Книга Мануэллы

– Прости, но через час мне нужно быть на вождении.

– Сколько времени, – спросила она, поворачиваясь на спину.

– Десять, – я солгал – было половина десятого, – и даже не потому, что не был уверен, что мы вовремя соберемся, а просто до одурения хотел видеть её глаза, говорить с ней.

– Хорошо, сейчас встану, – ответила она, чуть виновато улыбаясь. – Прости, что так получилось ночью.

– О, Господи, милая моя, ты была великолепна, выброси все из головы. Хочешь завтрак? – спросил я, поднимая поднос.

– Принеси стакан воды.

– Может кофе, сок?

– Нет, мне нужно запить таблетку.

Я подчинился. По пути захватил её сумочку, где лежали противозачаточные таблетки. О, как она была прекрасна среди измятых простыней! Приподнявшись на локте, она взяла стакан, раскрыла пакетик, выпила небольшую капсулу. Затем встала, облачилась в рубашку, которую я достал её из своего гардероба, и ушла в ванную. По приходе она позвонила брату, затем стала “приводить себя в порядок”. Этот процесс занял минут двадцать, от завтрака она отказалась.

Выйдя на улицу, она поняла, на сколько это было недальновидно.

– Знаешь, я сейчас жалею, что не скушала яйца.

– Ну, вот! – посетовал я. – Ты дома себе что-нибудь сготовишь?

– Я спать хочу, да и билеты подучить надо.

Милая Наташка, как обескураживало меня по началу её хамелеонство, её изумительная способность переключаться с одного дела на другое, – сейчас она серьезно планировала предстоящий день, как будто и следа не осталось от той восхитительной ночи, что таки нарушала деловитость сонливой задумчивостью. А я хотел танцевать. Я шел рядом, прижимая к груди её руку, согнутую в локте, держал над нашими головами зонтик и умирал в её еле тлеющих глазах!

Эти яблони за окном, “Love doesn't ask why” Celine Dion из колонок компьютера, плачущее небо… Ведь это же примета: отношения, завязанные пасмурным днем длятся всю жизнь. У меня всегда были проблемы с приметами.

Мы поймали машину, Наташка подбросила меня до “Кунцевской”, через несколько часов мы снова встретимся. Снова встретимся. Чтобы избавиться от страха и боли надо смотреть им в лицо. Сейчас произнес эти два слова и побледнел, как смерть, затем лихорадочная волна поднялась по телу, готовая взбрызнуть из глаз ураганным ливнем. Зачем мне это нужно, зачем я снова воскрешаю невозвратимые мгновения, которые душат меня? Я люблю её. Я думаю о ней, но теперь с мукой, ибо никогда больше, никогда не увижу её снова! Говорят, время лечит, но, видимо, сейчас я еще не хочу выздоравливать, у меня есть еще силы терпеть боль. Я люблю её, я еще надеюсь, только на что? Целых полгода и ни одной весточки! Ни одной! Говорил же себе: узнай телефон её родителей, посмотри в записную книжку, перепиши номера двух-трех подруг, но зачем, – я верил ей! Я до сих пор ей верю! Не укладывается в голове, почему она не дает знать о себе, почему??!

На экзамен я пришел чуть раньше, сдал его на отлично, пока писал ответы, вошла моя милая. Она заметила меня и улыбнулась. Спокойно, уверенно, словно увидела близкого человека, способного придать сил. Она сияла, когда вышла из класса: тоже отличная оценка. Она схватила меня за руку и чуть ли не подпрыгивая рассказала о том, как преподаватель восторженно похвалил ее перед инспектором. Сколько в ней человеческого! Как озаряется её лицо, когда преодолено очередное препятствие, достигнута желанная цель, услышана заслуженная похвала! Как у ребенка! Милая Наташка! Сколько в ней жизни! Это мы, питомцы Екклесиаста, выбравшие манифестом “Эссе об абсурде” забыли о том, что значит радоваться по-человечески. Только одну иллюзию мы себе позволяем – любовь, она стала нашим пламенем, нашей жизнью, самым сладким кошмаром, который мы допускаем в себе.

