннего Нового времени, что станет шагом к лучшей интеграции российской истории в более широкий мир-исторический нарратив. Один из недавних трудов, взявший на вооружение именно такой подход, – книга Бориса Кагарлицкого[63 - Включен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.] «Периферийная империя», интерпретирующая историю Российской империи сквозь призму марксистского мир-системного подхода, с сильным упором на коммерческие и экономические вопросы[64 - Тексты, сознательно помещающие Московию в более широкий контекст, см.: Russia Engages the World, 1453–1825 / Ed. by C. H. Whittaker. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003; Kotilaine J., Poe M. Modernization in the Early Modern Context // Modernizing Muscovy. P. 1–7; Poe M. The Russian Moment in World History. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003; Кагарлицкий Б. Ю. Периферийная империя: циклы русской истории. М.: Алгоритм, 2009; Ostrowski D. Interconnections: Russia in World History, 1450–1800. Unpublished manuscript, 2013.]. Московия не существовала в изоляции от весомых перемен, влиявших на торговлю от Гудзонова залива до Китая. Каждая история уникальна, но исключительность России в раннее Новое время была преувеличена.
ИНТЕГРАЦИЯ РОССИИ В МИРОВУЮ ИСТОРИЮ: ИСТОРИЯ КАПИТАЛИЗМА И ВЗЛЕТА ЗАПАДА
Тем временем в других областях историографии произошли не менее яркие изменения, делающие содержание этой книги значимым, а ее стремление поместить Россию в более широкий мировой контекст – актуальным. Вопрос подъема капитализма уже давно был чрезвычайно важен для крупных ученых[65 - Smith A. The Theory of Moral Sentiments. London: A. Strahan, 1790. Original publication, 1759; Smith A. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations / Ed. by E. Cannan. London: Methuen & Co., 1904. Original publication, 1776. Попытки определить капитализм и составить его хронологию наполняют целые библиотеки.]. История капитализма начинается с Адама Смита, хотя он сам никогда не использовал этот термин. Классические политэкономисты считают Адама Смита, автора «Исследования о природе и причинах богатства народов» (1776), и Джона Стюарта Милля, автора «Оснований политической экономии с некоторыми из их применений к общественной философии» (1848), первыми знаменосцами классической политэкономии, которую часто сводят к отстаиванию свободы предпринимательства. Действительно, Смит весьма критично относился к меркантилистской политике, которую классические экономисты связывают с государственным вмешательством, а Милль в раннюю пору своей карьеры назвал подоходный налог «легкой формой грабежа», хотя из третьего издания «Оснований политической экономии» он эту фразу убрал[66 - Mill J. S. The Principles of Political Economy, with Some of Their Applications to Social Philosophy. 7
ed. London: Longmans, 1909 (1-е изд. – 1848).]. Однако Смит и Милль были озабочены не только описанной ими экономической динамикой, но и воздействием рынков на социальную и моральную ткань людей и общества. «Теория нравственных чувств» Смита, впервые опубликованная в 1759 году и пересмотренная в 1790 году, обсуждала неотъемлемое участие человека в собственных делах, в делах своей семьи и общины[67 - Smith A. The Theory of Moral Sentiments. Part 1. Chapter 1. «On Sympathy».]. В случае Смита «невидимая рука», впервые упомянутая в «Теории нравственных чувств», часто принимается за оправдание рынков и жадности. Однако «невидимая рука», под которой Смит понимал людей, действующих в своих интересах, что приводит к выгоде для общества в целом, была ограничена рамками того, что было важнее, – этических и моральных законов. Что до Джона Стюарта Милля, он в итоге заявил, что рабочие кооперативы лучше подойдут для организации промышленного капитала, чем ассоциации капиталистов.
Масштабные изменения в обществе и расслоение действующих лиц экономики (уже не зависевшее от положения в обществе), происходившие на глазах у Смита, Милля и Дэвида Рикардо (1772–1823), интенсифицировались в XIX веке и способствовали развитию социалистической мысли. «Ведь то, что более всего вызывает наше отвращение и негодование, все это здесь – новейшего происхождения, порождение промышленной эпохи», – писал Фридрих Энгельс об английском Манчестере в 1844 году[68 - Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 т. Изд. 2?е. М.: Политиздат, 1955. Т. 2. С. 290.]. Для Карла Маркса (1818–1883), самого знаменитого теоретика социализма, вызванная индустриализацией травма общества, которую его спонсор и сотрудник Энгельс наблюдал на английских фабриках, стала играть ведущую роль. Зубы у его интеллекта прорезались в эпоху Гегеля, и Маркс разработал материалистическую теорию истории, в которой материальное положение обуславливало отношения в обществе и исторические перемены. В основе эксплуатации лежало отчуждение человека от плодов его труда, которое приводило к классовой борьбе – главному источнику перемен от одного этапа человеческой истории к другому. Все этапы были неизменными – феодализм, капитализм, социализм и коммунизм.
Влияние Карла Маркса на мышление и политическую деятельность нельзя недооценивать. Ключевые вопросы, которые он поднял, такие как роль материальных сил и общественных классов, формировали научные исследования на протяжении поколений. Большая часть последующей европейской экономической истории, если не вся она целиком, основывалась на марксизме: это был либо пересмотр его теории, либо разработка уточненных версий марксизма (Антонио Грамши, Иосиф Шумпетер, Франкфуртская школа, Луи Альтюссер), либо либеральная реакция на марксизм (Фридрих Хайек, Милтон Фридман, Дэвид Лэндис). Макс Вебер (1864–1920), автор «Протестантской этики и духа капитализма» (1904–1905), сочувствовал многим тревогам Маркса по поводу современности, но отвергал его материализм и детерминизм. Он искал корни капитализма в культурной сфере религии и идеалов и обнаружил «дух капитализма» в протестантской эстетике. Альберт Хиршман, в свою очередь, выдвинул точку зрения, по которой преследование собственных интересов и получение в результате прибыли легитимны в рамках католической традиции, считающей их меньшим из зол, к которым человек испытывает влечение[69 - Hirschman A. O. The Passions and the Interests: Political Arguments for Capitalism before Its Triumph. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.]. Другие считали, что легитимизацию стремления к выгоде обусловила не культура, а политика – рост абсолютистских монархий, подчинивших торговлю государственным интересам и в своей риторике соединивших коммерческое процветание с добродетелью[70 - См.: Takeda J. Between Commerce and Crown: Marseille and the Early Modern Mediterranean. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2011. P. 5–7. Chapter 2.]. Материалисты тоже признали, что некоторые компоненты надстройки должны играть важнейшую роль в объяснении капитализма. После влиятельного ревизиониста, итальянского марксиста Антонио Грамши (1891–1937), про идеологию уже не забывают.
В XXI веке мы сталкиваемся с глобализацией, кажется, на всех уровнях общества. Чародеи с высокой капитализацией посылают стремительный поток транзакций прямо со своей клавиатуры и дестабилизируют реально существующие рынки; если же спуститься по шкале богатства намного вниз, денежные переводы «маленьких людей», отправляемые через океаны в помощь оставшейся дома семье, складываются вместе в масштабное движение капитала. Если многие историки ХX века подчеркивали важность производства – книга Джозефа Фурмана со смелым названием «Происхождение капитализма в России» представляет собой информативную историю русских фабрик[71 - Fuhrmann J. T. Origins of Capitalism in Russia. Chicago: Quadrangle Books, 1972.], – то те, кто изучает капитализм в XXI веке, обращают больше внимания на связи. Глобальные учреждения, глобальные переводы, «транснациональные» движения привлекли внимание современных аналитиков находящегося в постоянной трансформации мирового экономического порядка. Почти все сходятся во мнении, что период раннего Нового времени, несмотря на очень неудачное название, был временем, когда линии глобальных связей умножились и укрепились, дальняя торговля стала в меньшей степени сводиться к предметам роскоши и больше ориентироваться на (прото) «массовые» рынки; все это, однако же, не равнозначно утверждению, что именно в эту эпоху Запад стал богатейшим уголком планеты.
