? Это от дяди Бориса! Это был не сам дядя Борис, но кто-то от него! И он знал меня!
Нужно было бежать… – и бежали мы долго; скрывались от какой-то черной машины, постоянно преследовавшей наш путь; гадали, где бы нам спрятаться; боялись, обсуждали, спорили, – и много чего еще. Казалось, весь город ополчился против нас. Все будто бы догадывались, что именно мы разукрасили эту злосчастную машину, – даже и те, кто вел себя обыкновенно: просто они играли роль, чтобы быть незамеченными. Но я же все замечал.
Теперь, конечно, трудно понять, как Антону удалось так удачно меня обмануть – настолько хорошо, что эта ложь даже потащила нас в лес (тогда мы и пошли туда впервые). Возможно, я и сам внутренне не очень-то и верил всей этой истории, – но только внутренне. Важно было не допускать сомнений, чтобы не портить себе предстоящего приключения; важно было обмануться.
***
…И вот мы гуляли по лесу.
Шли около деревьев, которые мы разукрасили при помощью баллончика; разговаривали о чем-то… Вдруг – какой-то шум. Мы посмотрели назад и нашему взгляду предстал мальчик, щуплый и возрастом нас младше, в грязных, рваных сапогах и с голым торсом; в руках у него была зажата палка, которою он постоянно размахивал. Самое удивительное в нем было странное равнодушие, кажется, не смутившееся даже от того, что он оказался замечен(он, очевидно, хотел нас отдубасить своей палкой).
Впрочем, не стану подробно описывать наш диалог. Отмечу только несколько вещей.
В первую очередь, стоит сказать, что, сидя там около костра, мне в голову невольно пришла замечательная мысль: а ведь этот щуплый мальчик был поразительно схож с Мишкой! Значит, бессознательно я помнил и это.
Во-вторых, Толик, как назвался наш новый щуплый друг, рассказал нам о некоем доме неподалеку – доме в лесу: это было, по его словам, большое, черное здание, на первом этаже которого вьются бесчисленные змеи, на втором – страшные львы; а на третьем, самом верхнем этаже, в очень темной комнате, по середине которого стоит стул, спит на этом стуле безобразное нечто: черт, или даже сатана, – но черношерстное, с когтями… и самая жуткая примета: на груди чудовища висит ржавый, толстый крест.
Толик предложил нам посетить этот дом, но предупредил, что никто еще не возвращался оттуда живым. Правда, стоит только, по его словам, прикоснуться к ржавому кресту, чтобы в тот же миг уничтожить зверей, ползучих тварей, дом весь, и обрести…
? Что? – спросил я. Но мне не ответили.
Увидели ли мы этот загадочный дом? Тоже нет, хотя мы и согласились посмотреть. Но вместо жуткого черта, Толик показал нам это прекрасное место, с тех самых пор ставшее нашим любимым.
Придется отклониться.
Потому что сегодня я говорил с Антоном. Я и так, кажется, растянул с этим рассказом, да и еще после тянуть придется – но что ж поделать? хоть отдохнете.
В общем-то ничего особого и не случилось. Просто я сидел на уроке, думал, к примеру, о том, что вот уже который день я пишу, вот уже и снег растаял… Мне казалось – мне оно и сейчас кажется, что последнее написанное (где-то начиная от «поля вашего зрения…») получилось так себе, и я раздумывал: как можно было бы это исправить? Гнет какой-то и неверие в себя мало помалу накапливалось во мне.
Паршиво.
Так вот. По биологии у нас был тест сегодня, а место рядом со мной было свободно. И ко мне подсел Антон, попросил помочь с заданиями.
? Да я сам ничего не знаю, – говорю, – нашел у кого списывать.
? А я, – сунул он руку в карман, – знаю. Дам тебе ответы. Хочешь? – протягивает мне бумажку.
