– Во время осмотра я сделал серию снимков, на которых путем наложения различных фильтров в приложении выделил тандемы, характерные для Мечников: это интегрум-знак и пронзенный полумесяц. Потом нашел восточный узел, который используют только Мечники Востока, и последним шагом был двойной умляут, который пишут только Вороновы. После фотографий, я перенес первичное гнездо на лист бумаги заклятием переноса, начал складывать в разных комбинациях в результате чего нащупал через ментальный след практически всех авторов заклятия. Чтобы уничтожить первичное гнездо, листок пришлось сжечь и растоптать.
– Ясно. После этого вы что сделали?
– Доложил все как есть Дмитрию Дмитриевичу через Ульяну Игоревну, ведь на порог меня не пустили, и поехал домой, убежденный в гибели Андрея, но нашел его на полу прихожей с трупом настоящего преследователя в руках.
– Спасибо. Теперь, я думаю, нам всем интересно знать, как Человечину удался этот фокус. Подойди и встань на печать, Андрей.
Маг смерти потрепал ученика по плечу, пока выходил, как всегда со своим раскладным креслом, разложил его в границах печати и сел, вытянув ноги.
– Вижу, верен ты только своим привычкам, насекомое.
– О да, Светлейшая Судья.
Женщина выпила снова.
– Что-то ты помолодел.
– Меня сжег мой ученик. Спасибо ему за это.
– Итак, Prosecutor veritas разорван надвое и обжарен да хрустящей корочки в розмарином и укропом. Не хватает передней конечности, левой доли печени, части сердца и двух пар глаз…
– Все, что вы назвали, кроме разорван надвое, не моя заслуга.
– А чья же?
– Того, кто готовил мне моего поверженного врага. – Андрей повернул лицо к ученику. – паштет был с железным привкусом.
В ответ на это поднялся Нож.
– По нашим традициям, ты должен был сожрать его целиком и сырым!
Вслед за ним поднялся Северин, обеими руками потянув вниз родные костлявые плечи.
– Пап, я так ему и сказал, не поверишь…
Вера Павловна подперла рукой голову.
– Обожаю потомственных темных магов. – сказала она едко. – “Целиком и сырым”. Должна напомнить, на дворе двадцать первый век.
Нож повернул к ней ромб своего лица.
– Не важно, какой век. Важно, чье время. И оно наше. А “Светлейшая Судья” – это просто означающее, которого нет, когда ты поднимаешь свою костлявую задницу с этого высокого стула.
– И сын безумия будет мне говорить, что я костлявая? – улыбнулась он.
– А мне не трудно. Я объясню. Делай эту свою – пальцы его погладили воздух – работу, а потом приходи в гости.
– Лучше пригласи меня на свое сорокалетние, Мечник.
“Оу” – скривилась вся темная сторона, за исключением, разве что, самого говорившего.
– Да пожалуйста. – ответил Нож и сел.
– Вы закончили ваш кулинарный диспут?
Нож сузил глаза.
– Увы нет.
Маг смерти посмотрел на него.
– О нет. Я знаю, что ты скажешь…
– Как по мне, – начал Нож, – Андрей настолько погряз в своем опыте, который только и можно назвать, что гламурным, что совершенно забыл о потребности Мечников Севера в человечине! Какого могущества ты хочешь моему сыну, если он до сих пор не одержал победу над волшебником и не съел его?
– Он ел плоды глазного дерева! Тело мертвеца неприкосновенно. Чего ты еще хочешь? – защищался Андрей.
– Я хочу, чтобы ты исполнял обязанности согласно уговору!
– Так вот я это и делаю, черт возьми!
Северин втянул голову в плечи.
– Народ, может, не здесь? В Черном решим по-тихому, вот зачем это сейчас?
– Да нет, – сказал Нож, обращаясь уже к судье, – тут как раз самое место: нам нужна справедливость!
Вера Павловна закатила глаза.