Главный стоящий за всем этим вопрос – проблема взлета Запада. Эта тема наполняет библиотеки и продолжает вызывать жаркие дискуссии. Адам Смит и Карл Маркс увидели перелом в развитии мирового экономического порядка в XVI веке, когда появились колонии в Новом Свете. В 1960?х годах западные либеральные историки, отвергшие марксистскую парадигму, обратились к политике и нашли ответ в «кризисе семнадцатого столетия», что внесло свой вклад в европоцентричную модель, основанную на идее европейской исключительности[72 - Trevor-Roper H. The General Crisis of the Seventeenth Century: Religion, Reformation, and Social Change. Indianapolis, IN: Harper & Row, 1967; The General Crisis of the Seventeenth Century / Ed. by L. Smith, G. Parker. London: Routledge, 1997; De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century after 50 Years // Journal of Interdisciplinary History. 2009. Vol. 40. № 2. Р. 151–194.]. Амбициозный трехтомный труд Броделя «Цивилизация и капитализм» (1955–1979), расширяя постмарксистскую парадигму школы Анналов, показал необходимость понимать метасвязи, не упуская из виду простых людей. Бродель (1902–1985) документировал мировую торговлю, принимая во внимание глубокие структуры (среда), средние (учреждения) и поверхностные (события), дав им интерпретацию, которая была яркой, провокационной, проницательной и антикапиталистической – но не марксистской. Мир-системная теория Иммануила Валлерстайна, сформировавшаяся под сильным влиянием марксизма, хотя и вышедшая за рамки исторического материализма, – рискуя сильно упростить, можно назвать ее географическим приложением марксистской классовой борьбы, – прозвучала очень критично по отношению к горделивому нарративу «взлета Запада», но по-прежнему отнесла начало современного капитализма к XVI столетию.
Другие школы сделали больше для дестабилизации этого нарратива. Субалтерные исследования (subaltern studies) и работы в области мировой истории (world history) показали, что взлет Запада не был ни столь стремительным, ни столь уникальным, как это прежде считалось[73 - The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern World, 1350–1750 / Ed. by J. Tracy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990; The Political Economy of Merchant Empires / Ed. by J. Tracy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1991; Lieberman V. B. Beyond Binary Histories: Re-imagining Eurasia to c. 1830. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press, 1999.]. (Впрочем, подобная сдержанность по отношению к европейской гегемонии противопоставлялась господству европейцев в Новом Свете, с энкомьендой и системой плантаций, использовавших труд рабов.) Европа обогнала остальной мир по демографическим и экономическим показателям не в XVI столетии, но позже – к этому выводу пришли менее европоцентристские исследователи, переименовавшие проблему взлета Запада в Великое расхождение (Great Divergence). Проанализировав параметры, указывающие на качество жизни, – продолжительность жизни, потребление калорий, – Кеннет Померанц и ученые, ставшие известными как Калифорнийская школа, выдвинули тезис, что до XIX века жизненный уровень Европейского континента мало чем превосходил жизненный уровень Китая или Османской империи[74 - Pomeranz K. The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000. Важное замечание: специалисты по экономическому развитию времен холодной войны дискутировали о жизненном уровне.]. Датировка материального расхождения Востока и Запада оставалась предметом горячих дискуссий; такой видный экономический историк, как Ян де Фрис, утверждает, что переломный момент следует отнести к XVII веку[75 - De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century after 50 Years. Р. 189–190, 194.].
Столь широкий спектр точек зрения о том, каким временем датировать подъем Запада и возникновение капиталистических экономик, позволяет предположить, что предстоит существенный пересмотр того, что именно произошло в раннее Новое время. Действительно, труды субалтерных исследователей показали, что эмпирически достоверные факты, считавшиеся таковыми в прошлые десятилетия, далеко не так достоверны. В более ранних исследованиях западное превосходство было скорее априорным допущением, чем концепцией, к которой задаются вопросы. Действительно, делать вывод, что отсутствие данных означает отсутствие активности – особенно в обширной сухопутной евразийской торговле, – ошибочно не в меньшей степени, чем делать выводы о норме, экстраполируя сведения из одного-единственного источника[76 - Бен Файн называет это «горизонтальным пониманием». См.: Brewer J. The Error of Our Ways: Historians and the Birth of Consumer Society // Cultures of Consumption. Working Paper Series 8. 2004. June.]. Необходима глобальная перспектива – та, что не будет изучать одну лишь атлантическую экономику или одно лишь пространство Индийского океана; необходимы и объяснения, охватывающие матрицу экономики, технологического развития, политических учреждений, культурных атрибутов и их комбинаций. Например, с точки зрения де Фриса, проблема связана с государственными учреждениями. Его замечания по поводу плохого обращения Франции со своими купцами, а также апологетический текст Джека Голдстона об отказе продвинутых традиционных обществ вводить у себя инновации перекликаются с российской историей, где принято обвинять государство в экономической слабости России[77 - См.: De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century after 50 Years. Р. 186; Goldstone J. The Problem of the «Early Modern» World // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1998. Vol. 41. № 3. P. 249–284.]. Но Россия остается решительно за рамками значимых исследований, опубликованных академической прессой и посвященных купцам и торговле в раннее Новое время[78 - Kotilaine J. T. Review of Tamozhennye knigi goroda Velikie Luki 1669–1676 gg., Tamozhennye knigi sibirskikh gorodov XVII veka // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. Vol. 2. № 3. P. 655–663.].
Другой тезис, рассмотренный в моем новом труде, – «упадок» сухопутных торговых сетей в Евразии[79 - Классическую формулировку тезиса об упадке см.: Steensgaard N. The Asian Trade Revolution of the Seventeenth Century. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1974. Первоначально эта книга была опубликована под названием: Steensgaard N. Carracks, Caravans and Companies: The Structural Crisis in the European-Asian Trade in the Early 17
Century. Copenhagen: Studentlitteratur, 1973. Нильс Стенсгор отстаивал первенство английской и голландской морской торговли по сравнению с торговлей вразнос или аристократической и вымогательской португальской компанией. Следует отметить, что первые рецензенты сочли его монографический труд вызывающим и высокоинтеллектуальным, но критиковали европоцентризм авторского подхода и не были вполне убеждены его доводами. См. рецензии: Digby S. Review of Carracks, Caravans and Companies: The Structural Crisis in the European-Asian Trade in the Early 17th Century, by N. Steensgaard // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. University of London. 1975. Vol. 38. № 1. P. 198–200; Lehman F. The Asian Trade Revolution of the Seventeenth Century. The East India Companies and the Decline of the Caravan Trade. by Niels Steensgaard // Pacific Affairs. 1975. Vol. 48. № 3. P. 436–437; Busch B. C. The Asian Trade Revolution of the Seventeenth Century. The East India Companies and the Decline of the Caravan Trade, by Niels Steensgaard // Middle East Journal. 1975. Vol. 29. № 3. P. 367–368.]. В классической интерпретации подъем компаний, занимавшихся морской торговлей, означал смертный приговор евразийской торговле, и началось это в XVI веке. Но историки поставили под вопрос эту точку зрения: Моррис Россаби и Скотт Леви указали на политическую нестабильность в Центральной Азии как на причину переориентировки торговых путей[80 - Rossabi M. The «Decline» of the Central Asian Caravan Trade // The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern World, 1350–1750 / Ed. by J. Tracy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990. P. 351–370; Levi S. C. India, Russia, and the Eighteenth-Century Transformation of the Central Asian Caravan Trade // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1999. Vol. 42. № 4. P. 519–548. Reprinted in: India and Central Asia: Commerce and Culture, 1500–1800 / Ed. by S. C. Levi. N. Y.: Oxford University Press, 2007. P. 93–122.]. Масштабные выводы оказались сделаны путем экстраполяции данных узкого круга источников или из?за отсутствия эмпирической информации о евразийской торговле, а также из?за недооценки того, до какой степени широким стало потребление[81 - Яркие возражения против тезиса об упадке см.: Frank A. G. ReOrient: From the Centrality of Central Asia to China’s Middle Kingdom // Rethinking Central Asia: Non-Eurocentric Studies in History and Social Structure, and Identity / Ed. by K. A. Erturk. Reading, UK: University of Utah Press, 1999. P. 11–38.]. История Ямыш-озера в главе 5 представляет картину процветающего узла сухопутной евразийской торговли в XVII столетии и подтверждает, что Россия заслуживает места в нарративах о взаимосвязанном мире.