Выйдя из-под арки на Народную улицу мы не долго раздумывали как продолжить наш вместе встреченный день: тут же подъехала “Волга”, за рулем которой сидел наш приятель с автокурсов, тот самый, что пять минут назад тыкал меня в спину ручкой, в надежде получить правильные ответы на экзаменационные вопросы, – и теперь мы неслись к Кутузовскому проспекту со скоростью нарушителя правил дорожного движения. Наташка попросила остановиться около Парка Победы, мы вышли и несколько часов гуляли по мраморным плитам этого непревзойденного творения легендарных московских мэров и возлюбленных ими художников. Она все еще хотела есть, поэтому мы устроились за столиком одного из летних кафе с большим гамбургером и маленькой бутылочкой “Spark`а”, причем эту бутылочку, впервые мной виденную в продаже, посоветовала мне купить она:

– Знаешь, где я её впервые увидела? Когда ездила на Домбай: “Young” организовал рождественские каникулы своим сотрудникам, помню, мы где-то по пути страшно проголодались и увидели эту воду. Правда, вкусная? Мне больше нравится “черная смородина”.

– Да, вкусная, – ответил я, читая этикетку темно-синей бутылочки. – Город Черкесск.

– Да, да, в тех краях.

– Ты работала в “Young`е”?

– Нет, в другом агентстве – в “Young`е” у меня много знакомых и там веселей.

– А долго пробыли на Домбае?

– Две недели. Было что-то незабываемое! Места обалденные. Правда единственное, что я там не решилась сделать – это встать на сноубоард, – мы с подружкой катались на деревянных санках, знаешь – таких детских, с железными полозьями. Правда и тут было столько всего!..

Я заслушивался её восторженными рассказами, как будто сам был вместе с ней на Домбае, участвовал в безумных конкурсах, развеселых вечеринках, любовался на заснеженные склоны, ослепительно блестящие на солнце. Милая моя маленькая волшебница, если ты сейчас действительно в Аризоне, то как бы я хотел стать тем кактусом, который может ощущать аромат твоих духов, безмолвно видеть поздним вечером твой силуэт в горящем окне маленького дома, а после окончить жизнь текилой у тебя на устах в разгар какой-нибудь студенческой вечеринки.

Мы шли вместе под руку мимо великолепной стелы, под бетонными сводами музея “Великой Отечественной войны”, она сказала, что хотела бы побывать в музее, я предложил ей сделать это вместе.

– Причем, знаешь, – рассказывала она, – однажды мы даже собрались, когда к нам приезжали друзья из Америки, специально пошли в этот музей, а он уже был закрыт… А, нет, нет – там были профилактические работы, санитарный день. Представляешь – раз в месяц, и мы на него попали!

Затем она рассказывала военные истории своего деда, водителя “Катюши”, похожие на сценарии приключенческих фильмов, где немцы выступали в виде форменных идиотов, относящихся к секретному оружию русских с мистическим трепетом. Она любила своего деда, как, впрочем, всех, с кем выросла. Может быть, это стало первым, что заставило сильно уважать её, проникнуться необыкновенной привязанностью к человеку, имевшему все, о чем я только грезил самыми страшными ночами, уткнувшись обезображенным от слез лицом в подушку.

Глава III

На следующий день я смотрел, как она выруливает на площадке, в ожидании нашей новой встречи. Машина двигалась со скоростью черепахи, но все-таки двигалась, что для первого занятия большой прогресс. Гараж, разворот, – когда все это закончилось, я её справедливо похвалил. Мы поехали домой. В такси она насмеялась над содержимым моего холостяцкого холодильника, и предложила заехать в близлежащий магазин, чтобы приобрести продукты для гастрономического фокуса, который собиралась показать. Ели ли вы когда-нибудь свинину с ананасами? Весьма недурно, знаете ли. Правда у меня после неё разыгрался очередной приступ почечной колики и к восьми вечера я буквально напоминал посиневшую цаплю, которая просила у телефониста Чуковского капель.

