Антонов выложил на стол две бутылки «Русской», буханку чёрного – такого же, как «кирпичик», только круглого, такой только в Жуковском пекут, – колбасу и овощи.
Дембель достал из кармана блестящую палочку и умелым движением превратил её в нож-«бабочку». Потом попробовал покрутить им, складывая и снова раскладывая, но уже получалось коряво и не очень умело.
– Главное развернуть быстро, – оправдался он. – А остальное потом отработаем. На-ка, порежь колбасу и хлеб, – сказал он Кислицину.
– Нормальный аппарат! – восхищённо сказал Кислый, взяв вещицу в руки.
– Мне «молодой» подогнал! – поведал Ивашка.
– Чё за «молодой»? – удивился Сергей.
– Ну, мой «молодой» – «стриж», – объяснил солдат. – У каждого дембеля свой «молодой» есть. У некоторых – два.
– А-а-а! Это типа «духи», что ли или «черпаки» там, «деды» всякие, да?
– Ну да.
– А кто там у вас вообще-то есть? – поинтересовался Кислицын.
– Ну кто, ёмана? – почесал затылок дембель. – Сначала ты «запах», до присяги. Потом, после присяги, становишься «духом». «Запахов» и «духов» обычно не напрягают. Только по работе: копать там, строить чё-нибудь, убирать, наряды «тащить». Потом, как полгода отслужил – становишься «молодым» или «стрижом». Ну у нас «молодыми» зовут.
– А «слоны» есть? – перебил Кислый рассказчика.
– «Слоны»? «Боевые»? – улыбнувшись, уточнил Фёдор. – Это те же «духи бесплотные». В других частях «слоны боевые», а у нас «духи бесплотные», – пояснил он. – Ну так вот «молодым» можно «тренчик» – это такая штучка на ремне – шлёвка называется, которая вот тут болтается, чтобы в неё свободный конец ремня заправлять, – солдат показал на свой белый ремень. – У меня нет, Дембелям можно не носить, ёмана. Ну так вот, тренчик этот, нужно на ширине ладони от бляхи носить, вот здесь – слева. А «молодым» можно к бляхе сдвинуть. Сразу видно, что «перевели». Любой «дед» может спросить: «Кто «перевёл»?», а «молодой» отвечает: «Тот-то!» и всё – если всё по «закону» – никаких претензий. Как срок подошёл – полгода, как первые «запахи» в часть пришли, на табуретку ставят на четвереньки и из ремня косичку делают, вот так, ёмана… – Ивашка снял свой парадный ремень и свернул его по особому, внешне стало напоминать косичку. – Вот так! – повторил он и потряс «косичкой». – И шесть раз по жопе хлещут, по количеству месяцев службы, а потом «печатью» закрепляют – бляхой по жопе. Потом на жопе месяц синяк вот такой – звезда от бляхи «сверкает», ёмана. И тогда «молодой» начинает «шуршать» для «дедушки»: «рожать»… ну значит доставать всё, что нужно. По работе его напрягают уже меньше. Зато «рожай», ёмана, что «дед» прикажет. Мне вон «молодой» «бабочку» «родил», – он глазами указал на лежащий на столе нож. – «Дед» из «духа», если пацан достойный, то и пораньше может себе в «молодого» «перевести».
Дембель закурил и продолжил:
– Потом, как «черпанулся», значит – год отслужил, дембеля переводят «молодых» в «птичников». Типа «черпаки», но у нас их «птичниками» или «фазанами» зовут. Как птица же есть такая фазан? Только ударение на первый слог – «фазан» – «птица», короче – «птичник»! Я даже в армии в «птицах» был, прикинь? Круто вообще, ёмана!
Ребята весело и одобрительно зашумели.
– «Птичник» «тренчик» сзади носит, типа как хвост у птицы! – засмеялся Фёдор. – В «птичников» переводят так же, как и в «молодых», только двенадцать раз ремнём по жопе бьют, ёмана, а потом тоже «печать» бляхой. Когда семь-восемь раз тебе шлёпнули, жопа вааще «огнём горит», шесть-то раз ещё не так, а вот двенадцать – тяжеловато, но ты терпишь, потому что знаешь, как печать поставят, всё – тебя никогда и никто больше не напряжёт! – Фёдор глубоко затянулся с важным видом и продолжил: – А потом, как «полторашку» уже оттянул – «дедом» становишься. «Тренчик» на правую сторону переводишь. Потом «стодневка» начинается – сто дней до приказа остаётся, и «дед» всю «стодневку» своё масло «молодому» отдаёт. А как приказ «приходит» – мой двадцать седьмого апреля был, всё, ёмана – становишься дембелем! – дембель растянул довольную улыбку. – «Тренчик» вообще можешь срезать. Шевроны срываешь. По хорошему нужно и лычки срывать, но сержантов за это «шакалы» «ебут», поэтому сержанты с лычками ещё ходят. А ефрейторы вообще лычку никогда не носят. Поговорка есть: «Лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора», ёмана, вот и не носят. А так там пол части ефрейтора. Ну вот как-то так у нас устроено всё было. Наливай давай! Чё сидим! За мой дембель давай «жахнем»!