Таким образом, значение этой истории простирается за пределы обширных владений Российской империи. Как бы ни характеризовать это государство или свободу в нем, Россия хотя бы уже благодаря своей географии (но и по другим причинам, как покажет эта книга) заслуживает места в нарративах о торговой экспансии раннего Нового времени в трансимперском или глобальном масштабе. Настоящая книга воздерживается от избитых формулировок «России и Запада», потому что можно достичь гораздо большего, анализируя Россию в контексте мира раннего Нового времени. Таким образом, книга пытается сделать маленький шажок в деле лучшего вписывания России и Сибири в мир раннего Нового времени[82 - См.: Ostrowski D. Toward the Integration of Early Modern Russia into World History // Eurasian Slavery, Ransom and Abolition in World History / Ed. by Ch. Witzenrath. Aldershot, UK: Routledge, 2015.]. К примеру, Россия была знаменита плохими дорогами – недостаток, увековеченный афоризмом: «В России две беды – дураки и дороги»[83 - Происхождение фразы неизвестно. Ее приписывают Николаю Гоголю и историку Н. М. Карамзину.]. Но в сравнительной перспективе российские дороги были, возможно, не так уж плохи потому, что другие дороги были не лучше. Во Франции «даже в восемнадцатом столетии дороги из Амьена – одного из главных городов Франции XVII–XVIII веков – в порт Сен-Валери-сюр-Сом были так плохи, что купцы нередко платили местным землевладельцам за разрешение провезти свои повозки по вспаханным полям, а не по главной дороге»[84 - Musgrave P. The Early Modern European Economy. P. 99.].
Вопрос о российской «отсталости» бесплоден и плохо сформулирован, как и мучительные пререкания русских об отношениях России с Западом, но историография истории России должна разобраться с собственной «дискуссией о расхождении». Это вопрос о том, когда российская политэкономия разошлась с западной. Конечно, «Запад» как историческая категория – проблемная конструкция. Возможно, лучше будет сформулировать вопрос, когда российская политэкономическая стратификация разошлась со стратификацией в обществах, где появился «здоровый» средний класс, материально обеспеченный и участвующий в политическом процессе. Разумеется, на такие масштабные вопросы нельзя ответить без учета политических и культурных различий, различий в политэкономии и коммерческой практике. Настоящая книга, проливая свет на природу коммерческой жизни в России раннего Нового времени, вносит вклад в реконструкцию истории российской политэкономии и коммерческой культуры и, таким образом, делает шаг к пониманию исторической проблемы отсутствующего в России среднего класса. Найти правильный ответ стало труднее еще и потому, что в результате советского эксперимента Россия не была включена в «нормальные» западные историографические траектории (поразительная близорукость части западных ученых, особенно если принять во внимание, что в ХX веке значительная часть мира стала социалистической). Отказ от традиционных, универсальных исторических траекторий стал краеугольным камнем постмодернистских обращений к изучению истории: каждое место само по себе, а Гегелю места нет; нет единого исторического пути развития. Надо выбирать субъективность и фрагментацию, дабы не быть одураченным теми, кто претендует на истину. Однако эти принципы постмодернистской мысли не особо помогли в деле возвращения России в более широкий исторический нарратив. В самом деле, поле исследования, в котором большинство источников были написаны монахами и государственными клерками (дьяками), не слишком привлекательно для историков культуры, выросших в светскую эпоху.
В зависимости от ракурса история взлета Запада является рассказом или о триумфальном шествии, или об агрессивном империализме. Вне зависимости от того, что в нем видится, – расширение богатства, свободы и счастья или джаггернаут капиталистической эксплуатации, европейцы покорили немалую часть Нового Света, а те страны, где они не поселились, оказались под их экономическим и политическим воздействием. В незаконченных исторических дебатах, окружающих эти вопросы, изучение России позволяет сказать новое слово. Россия не развила ни политических учреждений, основанных на представительстве (как и большинство европейских стран в раннее Новое время), ни обширной литературной культуры. Но несмотря на всю ее пресловутую отсталость, европейцы так и не завладели Московией, хотя некоторые хотели бы. В Смутное время (1598–1613), травматический период, когда Московия перенесла голод, пресечение династии, иностранную оккупацию и гражданскую войну, планы колонизации Московии Якова I были скорее мечтой курильщика опиума, чем реальным стратегическим планом, но даже если оставить этот несущественный эпизод в стороне, вполне бесспорно, что взгляд английских купцов на Московию был империалистическим[85 - Dunning Ch. James I, the Russian Company, and the Plan to Establish a Protectorate over North Russia // Albion. 1989. Vol. 21. P. 206–226.]. Когда в 1570?х годах в Англию в роли торгового представителя царя приехал привилегированный купец Осип Непея, английские придворные сочли его образцом поведения, а члены Московской компании обвинили его в упрямстве. Очевидно, он был виновен в том, что пытался договориться о равноправии России[86 - Baron S. H. Osip Nepea and the Opening of Anglo-Russian Commercial Relations // Baron S. H. Muscovite Russia.]. Если поместить этот эпизод в более широкий контекст, встает вопрос: что такого было во встрече Московии и Англии, что привело к совершенно иным последствиям, чем встреча Индии с Англией, ведь Англия в обоих случаях продемонстрировала тенденцию к империализму? Индийская экономика, вероятно, превосходила московскую как масштабом, так и энергичностью. Но получилось так, что на жарком и влажном субконтиненте высшие классы пьют горячий чай с молоком во второй половине дня и говорят по-английски с британским акцентом. В России это не так: чай пьют черным и делают это при любой возможности. Эта каждодневная привычка играет роль синекдохи, наглядно показывающей, что в двух странах английские империалистические устремления привели к совершенно различным последствиям.
Одним из аспектов этой встречи стало то, что европейцы не сумели оценить суровое геополитическое испытание, из которого родилась Московия[87 - См.: LeDonne J. The Russian Empire and the World, 1700–1917: The Geopolitics of Expansion and Containment. N. Y.: Oxford University Press, 1997.]. Возможно, в ряде вопросов – формальное образование, печатная культура, мода, потребление – московиты показались европейцам примитивными. Но сообразительная Московия была далеко не так необразованна в конкурентной евразийской геополитике, схематично раскрытой в главе 2. Возможно, если более отчетливо поместить русскую торговлю в социально-экономический контекст раннего Нового времени и пролить свет на жизнь купцов раннего Нового времени во Внутренней Евразии, это поможет сделать более понятным Великое расхождение. Может быть, эта заявка является чересчур смелой; но настоящая книга, по крайней мере, делает шаг в направлении интеграции России в мировые исторические нарративы. Я стремлюсь поместить сибирскую экономику в контекст российской, евразийской и расширяющейся глобальной экономики раннего Нового времени и осветить ее вклад, который остался на удивление малозаметным в историографии. Что до российской отсталости, я предполагаю, что это вопрос конца XVIII – XIX века; в раннее Новое время Россия не так уж отличалась[88 - См., например: Kivelson V. A. Merciful Father, Impersonal State: Russian Autocracy in Comparative Perspective // The Eurasian Context of the Early Modern History of Mainland South East Asia, 1400–1800. Special issue. Modern Asian Studies. 1997. Vol. 31. № 3. P. 635–663.].
ОБ ИМПЕРИИ
Имперский поворот стал толчком к появлению множества ценных трудов по российской истории. Одним из продуктивных направлений стало изучение простых людей, которые строили империи и участвовали в них. Русские военные дружины были не единственными носителями империализма; Виллард Сандерленд утверждал, что русских крестьян как колонизаторов обошли вниманием, потому что они не накапливали достаточного богатства и не повышали свой статус в такой степени, чтобы их можно было заслуженно считать эксплуататорами[89 - Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004.]. Роль купцов в истории России и российской экспансии заслуживает места в рассказе о функционировании империй. Котиляйне называл иностранных купцов «акушерками» империи, и этот термин можно применить ко всем купцам в Сибири[90 - Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade.]. Англоязычные историки, как правило, следовали за русскими и упоминали о роли русских промышленников (тех, кто занимался меховым промыслом), не проводя дальнейших связей с московской торговлей в раннее Новое время. Однако в этом движении участвовали частные купцы с очень разным уровнем капитализации. В то время как второразрядных купцов, о которых зайдет речь в главе 8, часто посылали в Сибирь заниматься государственными делами, гости, действовавшие в Сибири, о которых будет рассказано в главе 6, в подавляющем большинстве случаев делали это в рамках собственных предприятий. Если промышленники сами не являлись купцами, они продавали купцам свои меха.