– Кто будет медиатором от темной стороны?
– Я. – поднялась Аделаида, поблескивая всем золотом на голове и теле. Светлая сторона уставилась на ее живот, подавляя искреннее отвращение, сладострастное смущение и юное любопытство соответственно. Судья привлекла к себе внимание ведьмы.
– Помните, что вы не должны быть ангажированы тесным родством или иными связями с участниками спора?
– О да. – Аделаида указала сначала на Северина, потом на Андрея, а потом на брата. – Мой родственник, мой любовник, мой родственник и любовник соответственно. – Вера Павловна сделала глубокий вдох, но ей не дали вставить слово. – Я ангажирована и субъективна настолько, насколько это в принципе возможно, но из-за того, что я пристрастна ко всем троим одинаково, я уверяю светлейший суд, что я, как никто в этой комнате, желаю справедливости. Потому что только справедливость помирит троих, всегда привыкших быть в фаворе, всегда привыкших к тому, что чаша весов склоняется к ним из-за их умения покорно покорить. Только тем, чья ловкость в хитрости равна, поможет истина.
– И как у вас хватает сил любить такое количество людей?
– Как и у вас, Светлейшая Судья, в моем сердце четыре камеры.
– Надо же. Полноценная кутузка. Как ваш муж относится к такому соседству?
– Что вы, госпожа судья! – махнула рукой ведьма. – Я амнистировала этого добряка, как только он научился говорить “нет”! Его камеру занимает София-доченька. Желаете прийти к нам в гости и убедиться в благополучии нашей семьи?
– Спасибо, обойдусь.
– Может, уже дадите мне колоду? – протянула руку Аделаида. Судья бросила с кафедры вниз бархатный мешок, ведьма тут же его поймала. Внутри была колода карт, рубашка которых была абсолютно черной за исключением тонкой золотой каймы. Женщина многовенно перетасовала ее и вручила племяннику. Северин достал перевернутую колесницу. Нож понимающе кивнул, Андрей цыкнул зубом.
– Слушайте меня, – сказала Аделаида, забирая у племянника колоду, – этот мальчик – Порше в лучах заката, и все ваши попытки на ходу поставить ему автозвук могут в один день привести к тому, что эта машина разлетится в кровавый фарш, и вы оба будете рыдать на моей кухне, как когда ему в пять лет впервые взорвало желудок. И напомню, что отпаивала его с ложки я, а не кто-то из вас! Так что притворились мертвыми, как я это люблю, а ты, Северин, приезжай на каникулы: Сонечкой сладко дунете, поноете друг другу о вашей подростковой тоске типа троек по математике. Понял меня, красавчик?
Северин молча скрутил из пальцев сердечко.
– Она когда-нибудь замолчит? – тихо спросил Мороз.
– Аделаида Скандерна, Мечник Севера! – прервала ее Вера Павловна. – Я сейчас правильно понимаю, что вы каннабис детям предлагаете? Постеснялись бы суда. Штраф триста тысяч. Шестьдесят дней на оплату.
– Я толковала карту!
– Впредь будьте осторожнее в толкованиях. Следующее обвинение грозит более жесткими санкциями.
– Отрубите мне голову? – усмехнулась ведьма.
– Возможно. – ответила Вера Павловна. – Завершайте спор и садитесь на места.
Все четверо обменялись рукопожатиями и вернули колоду.
В центре внимания снова оказался Андрей.
– Рассказывай.
– Что?
– Как?
– Что как?
Судья снова выпила. Дмитрий Дмитриевич неуютно поежился и подался вперед.
– Как ты, Человечкин, замочили эту тварь?
Андрей сложил белые пальцы в замок.
– Итак, если начинать прямо сначала, то вам, наверное известно, что язык, каким бы он ни был: mon adoré[2] французским, повсеместным английским или вечной латынью, как инструмент, он не является идеальным средством донесения информации. Многие вещи, которые мы чувствуем, мы не можем выразить словами. – он повернул лицо к светлой стороне, разумеется, встретился со распахнутыми глазами волшебницы. – Нам остается только смириться с тем, что все красноречие чувств сокрыто в нашем молчании.