***
Каждый божий день после учёбы в ПТУ Дима Пономарёв приезжал в Томилино на остановку «ВУГИ», под балкон своей Рыжей Бестии, в надежде увидеть заветный знак – полиэтиленовый пакетик. Теперь он не приезжал задолго до назначенного времени. Он появлялся обычно к трём или даже в половине четвёртого, чтобы при удачных обстоятельствах (пакетик на балконе) оставалось не очень долго ожидать встречи.
В День Победы он так же, как и в предыдущие дни, приехал примерно в половине четвёртого. И – о, чудо! Пакетик снова висел на верёвочке. Сердце бешено заколотилось, в штанах всё зашевелилось от нахлынувших воспоминаний о романтических минутах, проведённых с той, ради которой он ежедневно колесит по железной дороге из Жуковского в Томилино и обратно. Дмитрий был безмерно рад, что сегодня снова увидится со своей Рыжей Соней. Он сразу же, насколько позволяло его мужское начало, которое увеличилось и мешало двигаться, помчался или, лучше сказать, поковылял к условленному месту – магазинчику «Железнодорожный».
…
– Привет, красота! – сказал Дима, когда Раиса подходила к нему.
Они страстно обнялись и слились в горячем поцелуе.
– Я так рада тебя видеть, – ответила подруга после того, как отлепила свои губы от пономарёвских.
– Я тоже, – они снова слились в поцелуе.
Было жарко. Парень и девушка пошли куда-то по тенистым улицам.
– Ну и где Серёга на этот раз? – поинтересовался Дима.
– Этот урод опять к Маргошке пошёл! – обиженно проговорила Рыжая Соня и выпятила нижнюю губу. – Ну и пусть катится, козёл!
Дима шёл молча, понимающе кивая головой.
– Мне так тебя хотелось вчера, – она улыбнулась, мило сморщив нос, и прижалась к его плечу щекой. – В ванной закрылась и тебя вспоминала. А ему не дала! – Рая снова надула губки. – Недостоин! Пусть дрочит, придурок!
– Вы чего поругались с ним, что ли?
– Да! – Раиса махнула рукой. – Он догадался, что мы с тобой виделись. Я, оказывается, трусы наизнанку надела, – тихо сказала она и, стыдливо прыснув, по-лошадиному пошлёпала губами.
Дмитрий сдержанно улыбнулся.
– Капец, я растяпа, конечно, – продолжила рассказ Рыжая, приложив ладонь ко лбу. – Да ещё и в синяках вся. У меня на заднице прям ладонь твоя, вот так вот отпечаталась, – она показала растопыренную ладонь, а потом приложила её к левой своей ягодице. – И вот тут ещё… на ляжке. Во! Смотри!
Она нагнулась и задрала длинную, почти до пола, юбку, оголив левую ногу. Потом, развернув своё мягкое место к Дмитрию и отведя краешек своих белых трусиков, продемонстрировала зеленоватый отпечаток явно мужской пятерни на бледной коже её восхитительной округлости. Затем она, на мгновение нагнувшись и заглянув себе под юбку меж ног, выставила левую ногу вперёд, показывая такой же отпечаток руки на стройной, манящей ножке, с внутренней стороны бедра.
Пономарёв снова почувствовал сильнейшее возбуждение.
– Ты, может, потом бы показала? – глупо улыбаясь, смущённо проговорил он. – А то тут всё-таки люди ходят.
– Да и хрен на них! Пусть ходят! – горделиво ответила Рая, поправляя юбку. – Кому не нравится – пусть не смотрит!
Прохожих поблизости, правда, не оказалось. Те, что были в зоне видимости, находились на почтительном расстоянии и не обратили внимания на этот «стриптиз».
– Как такое может не понравиться?
– А как этому мудаку не нравится?.. – раздражённо бросила девушка, снова взяв Пономарёва под руку, и, сделав небольшую паузу, добавила: – Походу.
– Э-э… Что… «походу»? – не понял Дмитрий.