Другое важное направление поисков сформировалось вокруг вопроса: «Что в первую очередь двигало Российской империей – прагматизм или идеология?» Эдуард Л. Кинан крайне многословно сформулировал этот вопрос в своей эпохальной статье «Московские политические нравы», где он постулировал модель, в рамках которой православная риторика останавливалась на пороге Боярской думы. Майкл Ходарковский, напротив, в своих «Степных рубежах России» утверждает, что двигателем российской экспансии была идеология[91 - Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2002. Русский перевод: Ходарковский М. Степные рубежи России. Как создавалась колониальная империя. 1500–1800 / Пер. А. Терещенко. М.: Новое литературное обозрение, 2019.]. Когда, наконец, покорение обширных просторов Евразийской степи стало возможным, московиты взялись за этот проект как за нечто вроде крестового похода. С другой стороны, Брайен Боук, следуя за своим наставником Кинаном, видит рост и поддержание Российской империи как нечто скорее прагматичное. Его труд, посвященный донским казакам, показывает, сколько раз Москва отступала на своих южных рубежах и, что еще более существенно, сколько раз она шла на уступки неправославным игрокам. С точки зрения Бёка, Россия – империя, не унифицирующая и не построенная на русской православной культуре, а империя «персональных договоренностей»[92 - Boeck B. J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. N. Y.: Cambridge University Press, 2009.]. Таким образом, в вопросе, прагматичной или идеологической была империя, существуют две школы, в рамках которых противоположные позиции занимают Майкл Ходарковский и Брайен Бёк.
Мэтью Романьелло в своей книге «Неуловимая империя: Казань и создание Российской империи, 1552–1671 годы»[93 - Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire, 1552–1671. Madison, WI: University of Wisconsin Press, 2012.] успешно продвинулся в направлении синтеза этих двух взглядов. В некоторых вопросах Романьелло почти возвращается к взглядам Кинана, говоря о центре, в котором политика и религия занимали разные сферы (ах, как же это не соответствует постмодернизму), но у него более сложная картина. Романьелло утверждает, что в своей риторике, а также в своей центральной части империя была идеологически громогласной и православной, а на практике, а также на окраинах – более прагматичной и готовой идти на уступки. Он утверждает, что центр считал окраинное православное общество находящимся под своей юрисдикцией и был готов наводить там порядок, но вместе с тем не был готов «растрачивать» и без того скудную лояльность (или отсутствие восстаний) на окраинах, навязывая православие (то есть проявлял прагматизм). Романьелло показывает, что даже православная церковь отнюдь не была безжалостной машиной по обращению иноверцев. В интересах экономического благополучия монастыри Казанского края даже защищали неправославных крестьян от государственного принуждения, за что, возможно, были вознаграждены во время бурного восстания Стеньки Разина в 1670–1671 годах. Упор Романьелло и Боука на прагматизм выводит изучение России на одну линию с другими недавними исследованиями, посвященными империям раннего Нового времени и выдвигающими на передний план то, как империи руководили политикой различия[94 - Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010; Barkey K. Empire of Difference: The Ottomans in Comparative Perspective. N. Y.: Cambridge University Press, 2008. P. 3–27.].
Яркий пример того, как приверженность к православию смешивается с прагматизмом, – директива воеводам Верхотурья и Тобольска, отправленная из Москвы летом 1700 года. Письмо излагает противопожарные меры и инструкции по восстановлению после пожаров. Документ советует воеводам пользоваться пожарами, чтобы восстанавливать сгоревшие мечети подальше от православных церквей. В этих делах инструкции предписывают воеводам руководствоваться своим суждением и «учинить не вдруг, а смотря по тамочному состоянию и доброму случаю, а чтоб русским людям и иноземцам, когда не в тягость»[95 - Памятники сибирской истории XVIII века. 1700–1713. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1885. Кн. 1. Репринтное издание: Гаага, 1969–1970. № 12. С. 55–68. Особенно см.: С. 68.]. Настоящая книга добавляет еще один слой к пониманию ислама в Российской империи, изучая мусульманских купцов в Сибири, и демонстрирует прагматизм, которого придерживалось православное русское правительство в Сибири.
Знакомство с управлением в центре и на периферии делает очевидным одновременность государственного и имперского строительства в России. Сибирь была окраиной и оставалась таковой еще долгое время после установления русской власти. Писцы, купцы, солдаты и чиновники писали и говорили о Сибири как о территории, отличающейся от Московии (Московского государства); это были различные регионы, между которыми перемещались люди. Создание Сибирского приказа, когда его наконец в 1637 году отделили от Казанского приказа, сделало Сибирь отдельной административной единицей[96 - Еще до создания Сибирского приказа все присоединенные территории Сибири входили в состав Тобольского разряда, существовавшего до создания Сибирской губернии (1708), то есть являлись отдельной военно-административной единицей со своим разрядным воеводой. Тобольский разряд подчинялся до 1637 года приказу Казанского дворца. – Примеч. науч. ред.]. Но еще более важным, чем особенности управления Сибирью, было то, что включение Сибири в состав Российского государства практически не отделялось от создания самого государства. «Империя» – концепт, известный тем, как сложно его определить. Самое простое определение заключается в том, что это суверенное государство, которое правит разными народами. Кеннет Померанц уточняет это определение. В его формулировке империи – это «государства, в которых вожди одного общества также прямо или косвенно управляют как минимум еще одним обществом, используя инструменты, отличные от тех, что используются для управления соотечественниками (хотя не обязательно более авторитарные)»[97 - Pomeranz K. Social History and World History: From Daily Life to Patterns of Change // Journal of World History. 2007. Vol. 18. № 1. P. 87.]. Технически, если придерживаться этого определения, отношения России с Сибирью соответствуют понятию империи. Сбор дани был центральным сибирским предприятием (хотя в XVI веке дань собиралась и к западу от Урала). Неустойчивость российской гегемонии и хроническая нехватка населения приводили к тому, что в Сибири гораздо больше ощущалось военное присутствие. Демографические данные отличались, потому что соотношение мужчин-военных и женщин было гораздо более асимметрично в Сибири, чем в большей части Европейской России. Но это не было особенностью одной Сибири: военное присутствие было весьма заметным во многих пограничных городах за пределами Сибири[98 - Смирнов П. П. Города Московского государства в первой половине XVII века. Киев: Тип. А. И. Гроссман, 1917. Т. 1.]. В Сибири возник другой режим собственности. Так сложилось, что в развитии Сибири не было обширных (а потом сильно уменьшившихся) поместий, пожалованных царем за службу. Вследствие этого в Сибири не было крепостного права – хотя различные формы рабства и принудительного труда были распространены повсеместно. Это всего лишь означало, что сибирские крестьяне были черносошными/пашенными крестьянами, платившими оброк в точности так же, как черносошные крестьяне в Европейской России. Хотя режим отличался, он действовал в соответствии с существующими категориями.
Несмотря на эти важные отличия, разница между Сибирью и Центральной Россией была скорее качественной, чем структурной. Административная структура в основе своей была сходной: и тут и там правили воеводы. Пост воеводы сохранился в Сибири даже после того, как он был отменен в Центральной России, – но царь ввел в Сибири то, что было в Европейской России нормой. Крестьяне платили оброк государству. В торговой сфере сходство было даже более очевидно. Европейская Россия и Сибирь были в равной степени покрыты сетью внутренних таможен, хотя на протяжении большей части XVII века к Сибири применялись иные правила[99 - ПСЗ-I. № 1654. С. 494. Новоторговый устав 1667 года.]. Таким образом, наиболее важная и бросающаяся в глаза черта России раннего Нового времени состоит в том, что государственное строительство и строительство империи не следовали одно за другим. Российское государство развивалось и развивало правительственные учреждения и нормы одновременно с расширением своей территории.