– Мне кажется, ты начал очень издалека, Человечкин. – пробасила судья.
Он тут же обратил на нее взгляд.
– Язык несовершенен, не совершенно никакое, сделанное посредством его, заклятие, и ни одно изображение заклятия, в связи с этим, не безупречно. Я убил настоящего преследователя не потому что я как-то особенно силен, а потому что я хитер, как дьявол. Он сам разорвал себя надвое!
Женщина выпила.
– Как же ты его заставил?
– Нет ничего проще: преследователь функционально бессмертнен, поскольку он – воплощение одного единственного желания. Догнать одну только цель и убить ее. Все его существование – это достижение этой цели. Он не мыслит, не чувствует, он просто гонится.
– Я все это знаю, Человечкин!
– А что будет, если у него вдруг появится вторая цель? Точь-в-точь первая?
– Преследователь не ведется на муляжи.
– А я говорю не о симуляции. Я говорю о доппеле. Полноценном существовании в двух местах одновременно.
– То есть ты просто разбежался? – усмехнулась Вера Павловна.
Андрей поднялся из кресла.
– Конечно.
– Он не в печати! – громогласно заявил Мороз.
– Нормально все! – прерывисто кивнула Вера Павловна, залезая с ногами на свое кресло. – Мне нужно от тебя вот что: ты обвиняешь Воронов ковен в преступлении?
Все собравшиеся прекрасно осознавали, что вопрос этот чисто формальный. Андрей растянул губы, прищурился.
– Ну нет… – не смог не улыбнуться он.
В эту секунду все в зале на секунду затихли. Андрей стоял вне печати, опираясь руками о спинку своего кресла. Судья закатила глаза.
– Началось. Против тебя использовали самое страшное заклятие на свете… – Бабах! Чаша весов упала на пол. Вера Павловна не обратила на это внимание, подалась вперед. – И ты не хочешь выдвигать обвинение? Зачем мы тогда вообще здесь собрались?
– Приступ малодушия у меня случился, Вера Павловна. Я мечтал о мести… – сложил он губы бантиком – поотрубать всем птичкам головы. Набросились на меня и на мое, все должны быть наказаны… В контексте того, что я приходящий маг и все равно вернусь, а они уже никогда нет, и сделано это было бы руками Света, которому только дай, это было бы триумфом цинизма, к которому я и стремлюсь в своей бесконечной… – он покачал головой – Но сейчас я не могу так поступить. Я не умер, так еще и помолодел, чего мне обижаться? Зачем мстить? Я бы даже повторил. Давно мне не было шестнадцать, а мой бездарный ученик не наслаждается своим временем…
– Ты приходящий маг, ты бы и так вернулся молодой. Лет эдак через сто семьдесят.
– О, но мне все равно так жаль своей жизни: у меня ученик, у меня работа, у меня, в конце концов, женщины. Современные женщины, поколение, начиная с двухтысячного года рождения…
– Педофил.
– …Ни в девятом, ни в семнадцатом веке таких не было.
– Мы отвлеклись.
– Я повторяю: я не имею никаких претензий ни к одному из славных детей товарища Воронова.
– А ты в курсе, зачем этим славным детям было пытаться тебя замочить?
– Конечно. – Андрей пошел по залу. – Сейчас в темнейшем ковене решается вопрос наследства. Все они знают, как я славно вздорил с покойным Вороновым, сыном смерти. Их семье есть, за что мстить, это был вопрос времени.
– Пускай плут вернется в печать! – ударил кулаком по столу Мороз.
– Да, вернись-ка в печать, сволочь. – оставила Судья пустую флягу.
Кресло исчезло, Андрей занял место в круге.
– Итак, против тебя применили заклятие…