– Не нравятся, походу, моему мужу мои ноги! – тщательно выговаривая слова, сказала Рая. – Ему, походу, вот такие вот жирные ляхи нравятся! – она показала руками размер большого арбуза. – Вот пусть и валит к этой своей жирной твари!
– Я вот что-то никак не «вкурю», – произнёс Дима. – Ему, значит, можно любовницу иметь, а тебе нет, что ли? Как-то не равноценно. И вообще, как ты ему рожу не расцарапала ещё?
– Да… – выдохнула девушка. – Тут долгая история.
– А я никуда не спешу.
– А я спешу! – Рыжая Бестия вытаращила на Диму карие, а при дневном свете ещё и с зеленоватым оттенком глаза. – Чего ты думаешь, я с тобой? Просто так? Мне трахаться нужно! Понимаешь?
Пономарёв аж поперхнулся и закашлялся.
– А этого придурка на двоих не хватает, – с досадой и взволновано говорила девушка. – А щас и ваще! Я сама на принцип пошла за его ревность грёбанную и не дала ему. А мне надо! – сказала она, глубоко дыша и глядя Пономарёву прямо в глаза. – Пошли ко мне, а? – уже несколько смягчившись и с молящим выражением на лице попросила Рая.
– А можно?
– Тормоза всё равно нет, – проговорила Рыжая. – Пока они там натрахаются… Потом жрать ещё будет… Может, часа через два вернётся. Ну через час…
…
Они по одному вышли из дома и направились вдоль Егорьевского шоссе в сторону станции Томилино.
– Ну, так ты мне расскажешь свою «долгую историю»? – Пономарёв опять завёл тему про отношения в их семье.
– Да чего тут рассказывать-то? – отвернувшись, выдохнула Раиса. – Мы с Маргушкой подружками были. Ей с парнями не везло вечно. Жирная! Ты же видел её? Тяжело ей без парня-то. А я сама разнообразие люблю… в постели… – она заглянула Диме в глаза и вздёрнула бровями. – Ну и когда замуж-то уже вышла, думаю: «Как бы подруженции своей помочь?». А парни-то никогда против групповушки не бывают. Ну и спросила и у неё, и у этого… – она мотнула головой, имея в виду Тормоза. – И вуаля! Что бы вы думали? Они оба согласились, – Раиса расплылась в саркастической улыбке. – Ну, мы и стали заниматься сексом втроём. А потом она как-то у нас была… Праздник какой-то был! Двадцать третье февраля, по-моему! Да, точно! Двадцать третье! Короче, я нахерачилась чё-то, – смущаясь подобно Карлсону, произнесла Рая. – Усну-ула… – протянула она, тяжело вздохнув. – И они там, короче, вдвоём кувыркались всю ночь. С тех пор он ещё и к ней отдельно стал ездить иногда.
– Ни хера себе, у вас детектив… – промолвил потрясённый Дима, почёсывая затылок.
– Трудно так, конечно. Подруга называется! – обиженно произнесла девушка. – Но я сама во всём виновата. Сама предложила. Что посеешь, то и пожнёшь!
– Не делай добра, не получишь зла! – вспомнил поговорку Пономарь.
– О! – обрадовалась Рая. – Точно! Прям, как у меня! Сделала добро подружке, а теперь сама как дура! Блин. Что-то мне опять так тебя охота. Может, пойдём куда-нибудь в лесок?
***
Было около семи вечера, и сумерки только начинали лёгкой дымкой наползать на улицы. В школьном спортзале было не очень темно: свет ещё проникал сквозь завешанные верёвочной сетью окна, расположенные под самым потолком. Менее часа назад закончились занятия второй смены. Но в спортивном зале, в очередной раз предоставленном для проведения дискотеки, всё уже было готово к этому мероприятию: маты и другие спортивные снаряды убраны в подсобку, в торце зала установлен диджейский стол. На пульте диджея горела настольная лампа. Из колонок уже звучала танцевальная музыка с шармом французской картавости – «Вояж, вояж». Фонари светомузыки ритмично мелькали в такт звучавшей мелодии, отражаясь на стенах и потолке разноцветными овалами.
У входа на дискотеку толпился народ.
Женщина и мужчина – завуч и физрук школы стояли у дверей, тихо переговариваясь между собой. Они следили за тем, чтобы в дискотечный зал проходили только ученики этой школы. Посторонние не допускались. Также эти педагоги контролировали соблюдение порядка посетителями дискотеки. Иногда они делали замечания кому-то из проходивших мимо учеников.