Лучшим доказательством этого служит краткий хронологический обзор. Когда Россия начала экспансию в Сибирь, это уже была империя; на протяжении почти двух столетий это государство не переставало расти и расширяться. Новгородские отряды промышленников добывали пушнину в Сибири по крайней мере с XIV века, задолго до основания Тюмени и Тобольска. Великие князья Московские начали принимать участие в сибирской лесостепной политике с начала XV века, задолго до того, как выдвинули откровенные претензии на суверенитет. Заявив о своем суверенитете в конце XVI века, Московия быстро создала цепь военных крепостей, еще до середины XVII века достигшую Тихого океана, хотя и в XVIII столетии московскую власть над Сибирью было кому оспаривать. С этого момента в Сибирь начали проникать поселенцы, медленно покрывая листьями голые ветви имперского присутствия. Эти процессы происходили параллельно кризисам, сформировавшим Российское государство. Добавим немного перспективы: восемь городов в Сибири были основаны до пресечения династии Рюриковичей в 1598 году и четырнадцать городов существовали к моменту коронации первого царя из династии Романовых в 1613 году. В 1571 году, всего за пятнадцать лет до основания Тюмени, татары сожгли саму Москву. Сибирские таможни работали при Борисе Годунове (1598–1605). Россия закрепилась на Тихом океане за десятилетие до принятия Соборного уложения в 1649 году. Параллельно с этими политическими событиями развивались административные, налоговые и надзорные учреждения, одновременно в Москве и в пограничье. При этом не столько центральные учреждения экспортировались в пограничье и там модифицировались, сколько уроки, полученные в пограничье, учитывались при дальнейшем развитии учреждений в центре.
Опыт территориального завоевания и создания административных аппаратов влиял на центр не в меньшей степени, чем центр влиял на далекие земли. Когда Европейская Россия расширялась благодаря строительству пограничной линии, когда она консолидировала управление – государство всегда признавало в торговле важнейший источник дохода. Как на родине, так и за границей, или, в случае России, по другую сторону Урала, государства стремились регулировать экономический обмен. Торговля была важным средством получения доходов для казны и вместе с тем позволяла удовлетворить нужды населения страны, распространяя необходимые товары и предметы потребления. Доходы от налогообложения увеличивались пропорционально торговому потоку и повышению эффективности управления. Кроме того, государства могли получить огромные прибыли, участвуя в торговле напрямую. В Российской империи раннего Нового времени строительство империи не слишком отличалось от государственного строительства; эти два проекта были неразделимы.
Это наблюдение важно не только для Сибири. Как заметила Дженет Мартин, появляющиеся бюрократические структуры там «развивались во взаимодействии с нуждами территориально расширяющегося Московского государства»[100 - Martin J. Medieval Russia, 980–1584. N. Y.: Cambridge University Press, 1995. Р. 295.]. Виллард Сандерленд отметил то же самое явление, изучая администрацию Российской империи в южных степях в XVIII веке: «Российский способ осуществлять власть в степи был основан на формах государственного строительства и присоединения, которые были столь же характерны для унитарных государств, как для империй… [Они всегда подчеркивали] безопасность, централизацию и административную интеграцию, вместо того чтобы сохранять и эксплуатировать территориально отдельную территорию»[101 - Sunderland W. Taming the Wild Field. P. 227. Это наблюдение дополняет историографию более поздних периодов, утверждающую, что, как бы парадоксально это ни звучало, если вспомнить, какую роль национализм сыграл в российской и советской истории, строительство русской нации осталось незаконченным проектом. См.: Hosking G. A. Russia: People and Empire, 1552–1917. London: Harvard University Press, 1997; Kotkin S. Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970–2000. N. Y.: Oxford University, 2001.]. Вера Тольц, изучая политику русификации в XIX веке, отметила, что Российское государство использовало свои инструменты национального строительства на территории всей империи. «В такой сухопутной империи, как Россия, метрополия и имперская периферия были единым географическим пространством и, до определенной степени, единым политическим пространством»[102 - Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in Late Imperial and Early Soviet Periods. N. Y.: Oxford University Press, 2011. P. 24.]. Джон Ледонн пришел к выводу, что Россия строила на своей периферии унитарное государство[103 - LeDonne J. Building an Infrastructure of Empire in Russia’s Eastern Theater, 1650s–1840s // Cahiers du monde russe. 2006. Vol. 47. № 3. P. 607. В унисон с этим звучит фраза Дэниэла Нексона, назвавшего державу Габсбургов не империей, а «сравнительно конфедеративной династической агломерацией». Цит. по: Kollmann N. Sh. Crime and Punishment in Early Modern Russia. N. Y.: Cambridge University Press, 2012. Р. 20.]. Эти наблюдения возвращают всю силу старому афоризму: «У Великобритании была империя, а Россия была империей»[104 - Hosking G. The Freudian Frontier. Times Literary Supplement, March 10, 1995. Цит. по: Plokhy S. The Origins of the Slavic Nations. N. Y.: Cambridge University Press, 2006. Р. 250.].
Результаты моих исследований в высшей степени соответствуют этому наблюдению, подчеркивая тот факт, что сибирская торговля была важнейшим стимулом российской экспансии, а также элементарным атрибутом российской государственности. Настоящая книга представляет собой рассмотрение конкретного случая одновременного государственного строительства и строительства империи через линзу купеческих предприятий. Эта история, происходящая на евразийской окраине раннего Нового времени, рассказывается с местной точки зрения, а московские указы, определяющие государственную политику, предстают далеким фоном для соглашений и сделок на сибирской таможне. Прибыль была прибылью, и в Московии XVII века коммерческая деятельность была средством, порой обеспечивавшим Московскому государству больше половины его доходов, – тенденция, сохранившаяся и в последующие годы. Динамичная, централизующая и все время нуждающаяся в деньгах, новая династия Романовых была наделена политической смекалкой и склонна к поиску новаторских решений. Романовы продолжали опираться на рецепт, который уже работал: на торговлю. Поэтому первая и вторая главы объясняют, что торговля была жизненно важным сектором для Российского государства, необходимым как для самого его выживания, так и для его имперского проекта. На местах этот неослабевающий коммерческий импульс был соединением государственной и частной инициативы. Не менее важными, чем государственные действия, были действия отдельных купцов: некоторые из их историй рассказаны в шестой, седьмой и восьмой главах.
Часть первая. Торговля и империя
Глава 1
«РАДИ НАЖИВЫ И ЦАРЯ»: ТОРГОВЛЯ В РОССИИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ
Их [мероприятий, осуществлявшихся при первых Романовых] радикализм, ширина и объем действительно захватывали все внимание наблюдателя общественной жизни половины XVII века и заставляли думать, что все постановления страны в это время были направлены на коммерцию и торги.
П. П. Смирнов. Экономическая политика[105 - Смирнов П. П. Экономическая политика Московского государства в семнадцатом веке // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: Изд. кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 404.]
Поскольку политику из политэкономии не выкинешь, эта глава рассмотрит подход государства к коммерции и покажет, что Московское государство сознательно продвигало торговлю. Возможно, оно делало это не теми способами, которые считаются эффективными в наше время; возможно, эти способы не были лучшими среди современных ему государств; но оно поступало именно так, в соответствии со своим пониманием. Его методы не отличались принципиально от методов других государств и империй раннего Нового времени. Эта глава рассматривает важные государственные учреждения, формировавшие торговый климат в России: общую стратегию, таможни, купеческие корпорации и государственные монополии. Купеческие корпорации и государственные монополии были способами, при помощи которых государство не только регулировало экономику, но и непосредственно в ней участвовало. Прежде чем мы перейдем к коммерческому пейзажу Московии, мы посвятим несколько страниц тому, чтобы поместить Киевскую Русь и Московию раннего Нового времени в соответствующие им контексты. Это позволит нам наглядно показать, что Московия была не столь изолированной и не столь изоляционистской, как ее иногда изображают; она имела больше общего с другими государствами раннего Нового времени, чем принято считать.