Я беру, не отказался. Но это все тут по сути значения не имеет. Просто когда я списывал эти ответы, он меня таки разговорил (напомню, что мы с ним в ссоре), и в ходе диалога я сказал ему о том, что, так и так, «вот что надумал,
? …пишу теперь, нечто вроде рецензии, критики, но художественно…
И…» Словом, пытался что-то сказать. Но ему было неинтересно, или не особо интересно, не знаю. Он никогда не пытался это скрыть.
В общем-то – и все.
Я размышлял: что бы купить возвращаясь домой? Как уроки, мол, кончатся.
А все-таки… Да, я надеялся, что хотя бы чтобы дружбу нашу вернуть он заинтересуется, прочтет. Ага.
С другой стороны, если так уж думать стать, то, кажется, я это себе… надумал… может быть. Ну, то что ему неинтересно дескать, и «даже не скрывал». Да напротив ведь! был заинтересован аж…
«Но прочесть-то все таки не испросил!» – било мне в голову, чертово.
И я возвращался со школы. «Сладкое что, может?» – думаю, подходя к подъезду, в котором находился магазин. У магазина этого два входа: со двора первый – и входить нужно как в квартиру; и другой, противоположный, со стороны дороги.
Из подъезда выходила какая-то женщина, с пакетами в руках и вместе с мальчиком лет 5-ти. Я пропустил ее – выждал и зашел. Может, когда-нибудь, когда он подрастет, я встречусь где с этим мальчиком, а? Или, может, я сегодняшний, как есть, останусь в его памяти, в его детских драгоценных воспоминаниях?! Чистых… И он как-то вспомнит обо мне; вспомнит, что когда-то, выходя из этого подъезда с матерью, которой в то время уже не будет в живых, один прекрасный парень уступил ему и ей дорогу, и эти сумерки, и этот шум, и эти ветви… О Боже, пусть я стану его воспоминанием!
Мне даже в голову пришло быстро заскочить в магазин, купить что-то, догнать и отдать мальчику сладость какую-то – так он точно запомнит! Но меня отвлек шум, доносившийся с лестничной площадки второго этажа, с базы.
На базе была компания Сановых, они о чем-то там говорили о своем. Я поднялся к ним; они меня поприветствовали и сходу спросили о чем-то, не помню. В подъезде мне было потеплей. Полумрак. Я облокотился о стол. Собственно, благодаря этому маленькому деревянному столу, который стоит на межэтажной площадке, и существует база. Мы ее так назвали промеж себя с Антоном, и в принципе мы любим давать разные названия местам, которые посещаем. Да и не только местам: вон, Сановые – тоже нами названы. Магазин же, таким образом, получился «под базой»; сама база все-таки точка поважнее для нас.
Ну, вот они, три пацана, сверстники нам: Миша, Саша, Коля… Сколько я их знаю, они всегда ходят вместе, дружат; и сколько я их знаю, говорят все о какой-то безделице. А в общем-то, они просто аутсайдеры… Миша, Саша, Коля… нет никакого смысла о них говорить.
Я спустился в магазин, но так и не выбрал что купить. Не хочу. Вышел через второй ход(где дорога) и, жуя семечки, полученные от Сашки Смирнова, зашагал домой.
Тут-то мне в голову и пришла мысль, что надо сегодняшний день описать. Я подходил к светофору, он мигал красным. Описание даст мне возможность переделать, переиначить, «переписать» рассказ о наших бегах в 13 лет; рассказ, воплощение которого мне, как я уже обмолвился, не нравилось.
Зеленый на светофоре. «А ведь в тот самый день его починили» – мелькает у меня мысль. Отлично, это можно использовать. Я перешел дорогу, достал телефон и записал в заметки: «в тот раз починили наш светофор; я возвращался домой, а на улице…»
Я думал: нужно переписать, начав с самого начала того утра: все могло иметь значение. Но, как вы видите, я этого не сделал: та версия, которую вы прочли – самая первая и есть. Именно та, что меня не устраивает. Мне просто лень.