В 31-ой больнице меня продержали в полубессознательном состоянии без “Баралгина” почти сутки: не могли поставить диагноз. Смешно: за две недели третий раз с ложным аппендицитом, никаких намеков в анализах, а обезболивающего – ни-ни, да еще первую ночь пришлось спать на каталке в коридоре. На второй день в больницу пришла Наташка (она даже не знала, куда меня отвезли), принесла два пакета сока, “Икону” Форсайта, салат и хлебцы. Первое мне очень пригодилось, из второго я осилил только двадцать страниц, третье она съела сама, а четвертое у меня пролежало до скончания больничных дней. Но главное, что пришла она. Она сказала, что проблема, которая возникла в первую нашу ночь, благополучно разрешилась и теперь она жалеет, что я в больнице. Господи, как же сильно я об этом жалел после таких её слов!

Спустя два дня мне удалось нелегально вырваться из больницы. Был радостный теплый день, я получил “в мышцу” двойную дозу спасительной жидкости и был готов к героическим подвигам. На маршрутном такси № 688 долетел до “Кунцевской”, встретил мою ненаглядную у кинотеатра, где у нас проходило вождение и!..

Но сначала мы прошлись по магазинам: зашли в “Молодежный“, затем в “Можайский”, купили её любимого йогурта “Danone”, стратегического клиента “Young`а”, доехали до моего дома…

Новая женщина, как неизведанная вселенная – одна за другой раскрываются её тайны с течением времени. Потом уже знаешь, как доставить ей большее удовольствие, что она любит, предпочитает и как сама лучше способна подарить тебе счастье. Вы привыкаете друг к другу. Вы начинаете любить. В тот день я сказал ей об этом. Тогда еще слова не были наполнены смыслом: просто надо было как-то ответить на невероятное удовольствие, ответить адекватно удовольствию, поблагодарить мою сказочную королеву. Солгал ли я тогда? Не знаю. Знаю лишь, что мне с ней было очень хорошо, как будто претворилась мечта из одноименной песни Лозы: “…за которыми верят и любят, и ждут”, – любовь для меня всегда была чем-то выстраданным. Здесь же все легко и ласково. Слишком легко и ласково! Ей от меня ничего не было нужно. Ничего, кроме меня самого; мне и тому подавно. Она имела несколько счетов в иностранных банках, сама планировала свою жизнь, собиралась обзавестись семьей не раньше, чем через десять лет, а настоящее время – посвятить себе и своим любимым. Я же, свободный художник, сколотивший небольшой капиталец на рынке недвижимости, тоже отнюдь не нуждался в чьем-либо попечительстве. У нас были почти одинаковые взгляды, одинаковые вкусы, одинаковые пристрастия; но мало того – я скоро стал растворяться в ней, полностью сливая свою душу с этим волшебным сиянием, до сих пор мною не постижимом в своем совершенстве. Можете ли вы представить – никакого снобизма, абсолютно! Она настолько естественна, настолько четко воспринимает реальную жизнь, настолько лишена гнилых предрассудков, что даже удивляешься и не знаешь кого благодарить: то ли пионерские лагеря, где она проводила каждое лето, то ли её родителей, то ли господа Бога, сотворившего такое великолепие!

Самое ужасное, что это великолепие я больше никогда не увижу. Но если никогда, какое же это великолепие? Что могло помешать ей связаться со мной, как ни её собственное желание? А если так, то какая оправдывающая причина могла стать выше нашей дружбы? Её муж? Эта догадка не менее фантастическая, чем все остальные.