УХОД ОТ ДИХОТОМИИ «ВОСТОК – ЗАПАД»
«Россия – Запад» – эта дихотомия существует уже давно. Бесконечная метафизическая и психологическая дискуссия вокруг вопроса об отношении России к Европе привела к тому, что никто не обращает внимания, что первая просьба Ивана IV к Англии о военной помощи была связана с татарским нападением[106 - Fuhrmann J. T. Origins of Capitalism in Russia. Эту тему ранее раскрыла И. И. Любименко. См.: Валк С. Н. Инна Ивановна Любименко // Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII–XVII веков. Труды ЛОИИ. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. Вып. 2. С. 485.]. Другими словами, зацикленность на оспариваемой европейской идентичности России – «невразумительная и бесполезная дихотомия Восток/Запад», как сказала Валери Кивельсон[107 - Kivelson V. A. On Words, Sources, Meanings. P. 496.], – затенила тот факт, что Россия долго находилась в геополитическом контексте, ориентировавшем ее и в других направлениях. У нее были грозные соседи к югу, востоку, западу и северу, поэтому динамика раннего Нового времени никогда не сводилась к вопросу о России и Западе.
Экономические связи никогда не позволяли славянским княжествам на восточном краю Европы оказаться в полной изоляции от западных соседей. Московские экономические связи с Западной Европой по Балтийскому морю и через западные границы, пусть они тонки как паутина, все равно могут быть прослежены до древних времен. В Каролингскую эпоху Русь была главной артерией, по которой Европы достигали меха и товары с Востока, проходившие через Каспийское и Черное моря[108 - Houtte J. A. An Economic History of the Low Countries, 800–1800. World Economic History / Ed. by Charles Wilson. London: Weidenfeld and Nicolson, 1977. P. 18.]. Начиная с IX века основатели-викинги перевозили звонкую монету и товары по речным артериям между Константинополем, который славянские источники называли Царьградом, и Скандинавией[109 - Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus’. N. Y.: Routledge, 1996. Монеты происходили из городов Фризии и Мааса, возможно, и из других мест. Houtte J. A. An Economic History of the Low Countries. Р. 51.]. Новгород стал оживленным средневековым рынком, который часто посещали купцы из Европы и из таких далеких краев, как Центральная Азия. Впрочем, его связи с миром пострадали, когда в конце XV века (в 1494 году) великий князь Иван III изгнал из Новгорода надменных купцов Ганзейского союза[110 - Esper T. Russia and the Baltic, 1494–1558 // Slavic Review. 1966. Vol. 25. № 3. Р. 458–462.]. Кроме Балтийских ворот, издавна существовал сухопутный путь через польские и немецкие земли. В 1489 году купец Демьян Фрязин пересек Литву с ценным жемчугом и восточными коврами[111 - Martin J. Muscovite Travelling Merchants: The Trade with the Muslim East (15
and 16
cc.) // Central Asian Survey. 1985. Vol. 4. № 3. P. 34.]. Хотя эти сухопутные пути слабо задокументированы, есть версия, что наибольшая часть торговли шла по ним в силу отсутствия таможенного регулирования[112 - Bushkovitch P. The Merchants of Moscow, 1580–1650. N. Y.: Cambridge University Press, 1980.]. (Важным торговым пунктом было Черное море, но мы пока не будем говорить о южном направлении.)
В действительности Россия никогда не оставалась наедине с Западом. И дело не только в этом. Культурно-исторический переход, в рамках которого Россия признала свою отсталость от Европы, привел к утрате знания об этих связях. Когда первые европейские картографы приехали в Московию, желая картографировать весь мир, начался процесс утраты былых знаний. В то самое время, когда московиты вновь сообщали западноевропейским картографам о существовании Аральского моря, они умудрились «забыть», что Азию от Северной Америки отделяет водное пространство[113 - См.: Бартольд В. В. Сочинения. Т. III. Работы по исторической географии. М.: Наука, 1965. С. 90.]. Юрий Крижанич, хорватский священник, сосланный в Тобольск в середине XVII века, сообщил, что «было и другое сомнение: соединено ли Ледовитое море с Восточным океаном, омывающим с востока Сибирь… Сомнение это в самое последнее время было разрешено воинами Ленской и Нерчинской областей: они… прошли всю эту страну до самого океана и утверждают, что к востоку нет никакой твердой земли и что сказанные моря ничем друг от друга не отделены, но что Сибирь, Даурия, Никания и Китай (или Сина) с востока омываются одним сплошным океаном»[114 - To Siberia and Russian America: Three Centuries of Russian Eastward Expansion / Ed. and transl. by B. Dmytryshyn, E. A. P. Crownhart-Vaughan, T. Vaughan. Vol. 1. Russia’s Conquest of Siberia, 1558–1700. Portland, OR, 1985. № 113. С. 441.]. Но прошло полвека, и датчанину Витусу Берингу было поручено определить, соединяются ли Азия и Северная Америка. Известие о том, что русский Семен Дежнев в ходе экспедиции, профинансированной русским купцом Василием Гусельниковым, обогнул северо-восточный берег Евразии в 1648 году, было «вновь обнаружено» Миллером в Якутском архиве в 1736 году[115 - Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire: Exploration and Conquest on the Russian Open Frontier, to 1750. Montreal: Queen’s Press, 1973. Р. 190; Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-востоке Азии: сб. документов / Сост. Н. С. Орлова. Под ред. А. В. Ефимова. М.: Географгиз, 1951. С. 167–180 (на с. 167–180 находятся документы № 41–54); Оглоблин Н. Н. Семен Дежнев (1638–1671 гг.): Новые данные и пересмотр старых. СПб.: Тип. Балашева, 1890. С. 1, 16.].
Попытки оспорить приговор «отсталости» и «нормализовать» русскую историю в сравнении с западными традициями восходят к западникам XIX века. В 1952 году Роберт Уильямс Дэвис утверждал, что своим экономическим развитием Киевская Русь в XII веке превосходила многие европейские страны, в том числе Францию и Англию[116 - Davies R. W. Revisions in Economic History: XIV. Russia in the Early Middle Ages // Economic History Review, New Series. 1952. Vol. 5. № 1. Р. 116–127.]. «Сравнительный анализ традиционно не был благосклонен к русской истории», проницательно и с юмором заметила Валери Кивельсон, в то время как аргументы в пользу характеристики русской политической культуры как менее самодержавной и более склонной к консенсусу встречали враждебное отрицание[117 - Kivelson V. A. Merciful Father, Impersonal State. P. 635. См. дискуссию между Маршаллом По и Кивельсон в: Poe M. The Truth about Muscovy. P. 473–499.]. Имплицитно или эксплицитно, но по сравнению с Англией и Голландской республикой раннего Нового времени Россия была безнадежно отсталой страной. И даже тот факт, что ученые утверждают исключительность Англии и Нидерландов как двух экстраординарных коммерческих центров силы в раннее Новое время, мало повлиял на убеждение, что экономика и культура России были отсталыми[118 - Goldstone J. The Problem of the «Early Modern» World.]. Далее мы поместим Московию в глобальный контекст, схематично перечислив ее известные связи с более широким миром.
ПЕРЕСМОТР МЕСТА РУСИ В МИРЕ
Торговля как средство получения прибыли и регулирование торговли восходят в русской традиции к древним временам. Скандинавы, путешествовавшие на дальние расстояния в поисках возможностей, основали династию Рюриковичей, которая правила Россией чуть больше шестисот лет. Новгород и Киев возникли как торговые города, принимающие участие в торговле на Шелковом пути и продающие продукты европейских лесов, они поддерживали связь с немецкими торговцами тканью и космополитическим Константинополем и в соответствии с этим регулировали торговлю[119 - Martin J. Medieval Russia. P. 62–76; Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus’.]. Князь Юрий Долгорукий (1099–1157) заслужил свое прозвище многочисленностью налогов, которые ему удавалось собрать. Вспомним знаменитую историю из Повести временных лет о великом князе Владимире, который, рассматривая вопрос о введении монотеизма в своем государстве, отправил послов во всех направлениях, чтобы узнать о религиях своих соседей. Славянские княжества воевали и торговали с Булгарским царством, основанным на Волге в X веке[120 - Martin J. Medieval Russia. P. 14–16, 68–70.].