…Ближе к подъезду ко мне приходят мысли совсем о другом. Они все отчетливее вырисовываются, с каждой ступенькой становясь весомее; уже укладываются в слова, в определенные выражения. Стоя на ступеньках между первым этажом и своим, я пишу:
«…Впрочем, в самообмане ничего хитрого нет: стоит его только захотеть, и мозг сам будет подкидывать нам нужные доказательства и искать поводы. И даже если глубоко затаенное сомнение дразнит нас своим голосом, то и в этом нет ничего для нас страшного: мы ведь с готовностью, с каким-то даже азартом идем на риск, принимаем вызов; ведь нам нравиться «брать все на себя» и себе довериться. Совершая великий грех, великий обман – самое приятное будет осмеять его величие, низвесть его до низу, отнесясь к нему легко, беспечно, за просто так – ведь это означает нашу силу, ведь здесь пахнет нашим могуществом…»
Задумывалась эта сентенция как продолжение, следовавшее непосредственно после фразы: «…важно было обмануться». Но туда не подошло бы никак, всё таки; сама мысль слишком большая на фоне явления, ее вызвавшего. Потому вставляю сюда.
…Стою у двери – и одновременно в двух временных точках, все перед той же дверью, хоть и набираю сейчас какие-то простые и скучные буквы будучи не там совсем, а сидя за столом, на кухне. Как и сказано, я сорвал с двери бумажную рекламу, отворил ее и вошел, тринадцатилетний. Потом приготовил себе еду, сел за стол ровно там же, где и сейчас, и включил видеоролик посмотреть – про «атаку мертвецов», знаете?
Во многом то странное и даже смелое поведение мое перед незнакомым человеком в подъезде и было вызвано этим роликом, зарядившим меня соответствующим «героическим» настроением. Это очень воодушевляет и мотивирует на всяческие… подвиги.
Я пишу, а тринадцатилетний я встает изо стола – к нему ведь стучится Антон «с провинцией». А дальше вы уже знаете: мы выбегаем, каждый по разному; встречаемся в переулке и бредем на базу, у Сановых помощь искать.; Сановых не бывает – вместо них лишь привычный мусор, стол, грязные исписанные стены да валявшиеся по всей площадке спички на пару с шелухой.
…Ну, и так далее, все описывать смысла нет. Антон обманул меня тогда – это ясно; но обман был все-таки ради приключения, а в этом ничего плохого нет. Повторюсь, и сам я в глубине души понимал, что мне лапшу на уши вешают, да не хотел сомнение прямо выражать. И как же так можно, коли уж начал играть в ложь, вдруг ее взять и оборвать? Неприлично даже.
Неприлично было и не разозлиться, когда ложь вскрылась, потому я с напускным раздражением сорвался на него и, обидевшись и дуясь, побрел домой. В след же шел мне Антон, извиняясь…
Кстати, я так и не понял до сих пор, что же это за человек-то был тогда в подъезде? И не от дяди Бориса… Он ведь имя мое знал – откуда узнал-то?! Загадка.
Особый случай
И вот я сидел ночью в лесу, перед костром и тихой рекой, под властью могучего впечатления…
Весь этот день можно было представить туманным полем, в далеком отдалении которого виднелись какие-то силуэты: они смутно блуждали меж высоких трав и пахли чем-то до боли знакомым; знакомым, но неразгаданным. Бывшие на границе реальности и вымысла, время от времени они перебегали эту черту, и сердцу было приятно.. приятно и горько от того, что нельзя было никак к ним приблизиться.
Таков был этот день. Но теперь силуэты сами ко мне приблизились; они разогнали туман и свет от костра осветил их лица. Горечь моя исчезла.
Я смотрел в реку и казалось мне, что вовсе это и не река; она захватывала собою все поле моего зрения, так что передо мной лежало уже море, мерцающее тысячами цветов, кричащее этим. Яркие, разные, будто собрал их кто-то властной рукой, цвета… Я глядел в них неотрывно.