Парни и девушки здоровались с учителями и друг с другом, смеялись, украдкой курили, чтобы школьные церберы не увидели. Как правило, строго с проходом на дискотеку было только в начале мероприятия, а ближе к середине, когда на улице становилось темно, контроль ослабевал и пройти уже можно было и «чужим».
Отдельной группой, в стороне от входа, стояли несколько взрослых молодых людей.
К ним подходили, уважительно здороваясь, подростки. Некоторые из них оставались в этой группе, но большинство после приветствий отходили.
– Давай, может, в «Молоко» съездим завтра, а? – прикуривая, сказал один из взрослых парней – Илья Автократов. – Там хоть нормальная обстановка, – продолжал он, не вынимая изо рта сигарету, которая «заплясала» в губах, рисуя дымные зигзаги. – А то чё-то надоело в этом гадюшнике постоянно тусить.
Молодой человек сильно затянулся и выдохнул густую струю дыма.
Илья был, как обычно, в меланхолическом настроении. Чёткий проборчик его уложенной гелем с эффектом мокрых волос причёски и свисающая на лоб завитушкой «мокрая» прядь придавали ему деловой вид.
– М-м-м! – заинтересованно промычал его приятель с аккуратными, уже мужскими усами, тоже прикурив и затянувшись. – Давай! Давно не ездили. Далеко, правда, чухать туда.
У говорившего был ещё более ухоженный и солидный вид, чем у Автократова. Он был крупным и крепким, со здоровым румянцем на лице. Густые тёмные волосы с проседью, аккуратная стрижечка: коротко по бокам и средне – сверху, дополнялись тщательно постриженными и расчёсанными такими же густыми усами с «серебряными» нитями седых волос. Звали его Олегом Спиридоновым. Для друзей он был Спиридоном, или – Усатым. На самом деле он был гораздо моложе, чем выглядел: ему было всего восемнадцать, летом должно исполниться девятнадцать. Видимо, болезнь у него какая-то была. Олег всегда выглядел намного старше своих сверстников. А усы он ещё в седьмом классе начал отпускать, как только пушок над верхней губой стал приметным.
– Здорово, Илюх! – поздоровался с Автократовым подошедший Пономарёв. – Здорово, Спиридон! Здорово, пацаны! – Дима пожал руку каждому.
– Пономарь! – обратился Автократов к Дмитрию после небольшой паузы. – Улукбек придёт сегодня?
– Ну да, – задумавшись, ответил Дима. – Обещался подойти.
– Передай ему, если он меня не застанет, – попросил Автократов. – Мы, наверное, не пойдём сегодня внутрь. Пусть спросит у ваших: может, кто-нибудь захочет с нами завтра в «Молоко» сгонять?
– В молоко? – не понял Пономарёв. – А что это?
– Это кафешка такая… – начал пояснять Автократов, но замялся. – Клуб точнее, на юго-западе Москвы.
– Угу. Там не то что в этой рыгаловке, – показал на вход Спиридонов. Он затянулся, бросил окурок себе под ноги и раздавил его носком блестящего ботинка. – Там вход рубля полтора стоит. Зато всем посетителям молочный коктейль дают. Типа как в «Тридцать пятом гастрономе» коктейльчики, пил когда-нибудь?
– Полтора рубля!? – присвистнул Пономарёв. – Ни хера себе! Молочный коктейль сколько, копеек двадцать пять стоит?
– Зато там цивильно всё, – снова включился в диалог Автократов. – Выступление брейкеров можно посмотреть. А если бабло есть, то и купить можно что-нибудь нормальное: штаны там, «Левисы» или ещё чего.
– М-м-м! Брейкеры? Брейкеры – это прикольно! – воскликнул Пономарь. – Я бы точно поехал, если кто-то из наших ещё поедет.
– Там ещё фильм снимали – «Курьер». Не смотрел? – спросил Спиридонов.
– Не. Не смотрел, – пожал плечами Дима.
– Ну ладно тогда, – выдохнул Олег. – В фильме брейк-данс танцуют, а в «Молоке» брейкеры тусуются, наверное, поэтому и фильм там снимали.
– Ясно, – покивал головой Пономарёв. – О! – вдруг встрепенулся он. – А с тёлкой можно туда?
– Да хоть с кем! – усмехнулся Илья Автократов. – Только мы там «машек» будем снимать. Тебе с ней не стрёмно будет?
– Да не, чё стрёмного-то? – парировал Пономарь-младший. – Тёлку на дискаче не всегда снять можно, а тут я уже со своей тёлочкой, – он расплылся в улыбке. – Да я так, на всякий случай, если срастётся ещё.