Политические связи шли рука об руку с экономическими. Средневековые князья Рюриковичи часто заключали браки между своими детьми и западными принцами и принцессами. Христиан Раффенсбергер показал, что более трех четвертей (77%) из пятидесяти двух известных династических браков были со странами к западу от Руси[121 - Raffensberger C. Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 47.]. В XI веке Владимир Мономах женился на дочери Гарольда, последнего англосаксонского короля Англии[122 - Davies R. W. Revisions in Economic History. Р. 123.]. Даниил, князь Галицко-Волынский (1201–1264), стремясь создать противовес монгольской власти, пытался заключить брачные союзы между своими детьми и правящими династиями Венгрии, Австрии и Литвы. Кроме того, он установил тесные связи с папским престолом. Дальние связи существовали и в других славянских княжествах региона. В 1269 году Новгород заключил договоры с Готландом, Любеком, Ригой и другими немецкими городами, установив правила, регулировавшие посещение Новгорода иностранными купцами[123 - Martin J. Medieval Russia. P. 152, 167.].
Крепкие дипломатические и торговые связи Киевской Руси с большим миром заставили историка Василия Осиповича Ключевского назвать ее «торговым государством», а «Русскую правду» – сводом законов торговой столицы[124 - Ключевский В. О. Курс русской истории. М.: Соцэкгиз, 1937. Ч. 2. C. 253–255.]. Хотя то, в какой степени Москва была исторической наследницей Киева, вопрос дискуссионный, но для наших целей эти экономические связи весьма важны. В период раздробленности (с XI по XIV век) русские княжества, находившиеся на севере, шли киевским путем. Клирики регулярно курсировали между Москвой, Грецией и Стамбулом, и их заботы простирались как на церковные, так и на коммерческие вопросы. Связи со Стамбулом были лишь самым очевидным примером того, как Москва присвоила исторические связи древней Киевской Руси.
До того как Москва стала повелительницей славянских княжеств Европейской равнины, ее торговля была подобна торговле соседних княжеств, таких как Тверское или Рязанское, и была не столь масштабной, как новгородская или казанская. Мы мало знаем о московской экономике в Средние века (XII–XV века). Марко Поло, никогда не ездивший на Русь, утверждал, что «страна эта не торговая»[125 - Polo M. The Book of Ser Marco Polo, the Venetian / Ed. and transl. by H. Yule. London: J. Murray, 1875. Vol. 2. P. 418.]. Кости верблюдов в раскопках X века в окрестностях Киева подтверждают связи с Востоком, существовавшие за несколько веков до приключений Марко Поло. Датировка кладов арабских монет в Балтийском регионе позволяет предположить, что в XI веке восточная торговля прервалась, но в 1245 году папский легат Плано Карпини встретил русских купцов в Ургенче. И как бы невероятно это ни казалось, принимая во внимание трудности, с которыми Россия сталкивалась вплоть до конца XVIII века, стремясь укрепить свою гегемонию в Поволжье, но уже в X веке арабский писатель Ибн Хаукаль называл Волгу русской рекой, так много он видел там русских купцов[126 - Перхавко В. Б. История русского купечества. Глава 3. С. 76, 91.]. Понятие о Китае, пусть и непрямое, существовало уже по крайней мере в XIII веке – об этом свидетельствует то, что русские называли Пекин Камбалыком (Ханбалыком) – таково было название столицы Китая в Монгольскую эпоху[127 - Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера. С. 203–205.]. Дженет Мартин сообщает нам, что монгольское завоевание помогло интегрировать Москву в более оживленную торговую сеть на юге[128 - Martin J. The Land of Darkness and the Golden Horde: The Fur Trade under the Mongols, 13th–14th Centuries // Cahiers du monde russe et soviеtique. 1978. Vol. 19. № 4. P. 401–421.]. Дональд Островский, вопреки словам Марко Поло, утверждал, что Pax Mongolica облегчил торговлю, чем воспользовались смекалистые московиты, к концу XIII века ставшие кредиторами богатой Византии[129 - Ostrowski D. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural Influences on the Steppe Frontier, 1304–1589. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998. Р. 131.]. Следуя традициям своего «долгорукого» предка, Иван I (1288–1340) заработал свое прозвище Калита («денежный мешок») благодаря тому успеху, с которым он зарабатывал деньги, будучи держателем монгольского ярлыка (дозволения собирать дань для монгольского хана). Летопись конца XIV века описывает Москву как город, полный богатства и славы[130 - Вельтман А. Ф. Московские городские ряды и Гостиный двор // Москва. Купечество. Торговля: XV – начало ХX века / Сост. А. Р. Андреев. М.: Крафт+, 2007. С. 86.].
ТОРГОВЛЯ – СРЕДОТОЧИЕ МОСКОВСКОГО ГОСУДАРСТВА
Торговля играла важнейшую роль для Российского государства еще до появления англичан в XVI веке, чему мало уделяли внимания историки, сосредоточившиеся в первую очередь на политической культуре и долго дискутировавшие о ее природе. Но если обратить внимание на торговлю, ее важность для государства сразу становится ясна[131 - Интерпретации, считающие торговые интересы главной причиной московской экспансии в Сибирь, см.: Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’ // Sibеrie II: Histoire, cultures, littеrature, questions sibеriennes. Paris: Institut d’еtudes slaves, 1999. P. 67–79; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade; Foust C. Russian Expansion to the East through the Eighteenth Century // Journal of Economic History. 1961. Vol. 21. № 4. Р. 469–482.]. Завоевание Русского Севера было вызвано желанием Москвы присвоить доходы Новгорода от торговли пушниной[132 - Martin J. Treasure in the Land of Darkness: The Fur Trade and Its Significance for Medieval Russia. N. Y.: Cambridge University Press, 2004.]. Коммерческие интересы играли важную роль в отношениях с Казанью при Василии III, как и в большинстве войн, которые вела Москва. Торговля была частью жизни до и после монгольского ига. Москва, как и Киевская Русь прежде, заботилась о поддержании отношений с югом. Она должна была это делать: Средиземное море, доступ к которому пролегал через Черное море, издавна было средоточием политики, а также религиозной, культурной, экономической и технологической гегемонии. Московия участвовала в северо-западной торговле, направленной к Балтийскому морю, и в южной, направленной к конечной станции Шелкового пути на берегу Черного моря, а позже на Волге.
Завоевание Константинополя, произошедшее в 1453 году, стало потрясением для христианского мира, но при этом повысило престиж Московии. После завоевания между Московией и Османской империей завязалась оживленная торговля. Дженет Мартин выявила 220 купцов, ездивших между Московией и османскими владениями с 1488 по 1502 год. Более чем в половине этих случаев купцы везли небольшие грузы, стоившие менее 50 рублей[133 - Martin J. Muscovite Travelling Merchants. P. 25.]. Когда Османская империя распространила свое влияние на черноморский регион, Московия обратила свой взор на восток, в Поволжье, с целью развития альтернативных торговых направлений. Она поддерживала торговые (и дипломатические) отношения с восточной соперницей Османской империи – Персией.
С начала XVI века важным событием в Москве стала ярмарка степных лошадей. В 1474 году в Москву из Великой Орды прибыл огромный караван, состоявший из 600 татарских послов и 3200 купцов, которые привели с собой около 40 тысяч лошадей и привезли множество иных товаров[134 - Исхаков Д. М., Измайлов И. Л. Этнополитическая история татар. Казань: Школа, 2007.]. Китайские товары были найдены в домах русской элиты еще в период до XV века[135 - Фехнер М. В. Торговля Русского государства со странами Востока в XVI веке. М.: Госкультпросветиздат, 1956.]. Нет конкретных данных о присутствии русских купцов так далеко к востоку в XV веке, но причина этого в большой степени кроется в эффективности существовавших торговых сетей, в которых купцы из Центральной Азии выполняли роль посредников. Евразийская торговля была высокоразвитым миром, в котором товары путешествовали дальше, чем те, кто их вез[136 - Christian D. Silk Road or Steppe Roads?: The Silk Roads in World History // Journal of World History. 2000. Vol. 11. № 1. Р. 1–26; Hansen V. Silk Road: A New History. N. Y.: Oxford University Press, 2012. Р. 10.]. Однако есть данные, что русские купцы в XV веке добирались до Индии.