Меня охватило безумное вдохновение; я писал и писал, и слова выскакивали из под клавиатуры легко и свободно. Я записывал то, что понял за секунду, в мгновении; оно само лезло на свет и заставляло пальцы двигаться. Вдалеке от меня в том же бешенстве, сминая высокую траву, бежал Антон, и я знал что он бежит и в бешенстве. Он кричал и слова его разлетались по деревьям – я слышал их и не обращал внимания; я писал, писал, писал… Третья глава ровно, буква за буквой, вылезала из телефонного света в темь – не вся, но большая часть ее. Этот сказочный парк, этот лунный свет… – голова в бреду принимала все за чистую монету, и я ходил вместе с Келем, громадный замок высился перед взглядом, а из глубины парка долетали ко мне крики Антона, бежавшего где-то совсем недалеко, пока я не отрывал взгляд от яркого экрана.
Это было опасно; удивительно, что мы вообще живы остались: кричать и бегать ночью в лесу… Но что поделаешь: мы оба как-то и независимо друг от друга обезумели и ни о какой безопасности не думали.
И вот, когда я в исступлении строчил про Келя, очнувшегося в доме Эльзы в окружении каких-то людей, батарея моя резко разрядилась. Мы много фотографировались в лесу и снимали видео, потому зарядка и села.
Я заорал. Тут же поднялся и побежал бегом по направлению к городу. Все еще мало соображая о вещах, не касавшихся рассказа, я таки сумел вспомнить о заправке, в которой мог зарядиться. Надо было спешить.
Я бежал, а в моей голове дело уже подвигалось к финалу: к сцене, где главный герой в сумасшествии несется по городу и разваливается; к этой страшной сцене… Моя любимая часть.
И я бежал и бежал. Город должен был быть уже недалеко, хотя я ничего и не видел. Ухватившись за какой-то куст, я поднимался на бугорок: уже почти поднявшись, я отступился и скатился вниз.. и тут в голове, как гром, прогремела последняя фраза: «правду надо было давить».
В секунду я преодолел бугор и со всех ног помчался к заправке. «Надо записать, быстро!»
Скоро сквозь деревья стали мелькать какие-то огни, сильнее и сильнее; я обрадовался и припустил бег. Пересекши лес, я вижу, что вышел прямо перед заправкой. Забежал внутрь.
Обыкновенно тут останавливались проезжающие по большой дороге машины, и водители ходили перекусить в кафе при заправке. Я тоже зашел в кафе и сел около окошка. В помещении было несколько посетителей. Я поставил телефон зарядиться, и, отыскав в карманах брюк кое-какую мелочь, пошел заказывать себе чай. Когда я вернулся к столику, телефон уже включился и на экране показывало время: 22:04.
Я закончил писать ровно тогда, когда заведение закрывалось. Кроме меня уже не было посетителей. Женщина, стоявшая у кассы когда я зашел, принесла откуда-то ведро с водой и принялась тряпкой мыть пол. Я обошел ее и, наступая на вымытое место своей грязной обувью, вышел.
Пройдясь некоторое время по улицам, в которых не зажигали почему-то фонарей, и всматриваясь в окна домов, – представляя себе жизнь, которая могла меня там ждать, – я наткнулся на какой-то переулок, обнесенный с одной стороны кирпичной стеной, с другой же – железной сеткой. Я сел туда и, прислонившись к сетке, достал написанное и раз десять его перечел. Удивительно! Какая была здесь глубина, какая… Знали бы все эти люди! – эта женщина у кассы, и бывшие там посетители, и мужик, оравший: «Бавария! Бавария!», – знали бы все они, что я написал!.. Знать бы им всем и сил найти понять, хотя бы чуточку!..
Так думалось мне тогда. Я смутно ощущал рану на коленке, полученную от падения в лесу; подняв голову вверх, я долго смотрел на ночное небо, будучи совершенно довольным…
Пустячки 1
Нет ничего мучительнее, чем написание книги. Ночью мучаешься от того, что не заснуть от появляющихся идей, а к утру не можешь усидеть на месте, потому что давит невозможность написать и обязанность это сделать. И по итогу выйдет у вас, поверьте мне, только когда вы окончательно и насовсем отчаетесь.