Да, она была замужем, об этом я узнал несколько дней спустя после своего больничного побега. Она сидела у меня дома и, как всегда, звонила брату, чтобы сообщить, что задержится. Вдруг её лицо изменилось, голос стал медленным, ледяным, она перезвонила родителям, которые подтвердили страшную информацию, и принялась лихорадочно курить. Я не настаивал, чтобы она все рассказала, но видеть её в таком убитом состоянии было невыносимо. Она боялась, она не хотела ехать домой и предложила отправиться в боулинг. Я сказал, что это не выход, но если ей так будет лучше… Тут она все рассказала, кроме причины, послужившей к размолвке. Я даже, помнится, пытался защитить мужа, ибо, право же, для меня это было небольшим шоком.

– Ты его защищаешь? – произнесла она с удивлением злобной царицы, от презрительного взгляда которой я готов был провалиться сквозь землю.

– Я не знаю, что послужило причиной разрыва, поэтому не имею права никого защищать, однако ты рассказала на сколько была счастлива с ним, а разбрасываться такими отношениями я считаю кощунством. Но ты очень здравомыслящий человек, поэтому все сделаешь правильно и уж тем более не во вред себе, в этом я уверен. Поговори с ним, это все равно придется сделать рано или поздно.

Она уехала, их разговор прошел спокойно, и муж ни с чем возвратился в Калифорнию. У него уже больше полугода в письменном столе лежали присланные по факсу документы о разводе, но подписывать он их не желал.

Следующий месяц пролетел, как одно мгновение. Мы встречались, наверное, раза два в неделю, созванивались почти каждый день. Первая половина июля была посвящена гостям из Америки и экзаменам в ГИБДД, вторая – сборам и проводам, – времени для нас почти не оставалось. Я скучал, не мог писать и убивал время, раскатывая на велосипеде по немыслимой жаре между озерами Заречья и Немчиново. Я не знал, как смогу пережить её отъезд. Еще в первый день – 8 мая – она сказала, что уедет в конце июня в Аризону учиться на два с половиной года. Разве мог я, сидя в “Штрафном”, серьезно относиться к девушке, которая через сорок пять дней раствориться в бесконечности? А когда начал относится серьезно, разве могло это не превратиться в дамоклов меч, державший меня в постоянном лихорадочном страхе? Я отсчитывал каждую минуту утраченного времени и к каждой секунде, проведенной вместе, относился как к крупицам бриллианта.

Порой я походил на полного идиота и с соответствующим лицом целовал её пальцы, гладил ступни ног, плечи, губы, топил лицо в её коленях, когда она просто смотрела телевизор, сидя за столом. Я не мог на неё налюбоваться, и утопал в своем чувстве еще глубже, чем следовало бы ради собственного душевного спокойствия. Порой она спрашивала, не надоела ли мне, – я отвечал, что с нетерпением жду мгновения, когда снова увижу её; она ничего не говорила в ответ, а просто обнимала меня. Может это и правильно. Она никогда ничего не говорила в ответ. Боялась ли она своих слов, не была ли уверена в своих чувствах или, быть может, просто ничего не чувствовала, – так и останется загадкой. Несмотря на отсутствие малейшего повода в её поведении для сомнений, этот маленький факт партизанского молчания в отношении своих чувств искушает меня на мысль, что наш роман был для неё просто небольшим предотъездным приключением. Так, по крайней мере, она оставалась честной со мной – она ничего мне не обещала! (В смысле любви, но она обещала мне звонить!) Какое средневековое понятие чести! Но ведь я ничего от неё и не требовал! Я лишь старался подарить ей радость и все. Если бы она в скором времени нашла её в другом, то я продолжал бы делать тоже самое, но уже в качестве друга. Она знала это, так какой же смысл в молчании?