ПУТЕШЕСТВИЕ АФАНАСИЯ НИКИТИНА В ИНДИЮ
Афанасий Никитин был купцом, которого поиск возможностей для торговли привел в Индию, где он путешествовал между 1466 и 1474 годами. Он описал свое путешествие (1466–1472 или 1468–1474 годы) на юг, в Индию, где он провел почти три года, и назад на Русь. Его записки очень ценны: они позволяют заглянуть в экономический, политический и культурный контекст, в котором жил евразийский купец раннего Нового времени[137 - Ленхофф Г. Д., Мартин Дж. Б. Торгово-хозяйственный и культурный контекст «Хожения за три моря» Афанасия Никитина // Труды Отдела древнерусской литературы. T. XLVII. СПб.: Дмитрий Буланин, 1993. С. 95–126.]. Хотя текст Никитина занимает исключительное место среди русских источников XV века, его опыт был, вероятно, не таким исключительным, потому что значительную часть своего путешествия он проделал вместе с другими русскими купцами[138 - Сыроечковский В. Е. Гости-сурожане. М.; Л.: ОГИЗ, 1935. С. 42–45; Crummey R. O. The Formation of Muscovy, 1304–1613. N. Y.: Routledge, 1987.]. Никитин был родом не из Московии, а из Твери, которая во времена путешествий Никитина была соседним княжеством, одним из нескольких попавших в этот период в зависимость от Москвы. Ярославль был уже поглощен Московией к моменту отъезда Никитина. Ростовский князь продал свои наследственные права московскому в 1474 году. В 1478 году Москва военным путем захватила Новгород; суверенный великий князь Михаил Тверской отправил свои войска для участия в этом походе, хотя вместе с этим он пытался защитить свою независимость, укрепляя отношения с Литвой. Тверь была захвачена в 1485 году, примерно через десять лет после смерти Никитина.
На путешествие Никитина повлияли политическая нестабильность и беспорядки в странах, через которые он проезжал. Он добрался до Индии не потому, что первоначально это планировал, а потому, что ему не было позволено вернуться на Русь после того, как его взяли в плен и отвезли к султану, правившему в Южном Поволжье. Как типичный путешественник раннего Нового времени, Никитин, глядя вокруг себя практичным взглядом купца, назвал расстояния между городами, товары, которые можно найти на различных рынках, и величину таможенных пошлин. Никитин ведет себя как посол раннего Нового времени, которому обычно поручалось сообщить о потенциальных возможностях соседних стран, и описывает проявления военной силы; будучи сыном эпохи, когда вопросы ранга и протокола играли важнейшую роль в культуре, он описывает ритуалы. Кроме того, он высказывается по поводу еды и культуры. Назвав веру в Будду и повсеместный запрет на употребление в пищу говядины объединяющими чертами индуизма, Никитин вместе с тем был зачарован разнообразием индийских вер и обычаев.
Религиозные заботы очень занимали Никитина. Экзистенциальная тревога, которую он испытывает, ведя дела в многоконфессиональном мире, возможно, является самым завораживающим аспектом его рассказа[139 - Ленхофф и Мартин поднимают этот вопрос, а Мэри Джейн Максвелл его исследует в своей статье: Maxwell M. J. Afanasii Nikitin: An Orthodox Russian’s Spiritual Voyage in the Dar al-Islam, 1468–1475 // Journal of World History. 2006. Vol. 17. № 3. P. 243–266.]. Никитин тревожился, что утратил свою веру[140 - Ср.: Аввакум Петров. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное. М.: Гослитиздат, 1960.]. Когда книга, которую он взял с собой в путешествие, была украдена, у него не осталось никакой книги, чтобы читать молитвы, и никакого календаря, позволявшего соблюдать религиозные праздники. Путешествуя в землях, населенных мусульманами и индусами, он не знал, когда соблюдать Великий пост или праздновать Пасху. Когда встреченные мусульмане заметили, что он, видимо, не следует никакой вере, Никитин был в ужасе. Он начал поститься вместе со своими спутниками-мусульманами и признался в своем дневнике, что боится стать мусульманином. Возможно, отступничество от веры с целью достижения успеха было не такой уж редкостью в евразийских пространствах торговли. Согдийцы, купцы древней и средневековой внутренней Евразии, были известны своей религиозной гибкостью[141 - Foltz R. C. Religions of the Silk Road. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1999.]. В XVII веке русских послов обвиняли в отступничестве, не говоря уж о бесчисленных православных рабах, оказавшихся в мусульманских землях. Межконфессиональные аспекты торговли раннего Нового времени вновь встретятся нам в седьмой главе.
Примерно в то самое время, когда Афанасий Никитин разбирался с религиозными различиями и заключал товарные сделки в Индии, Амброджо Контарини, посол Светлейшей Венецианской республики, позже описавший свои приключения, отправился в Персию искать союза с шахом против турок-османов. На обратном пути его похитили, и он оказался в Астрахани. Там за несколько десятилетий до того, как Московия выдвинула какие-либо претензии на этот каспийский порт, русские купцы, торгующие в Астрахани, выкупили его и привезли к московскому двору, где он ждал, пока из Венеции не прислали компенсацию[142 - Barbaro G., Contarini A. Travels to Tana and Persia, by Josafa Barbaro and Ambrogio Contarini. London: Hakluyt Society, 1873.]. Эти два рассказа демонстрируют широчайший размах связей Московии в XV веке.
ПОДЪЕМ МОСКОВИИ
Московские князья активно действовали, собирая в Москву богатства и укрепляя ее могущество; начиная с XIV столетия они работали над тем, чтобы сделать ее положение более стабильным и использовать все возможности, открывающиеся во всех географических направлениях. Подъем Московского княжества и распад монгольской Орды – эти два затянутых, длительных процесса наложились друг на друга. Монгольское иго прекратилось после столетнего упадка, происходившего с 1360?х годов до середины XV века. Рост могущества Московского княжества не был стремительным, но зато был неуклонным. Иван III (правивший в 1462–1505 годах) в 1478 году завоевал процветающее олигархическое Новгородское княжество. Это было, возможно, первое имперское завоевание Москвы, и оно совершилось еще тогда, когда Москва формально была подчинена Великой Орде (хотя прошло не одно десятилетие с тех пор, как Москва перестала регулярно платить дань Сараю). Иван III продолжил укреплять и расширять власть Москвы, используя не только принуждение, но и брачные союзы, международную дипломатию, создание символических центров и издание свода законов – стратегии, хорошо известные тем, кто изучает европейских правителей раннего Нового времени. Он сосредоточил свои усилия на экспансии по направлению к Балтийскому морю и Шелковому (Каспийскому) пути, важным торговым областям, привлекавшим правителей этой части света со времен викингов. Когда верховная монгольская власть рухнула, Евразия пережила несколько десятилетий патовой ситуации, в которой соперничали Москва и другие государства-преемники – Казань, Астрахань, Сибирь и Крым. Подобно пост-чингизидскому миру Центральной Азии, славянские княжества обладали культурным и династическим родством. Но они часто ценили независимость больше, чем верность этому родству, что создавало раздробленный политический пейзаж.
Иван III, один из величайших государственных строителей в истории России, стремился поддерживать международные торговые связи. Кроме своего знаменитого брака с Софьей Палеолог, племянницей византийского императора, жившей под опекой папы римского, он посылал посольства в Италию (1468, 1474, 1486)[143 - Noonan T. S., Kovalev R. K. «The Furry 40s»: Packaging Pelts in Medieval Northern Europe // States, Societies, Cultures East and West: Essays in Honor of Jaroslaw Pelenski / Ed. by J. Duzinkiewicz. N. Y.: Ross Pub Inc, 2004. P. 653.], Венгрию (1482) и Священную Римскую империю (1490). В 1494 году Иван III изгнал из Новгорода купцов Ганзы. Это решение приводится в качестве примера московской отсталости и изоляционизма. Но если принимать во внимание, что в XV веке ганзейские купцы в Новгороде действовали скорее как криминальная группировка, чем как сторонники свободного рынка, в их изгнании не следует видеть враждебность по отношению к здоровой торговле. Решение Ивана III можно по-разному интерпретировать. Довнар-Запольский предположил, что это был ответ на казнь двух русских купцов в Ревеле[144 - Довнар-Запольский М. В. Торговля и промышленность // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 331.]. Кроме того, вероятно, что полное подчинение Новгорода было в этот момент большим приоритетом для Ивана III, чем поддержка торговли. Наконец, можно задаться вопросом, не были ли члены Ганзы как-то связаны с историей о ереси «жидовствующих», недавно взбудоражившей Новгород и Москву[145 - См.: Ostrowski D. Interconnections: Russia in World History. Chapter 4.].