И это очень интересно. Ведь мы вот читаем книгу, смотрим: автор такой благородный весь из себя, прямой, и все ему нипочем, и все он до дна познал – в общем, одна сплошная поэзия и возвышенность. А пойди посмотри как он работал, как он мучился от своей проклятой лени, как душа его ежедневно парализована бывала, и как он в взъерошенных волосах проклинал себя и руки свои, ломавшиеся перед ним, – в общем, посмотришь как-то на все это, посмотришь – да и на пол плюнешь, и прямо в собрание его сочинений.
Сюжет, "На полпути вверх"
Не ищите сюжета здесь. Конец этой книги, ее главная цель – издание. Если вы ее читаете – значит, конец вам уже известен… – Больше месяца назад написал я и забросил письмо почти что насовсем. Лишь какие-то незначительные заметки собирал мало-помалу.
Но сегодня 27 февраля. Я увидел информацию о некоем конкурсе на сайте «Литрес:Самиздат», думаю теперь в нем учавствовать. Называется так: «Глава первая». Суть конкурса, насколько мне понятно, в том, чтобы помочь таким как я лентяям сесть наконец за черновик и дописать работу. Дописать же надо где-то за 3-4 месяца, и в процессе выкладывать по частям, по крупинке на платформу, в виде бесплатных черновиков.
Вроде как понятно.
Понятно и то, что моя фраза, помещенная в начало, потеряла теперь всякую цель и всякий смысл: коли вы, мой читатель, читаете эти строки, то скорее держите в руках не что-то изданное по-настоящему, а всего-то лишь бесплатные черновички на сайте «литрес». Впрочем, и в «черновичках» нет ничего плохого.
Повторюсь опять: эта книга – нечто вроде дневника с моими рассуждениями. Ежели вы ожидали от нее и от меня что-нибудь в виде какого-то привычного вам сюжета – то обломитесь, господа. Его не будет.
Очень часто, по ходу чтения, вам должно будет казаться, что вот теперь-то идет некое развитие, что сейчас-то произойдет… И ничего не произойдет. Это жизнь; не вымышленная какая-то чепуха, а жизнь как есть она – настоящая, без выдумок. В ней сюжетов не бывает.
Более того, за последнее время у меня выработалась натуральная неприязнь ко всякому выдуманному головными потугами сценарию. Не терплю. Все эти вот космическо-масштабные события с обязательно наличествующими взрывами, громадами, самопожертвованиями и жертвами – и прочим, и прочим; к чему это? Вот скажите.
Думая над тем, что происходило в моей жизни и пытаясь представить это в контексте данной книги, мне невольно приходило в голову и то, как можно было бы это взять да переиначить и, немного переиначив, выдать за какой-то супермега сюжет… – В эти моменты я чувствовал себя, честно сказать, грязнейшим из подлецов, очень мерзко… Так вот каковы все те, кто сочинительствует! Я знаю вас. Представляю себе эту довольную мину в момент, когда ваша голова воспроизвела на свет еще один остросюжетный сюжет или прямоугольный сюжетный же поворот. Брр, словом.
Толи дело жизнь! У нее есть один существеннейший пункт, который и дает ей все несоизмеримое превосходство. «Какой?» – спрашиваете вы, нетерпеливые. Отвечаю: она реальна, истории ее – реальны. А потому что жизнь у всех на самом-то деле одна (да! одна на всех, вы не ослышались), то и получается, что, рассказывая о жизни какого-то одного человека, мы, немного иными словами, но рассказываем жизнь всех людей. Всех.
Конечно, на деле это не совсем прямо так, как мной здесь описано; но в целом все верно.
Но зачем нам одна жизнь на всех, да к ней еще и история единственная, постоянно однообразная? Я мог бы обвести это предложение кавычками, ведь вы наверняка сейчас этим вопросом и задаетесь. Да вот только не может быть человеку ничего приятнее, особенно если жизнь его уже прошла, осталась позади, – не может быть ничего приятнее, чем вспомнить эту свою потерянную жизнь. Слушать истории, отдаленно напоминающие наши, да и вообще окунуться опять мысленно в этот мир – ни одна тугозеленая сюжетная линия не даст нам такого, друзья.