Глава IV

Время отъезда приближалось. Как ледокол пронзающий вековую твердь, оно не оставляло надежды бедной сентиментальности. Я не мог ничего поделать. Я знал, что она поступает правильно, но мой альтруизм был слабым утешением. “Два года пролетят, как один миг”, – говорила она, сидя на скамейке в “Филевском парке”, положив свои ноги мне на колени и тесно прижавшись к моей груди. “Да, если не смотреть изнутри этих двух лет”, – отвечал я, гладя её светлые волосы. Мы встречались в последний раз. До этого, три дня назад, мы провели восхитительную ночь у меня дома, не знаю, испытывал ли я раньше с женщиной что-либо подобное. Мы слились в одно целое, я чувствовал это. То была поистине волшебная ночь. Мы много говорили; на кухне, сидя на столе, она рассказывала про себя удивительные истории. Господи, как же я её люблю! Почему она мне не отвечает?!

На утро (часам к двенадцати, к двум? – не помню, когда в тот день у нас началось утро) она поехала к родителям, подготавливаться к очередной вечеринке с друзьями. Меня, конечно, не пригласила – это было сложно перед отъездом, и не имело смысла, тем более родители тогда еще благоволили к её мужу. Я не слишком обижался на то, что она не пускала меня в свою жизнь – мне, как целой Вселенной было достаточно её одной; и тем более не смел я этого делать, что её такая ситуация устраивала. Только теперь я совершенно не могу её разыскать. Хозяин, у которого она снимала квартиру, оказался крайне подозрительным и не пожелал даже разговаривать со мной по поводу Наташкиных реквизитов. Я предпринял другую попытку – стал расхаживать по дворам на Довженко, сочиняя разные истории расспрашивать бабушек у подъездов, в каком доме на первом этаже (это все, что я знал), жила Наташа. Я ненавидел зиму, ненавидел комедиантство, но словно безумец отмораживал себе конечности вместе с носом, обходя каждый дом в надежде, что он окажется последним в моих безуспешных поисках. Порой я задавался вопросом, приходя домой, какого черта делаю, какого кретина строю из себя, – ведь если она не захочет меня видеть (как своего мужа?!), то смысл всех моих поисков лишь в желании окатить себя грязной водой. Но это желание было неистребимо: знать, что все же происходит, знать, что ты не сошел с ума, и воспринимаешь жизненные ценности адекватно реальности, знать, что черное – это черное, а обещания Наташки – не пустой звук, превратилось в жизненную необходимость. Я вновь и вновь садился на 205-й автобус или на свой побитый УАЗик, чтобы оказаться среди бетонных многоэтажек улицы Довженко и, наконец, о чудо! – выходящая из двенадцатого дома бабуля сказала, что да, действительно, она знает её семью, точнее знала, ибо (!!!) прошел уже месяц, как они переехали в другое место! Я был убит. Да, Наташка говорила, что отец собирается купить квартиру, а старую они, скорее всего, будут продавать, но почему это случилось так скоро?!

Я разговаривал с новыми хозяевами, пытаясь узнать адрес Наташиных родителей, они заявили, что не имеют о том понятия. Я посоветовал им заглянуть в договор купли-продажи, и только тогда они признались, что единственно, чем могут помочь, это передать мою информацию. Я оставил номер телефона, прошло пять дней – никто не перезвонил. Может быть, я схожу еще раз и попытаюсь быть убедительней. А может быть, и нет. Я устал. Правда, существует еще одна неиспользованная возможность: поговорить с работниками Домоуправления, – может завтра я так и сделаю.

Наташечка, любовь моя, что случилось с тобою? Однажды ты подарила мне восхитительный фильм на касете: “Знакомьтесь, Джо Блэк”, теперь я просто не знаю, что и думать. Это мистика, фантастика, фатум, этого не может быть, этого не должно быть, уж лучше бы ты меня забыла! Как я хочу думать, что ты просто не желаешь писать мне! Что ты просто счастлива в этой раскаленной солнцем Аризоне. Я люблю тебя, Боже, как я тебя люблю!

