Мусор, жареное масло, мокрый бетон, дешёвый парфюм и перегретые кабели. Всё это менялось от улицы к улице, но один запах оставался почти везде — сладковато-химический, чистый и тошнотворный одновременно.
Метамфетамин.
Люди, никогда не чувствовавшие его, обычно представляли что-то резкое и очевидное. На деле он пах почти медицински: хлоркой, растворителем и обещанием, что в мире можно навести порядок, если достаточно долго не спать.
Я узнавал его в подъездах, на одежде, в дыхании людей, которые слишком быстро говорили и слишком медленно моргали.
Ваше счастье, если вы не знаете этот запах.
Не надо узнавать.
На одном из технических уровней располагалась клиника, где зависимых принимали без документов. Сенат ежегодно пытался её закрыть, потому что отсутствие документов мешало считать пациентов в статистике. Клиника ежегодно открывалась снова под другим названием.
Врач по имени Нора однажды показала мне шкаф с препаратами.
— На неделю хватит, — сказала она.
— А потом?
— Потом будет следующая неделя.
— Оптимистично.
— В Экстре долгосрочное планирование считается роскошью.
За стеной кто-то кричал, требуя отпустить его домой. Через пять минут тот же человек просил не оставлять одного.
Я вышел на улицу и увидел рекламный экран городской администрации:
ЭКСТРА ВЫБИРАЕТ ЗДОРОВОЕ БУДУЩЕЕ.
Под экраном продавали порошок в капсулах с изображением улыбающегося солнца.
Грязнодар любил символические совпадения.
* * *
После заката район менялся.
Не становился опасным — опасным он был всегда. Просто переставал притворяться уставшим.
Загорались вывески. На фасадах появлялись цвета, которых днём не существовало. Музыка вытекала из дверей, подвалов и открытых окон, смешивалась на улицах и превращалась в один тяжёлый пульс.
Экстра не засыпала.
Она набирала громкость.
У входов в клубы выстраивались очереди. Богатые приезжали из Авроры в закрытых флаерах, переодевались в одежду «попроще» и несколько часов изображали людей, которым нечего терять. Утром они возвращались домой и рассказывали, что видели настоящую жизнь.
Настоящая жизнь в это время убирала за ними бутылки.
Я любил ночную Экстру.
Не ту часть, где людей продавали, ломали и списывали. Не наркотики, не драки и не чужую беду, превращённую в развлечение.
Я любил момент, когда город переставал шептать.
В Мете люди боялись выглядеть смешно. В Авроре — недостаточно успешными. В Ультре не оставалось сил думать о внешнем виде. Экстра позволяла быть кем угодно, пока хватало денег на вход и никто не задавал вопросов.
Иногда этого было достаточно.
Я приходил ради музыки.
В одном клубе каждую пятницу проводили вечер тяжёлой сцены. Бас бил по рёбрам, гитары превращали мысли в шум, а вокалист орал так, словно предъявлял претензии всему городу сразу. После пары часов внутри у меня звенело в ушах, зато в голове наконец становилось тихо.
В другом месте было караоке.
Там я однажды спел «БАУ» и получил из зала дружное предложение пойти нахуй.
С тех пор уважал публику за честность и больше не возвращался.
По крайней мере, две недели.
Экстра умела давать человеку то, за чем он пришёл.
Проблема заключалась в том, что человек редко понимал, за чем пришёл на самом деле.
Кто-то искал музыку и находил зависимость. Кто-то хотел забыться на одну ночь и оставался на несколько лет. Кто-то приезжал за ощущением опасности, не подозревая, что опасность не обязана закончиться вместе с оплаченным временем.
А кто-то приходил потому, что больше идти было некуда.
Таких район принимал без вопросов.
Он вообще редко задавал вопросы до оплаты.
* * *
Экстра жила по правилам, которые никто не публиковал.
Не фотографируй человека без разрешения.
Не спрашивай настоящее имя.
Не вмешивайся в чужую сделку, если не готов стать её частью.
Не вызывай полицию, пока не понял, кому именно она принадлежит сегодня.
И главное: то, что случилось внутри района, должно было остаться внутри.
Клубы покупали молчание охраны. Банды — молчание патрулей. Чиновники — молчание владельцев клубов. Все следили друг за другом, но называли это конфиденциальностью.
Большой Брат здесь не смотрел с одного экрана.
Он сидел за каждым столиком.
Правительство знало, кто приезжал в Экстру, что покупал, с кем уходил и сколько времени проводил за закрытой дверью. Эти данные почти никогда не использовали для расследования преступлений. Они были слишком ценны для другого.
Компромат не сажал людей.
Он делал их послушными.
Однажды я спросил Джессику, зачем системе хранить столько грязи, если она не собирается её очищать.
— Чтобы знать, кто первым начнёт пахнуть не в ту сторону, — ответила она.
— Это официальный термин?
— Пока нет.
Власть в Грязнодаре любила чужие слабости больше собственных законов.
Закон требовал доказательств.
Слабости работали без суда.
* * *
Я много времени проводил в поле и появлялся в Экстре чаще, чем хотелось бы указывать в служебных отчётах.
Район был удобен для встреч. Здесь можно было поставить наблюдение возле одного бара и случайно собрать материал на трёх чиновников, двух торговцев оружием и собственного начальника. Потом требовалось решить, какой из этих материалов безопаснее не замечать.
ОБР работало не с уличными дилерами. Для них существовали обычные подразделения, которые иногда даже кого-то арестовывали. Нас интересовали люди выше: те, кто управлял поставками, закрывал дела, переписывал маршруты патрулей и превращал конфискованный товар обратно в продаваемый.
Их было трудно поймать.
Не потому, что они хорошо прятались.
Потому что все знали, где они находятся, но каждый документ с их именем требовал подписи человека, который от них зависел.
В тот вечер я встретился с Джессикой в закусочной на краю района. Она выбрала столик у окна, откуда было видно два выхода и отражение кухни в металлической панели.
— Романтично, — сказал я.
— Здесь хороший кофе.
— Он растворимый.
— Здесь хорошие выходы.
Я сел напротив.
Она положила на стол тонкий служебный планшет.
На экране была фотография мужчины в дорогом костюме. Лицо скрывала цифровая маска, должность — чёрная полоса допуска.
— Кто это?
— Человек, которого мы не можем назвать.
— Тогда допрос будет неловким.
— До допроса далеко.
Джессика пролистнула материалы.
Несколько частных клубов. Закрытые комнаты. Неучтённые платежи. Синтетические модели сопровождения, после встреч отправленные на заводской сброс. Два человека, пропавших после попытки подать жалобу.
— Он бывает в Экстре, — сказала она. — Всегда через посредников. Всегда без официального сопровождения.
— И вы хотите, чтобы я проследил?
— Нет.
— Хорошо.
— Я хочу, чтобы ты устроился туда работать.
Я посмотрел на неё.
— Кем?
— Барменом.
— Ты видела, как я готовлю кофе?
— Поэтому не бариста.
— У меня нет опыта.
— Есть легенда, хорошая моторика и способность разговаривать с пьяными людьми, не выдавая презрения.
— Последнее спорно.
— Потренируешься.
Я вернул планшет.
— Я подал рапорт об увольнении.