Всякая книжка – мусор; любой сценарий великолепного фильма достоин своего скорейшего сожжения. Бросьте это, я вас уверяю: все ненужно нам. Оглянитесь вокруг: столько людей… – так поговорите с ними! Говорите, чего стесняться? Рассказывайте и сами. Общайтесь. Я уверен, – я почти что уверен, что доселе вы вовсе не замечали всей этой прелести – в вот этих вот устных диалогах; вам даже иногда казались они скучны… О, как же вы слепы были-то, друзья! Да мы ведь просто-напросто привыкли все к этому, слишком привыкли. Да ведь нам кажется теперь заранее и априори, что если что в книжке написано – то это все хорошо, это определенно высоко и прекрасно; а коли мы слышим голос не из поднебесий доносящийся, а вот тут, рядышком который пищит – тогда мы думаем сразу, что «плохо, ужасно, не то, не то!» Сами вы, дурни, не те. Замечайте же их прелесть! Попробуйте. Поговорите наконец хоть раз со своими родителями, с домашними своими. Давайте. Вы всю жизнь живете ролью чужого-родственника; вы за всю жизнь так и не узнали мать свою родную, бедные. Стыд вам.
Именно потому я и обращал свое внимание и буду обращать в данном тексте на каких-то незначительных вещах, из которых и складывается на самом-то деле наша с вами жизнь. Эти вещи незначительны, да, но именно потому никому они не заметны и от всех скрыты. Надпись на стене, увиденная нами, когда мы гуляли с Антоном вослед шажкам нашего прошлого – одно это больше всей что есть на земле фантастики. Ну, и проще, разумеется.
Чего скрывать: я горжусь своим сюжетом на рассказ. Но потому горжусь, что и сюжеты мне нелегко даются. Что-то выдумывать… Вы бы здорово ошиблись, решив, что хоть что-нибудь из написанного мной здесь – плод моего скудного воображения.
Вот что еще хотел сказать: ведь цельного-единого сюжета, как я и сказал, здесь нет, – поэтому, если какая-то часть покажется, вот лично тебе читатель, не интересной, ты смело можешь ее пропустить – не многое, я думаю, потеряешь. Более того, можешь позволить себе и такую роскошь: читать записки в произвольном порядке. Ибо порядка никакого и не нет.
Но если пришлось вам столкнуться с этим текстом на сайте «литрес» (что скорее всего так, иначе как бы вы его нашли?), то вы естественно задаетесь одним вопросом: где же, черт побери, этот рассказ, о котором так много ведена речь? И что это за рассказ вообще? Объясняю: вбиваете в поисковик название: «На полпути вверх», открываете (покупаете..) – и, наконец, все! – готово к чтению. Но не совсем.
Дело в том, что рассказ получился, ну… когда он был написан, мне казалось поначалу: «ну, гениально!» – И так оно, наверное, и есть… Да только вышло слишком сложно и непонятно, как оказалось, и читать, наверное, нелегко.
Я вот что предлагаю: можете сами себе выбрать что вам делать и как вам быть. Хотите – вовсе не читайте. Ну, коли хотите, то и этот текст бросьте (Бог с вами!). А хотите – можно попробовать рассказик-то все-таки осилить, самим и своим умом его понять постараться. Не подходит? Да ничего страшного: в этом тексте, на всем его протяжении, тут и там будут всплывать всякие поясняющие рассказ фразочки, буковки, предложения, а иногда целые главы даже – читайте их и смело к рассказу приступайте. Тогда пойдет. Или, не знаю, как примечание использовать годится. Для удобства буду отмечать названия таких поясняющих глав, из самых значительных, по мере того, как они будут появляться в черновике. Вот прямо тут: …
Ищите и читайте.
(Как и сказал, порядка как такового нет, так что прочесть вы их можете прямо сейчас.)