Эпилог

Михаил сидел за столом, скорее обеденным, чем письменным и набивал в базу данных цифры, как в дверь позвонили. Он нехотя поднялся, задев ножку стола, от чего рамка с фотографией семимесячной давности потеряла равновесие и упала. Он поднял её, осторожно поставил рядом с монитором, приглушил звук в колонках компьютера и пошел открывать дверь. Позвонили еще раз. “Чертовы газовщики, – подумал он про себя и крикнул. – Кто там?” “Почта, – отозвались с лестничной клетки. – Вы Михаил К.? Распишитесь”. Михаил, завороженный англоязычным текстом на странном конверте какой-то международной почтовой службы, трясущимися руками поставил свою подпись и тут же закрыл за собой дверь. “Господи, это она, она, – вертелось у него в мозгу, – спасибо тебе, Господи!” Он раскрыл конверт:

“Здравствуй! Здравствуй! Прости, что так долго не давала о себе знать, но у меня не было возможности, – я потеряла записную книжку со всеми телефонами и адресами. Прости! Кое-что я восстановила по памяти, кое-что знали мой Масик и Кся, но тебя то никто не знал! Как это ужасно! Кто мог подумать, что человеческая судьба способна зависеть от маленького клочка бумаги? Я забыла твой номер, ты же знаешь, что я пользовалась автонабором, я забыла твой адрес, кроме названия улицы: Сколковское шоссе. Будь у меня хоть одна подружка, которая видела тебя, я попросила бы её найти моего дорогого друга, но увы. И вот я случайно натыкаюсь в старых документах с автокурсов на твой адрес! Представляешь?! Спустя полгода! Где я была раньше? Отзовись, позвони мне тут же, ведь мы обещали друг другу быть вместе. Всегда…”

Навсегда

Нежная, как воспоминание.

Гийом Аполлинер

Однажды ты говорила, что два года – ничто в человеческой жизни, – пролетят, и даже не заметишь их, будешь удивляться, глядя с высот настоящего в их долины и пропасти, в которых когда-то жил, но это было так давно и так быстро закончилось. Я отвечал, что только не изнутри этих лет, и не в этих долинах, где каждая минута – частичка человеческой боли, где каждый час – жертва, и каждый день приближает нас к смерти. И это я говорил, когда обнимал тебя, когда был счастлив словно Вселенная, наполненная светом, когда имел все и не смел желать большего.

А сейчас я один. Я на самом деле абсолютно один; и какие бы люди ни окружали меня, как бы я не отвлекал себя от этого отчаянного, безнадежного чувства, – оно всегда рядом, – идет за мной тенью по тусклым долинам и растворяется каменным отголоском шагов в пропастях. И это становится жизнью, об этом я буду помнить на вершинах – о своем одиночестве, а не о жизни любимого человека, в которой жаждал раствориться целиком. Ты слишком далеко. Я не знаю тебя сейчас. Может это и к лучшему, может быть, это послужит новому сладостному чувству знакомства с прежде неизвестным тебе человеком, а может окончательно разделит нас, заставит оказаться на разных вершинах и не позволит даже докричаться друг до друга.

К чему это теперь, когда все потеряло смысл? Когда больше нет сказки, нет чуда, и все разгадано, истерзанно и голышом брошено на пол? Когда вместо пьянящего танца – похмельная горечь, и раскалывающаяся голова? И зачем искать кто виноват, когда совершил эту ошибку, а когда следующую, зачем обвинять друг друга, когда больше нет главного, когда не вернешь его никакими силами, никаким желанием и прощением? К чему эти разговоры, которые держат нас вместе, словно тяжелые цепи, к чему эти бессмысленные перемывания костей давно погибшего ребенка… невинного, – вот этого уже не вернешь, а еще времени, времени, которое мы сами у себя отняли.

И какого времени! Мы были беззаботно счастливы! Это могло бы длиться вечно, – пожелай мы…

Мне казалось, что это уже вечность, что мы уже вместе. Нам же было так хорошо, а это главное…

Похоже – не главное, если есть еще время. Если бы не оно – ты не поддалась бы упреку.

Мне было больно.

Знаю.

Я и мужу-то изменяла потому, чтобы отомстить и иметь смелость уйти, но даже в этом я была бессильна – уйти я могла только с человеком, который вновь одарил бы меня надеждой, не меньше…

И этим человеком стал я…

Честно говоря, им мог стать почти любой, кто был бы нежен со мной…

Спасибо за правду.

Выбирать я начинала позже: благодарила человека и оставляла его ни с чем. В конце концов в проигрыше оставался он. Думаю, это был типичный вариант моего поведения.

Показать себе, что ты достойна любви? Быть сначала доступной, легкомысленной, веселой, а потом заявить, что это все не его, что ты свободна, как прежде, что у тебя нет ни перед кем обязательств, и что за сердце твое надо приложить усилий во сто крат больше.

Это была не игра.

Это была боль молодой женщины, которой изменила вечность в лице первого мужа. Понимаю.

Ничего ты не понимаешь! Я не хотела играть. Каждый раз, встречая мужчину я говорила себе, что может быть с ним я смогу обрести… Я безобидная. Я хотела счастья.

Но тогда подсознание, судьба, или кто там еще играли с тобой. Ты поступала вопреки очевидному, словно отдаляя свое счастье, испытывая его.

Что очевидное? Твое время? Я, в конце концов, заслужила право испытать любовь!

Да, заслужила – перед мужем, или передо мной сейчас, но не перед человеком, который был несказанно счастлив, и которого ты постоянно держала в сомнениях. Если бы ты хотела испытать нашу любовь ты могла хотя бы заявить о ней. Да, я видел все в твоих глазах, но пойми, что этого недостаточно, – я почти расплакался, схватил её за плечи, а потом с силой прижал к себе, – что твой ответ на мои мольбы встретиться снова, в нашем парке прозвучал просто насмешкой.

Может быть, я была глупа, может, неуверенна в себе и своих чувствах, но какой смысл?..

А какой смысл обвинять меня теперь, если я все понимаю буквально, если ты была не уверена в себе?.. Я может быть тоже играл с другими, был веселым, а когда подходил момент серьезности говорил, что жду человека, что не могу ничего решить не увидев вновь его глаз, не получив свободы…

И здесь мы разошлись…

Второй раз!

Навсегда!..

Да, теперь уже навсегда…

“…И он разродился на второй день, разродился с ужасающей силой, как будто яростное землетрясение, вырвавшееся из глубин страха, осыпало вековые курганные наслоения, обнажая прекрасный дворец перед жадным взором безнадежно трудившихся археологов, обнажая затаенную мечту, которая рушилась вместе с осыпавшемся с его сводов песком…”

Я была дурой.

Тогда еще нет. Ты думала, что нас ничего не разлучит, что мы померимся.

Нет, я была дурой и идиоткой!

И я опять не сделал всего, что мог.

Ты был у меня дома…

Видел твои заспанные глаза…

Боже мой! Ты был рядом, так близко, что я могла обнять тебя!

Ты не обняла меня…

Как я жалею об этом! Теперь…

И я ушел только со счастливым воспоминанием о твоих заспанных глазах.

А ведь я готова была простить… Тогда, в первый день.

А во второй я спросил, что ты делаешь здесь под дождем, рядом со мной, на Площади победы.

И я сказала, что могу уйти.

Да, ты так сказала, и произнесла это так равнодушно.

Ты меня тогда оскорбил: я ведь ехала в машине и только думала об этом, а потом эта твоя девушка, Оксана, которая не хотела тебя отпускать…

Ты пыталась все выведать о ней, о наших чувствах.

Она была не при чем.

Да, но она была после тебя.

Это не имеет значение – она любила тебя.

А ты – нет?