Вскоре Лёня привел блондина лет двадцати семи:
– Знакомьтесь, – довольно объявил он, заходя в номер к Валерикам. – Вот он, ваш новый аккордеонист!
Леня светился от счастья, что, наконец, построит свою молодежь. Ребята кисло взглянули на вошедшего.
–Всё, – язвительно продолжал худрук, – бухалово закончилось, лафы не будет. До свиданья! Я пошел, а вы сядьте, поговорите.
Однако стоило двери закрыться, Виктор, пожав им руки, заговорщицки ухмыльнулся:
– Здорово, пацаны! Так, короче… Я побежал за бутылкой!
Витюня, как предпочитал зваться новый аккордеонист, быстро нашёл язык с каждым. Перед Лёней с лёгкостью изображал серьёзного мужчину, на попечение которого можно оставить младших товарищей. Перед Валериками – своего в доску парня.
Валера угадывал за радушной улыбкой Витюни какую-то расчётливую цепкость, порой даже циничность, но все равно подпадал под обаяние. Бесстрашие аккордеониста восхищало. Порой тот подрабатывал в поездах игрой в карты. Открывшись ребятам, что колода «кованая», разводил на игру в преферанс военных или партработников, ехавших в купейных вагонах. Валера внимательно наблюдал, запоминал для себя, но пока держался в стороне.
Используя медицинское образование, Витюня подделывал рецепты на латыни, рисовал печати и покупал в аптеках спирт. Потом разводил Валеру на «слабо»: «Спорим, что не выпьешь залпом?» Как-то выдумал подделывать чеки в магазинах, поддевая Валеру: «А слабо просто украсть?»
Всё резче и чётче обозначалось между ними соперничество. Они оба боролись за место лидера, оба обладали талантами, оба не умели уступать. Витюня завидовал голосу Валеры и словно желал доказать, что в остальном тот жалок.
Как-то случилось им поспорить о девушке. Перед началом концерта ребята столпились за кулисами и по обыкновению разглядывали девушек, сидящих в зале. В этот день привлекла внимание одна, как они меж собой назвали ее, Мэрилин Монро, сидящая в первом ряду: изящные ножки, ярко-алые губы, красивые глаза, светлые волосы. Ребята много повидали девчонок в своих турне, но эта выделялась.
Витюня бросил подначку:
– Можешь не смотреть, Цуна! Кто ты и кто она… Пф!..– и демонстративно оглянулся ко всем, словно приглашая остальных музыкантов в сообщники. Цуна на мгновение опешил, слова больно ужалили его:
– Красотка, говоришь? – предсказуемо распалился Валера, – Да я с ней сейчас в два счёта познакомлюсь!
– Да что ты, что ты… – неожиданно предал Гольдберг, – А телефончик? Возьмёшь?
– Возьму, – сквозь зубы бросил он. – Сколько ставишь, Витюня?!
– Трёшник!.. Трёшник, что проиграешь.
– Отлично! А ты? – злопамятно повернулся Валера к Гольдбергу.
Друг промолчал, осознавая свой промах. Однако в споре захотели поучаствовать ребята из других музыкальных коллективов. Все сбрасывались по трёшнику, смеялись, обсуждали. Какое-никакое, а событие. Валера же смотрел только на Витюню. Если бы взгляды могли убивать, уже разнесло бы пол-зала. Они словно говорили друг другу: останется только победитель. Проигравший должен уйти.
Когда объявили их номер, Валера первым выскочил на сцену. Сразу же нашёл взглядом в зале свою даму и с этого момента пел только для неё. То трепетно и робко, то страстно и нежно.
– А мой напев звучит, а сердце так стучит…
В конце песни двинулся в ее сторону. Подойдя совсем близко, когда глаза ее торжествующе вспыхнули, вдруг припал на одно колено возле рыженькой девушки, сидевшей прямо перед Мэрилин. Краем глаза и каким-то чутьем охотника Цуна ощущал присутствие блондинки и направлял всю свою энергию непосредственно на нее: она могла видеть его задушевный взгляд, обращенный не к ней, его длинные пальцы, на которых особенно красиво играл камешек на перстне при свете прожекторов. Затем грациозно поднялся, вернулся на сцену, и, поклонившись, скрылся за кулисами.
Когда после концерта все собрались в фойе в ожидании танцев, Валера завершил манёвр. Изобразив робость и смущение, он направился к блондинке. Музыканты, сгрудившись и затаив дыхание, смотрели, как слегка прикоснувшись к запястью, Валера обратил внимание девушки на себя. Что-то прошептал на ухо, заставив просиять, потом отступил на полшага и протянул ладонь. Красавица достала из сумочки ручку и, кокетливо наклонив голову, написала что-то прямо на ладони Валеры.
Вернувшись к музыкантам, Валера гордо помахал ладонью с телефонным номером.
– Что? Что ты ей сказал? – наперебой расспрашивали его.
Валера вместо ответа протянул ладонь и намекающе похлопал по ней другой рукой. Все потянулись за деньгами. Когда собрал куш, покровительственно заметил:
– Меня любят за то, что я Ободзинский. А вообще при таком раскладе, выгоднее не работать, а спорить!
Вернувшись к девушкам и не пряча денег в карман, спросил:
– Мария, есть ли место, где мы можем поужинать?
– Кафе «Молодежное» совсем рядом, – произнесла очарованная девушка.
– Ведите, – улыбнулся Валера.
В тот вечер он был в ударе: завоевал женщину, поверг врага. Он может всё, он Ободзинский. Удаль ударила в голову, заставляя позёрствовать перед Машей и её подругой:
– Самое тяжелое – провинциальные филармонии. Приедешь в город, поселишься в гостинице на пару недель. И мотаешься потом в холодных автобусах, то за двадцать километров, то за пятьдесят.
– Какая нелёгкая у артистов, оказывается, жизнь…
– Да… но мне нравится! Познаёшь безденежье, голод, холод, скитания.
На следующее утро, когда проснулся и, плотно позавтракав, пришёл на репетицию, к нему подскочил Гольдберг:
– Слыхал? Витюня уволился.
Валера удивился:
– А почему?
– Никто не знает. – Гольдберг наклонился и спросил чуть тише. – Думаешь, из-за вашего спора?
Валера пожал плечами:
– Думаю, Витюня – парень мутный, и причины у него такие же.
И хотя изо всех сил делал вид, будто новость его не касается, внутри ликовал. Есть! Сделал он его! Сделал!
Глава VII. Бодайбо
1961
Третьим аккордеонистом стал Эмиль Зубок.
– Почему я Зубок, а? Потому что мастер на все руки: аккордеонист, иллюзионист фокусник. Зубок – аббревиатура. Здесь. Увидите. Большой. Оригинальный. Концерт. – С нарочитыми паузами пояснил он. – А это жена моя – Олечка. Ассистирует мне на выступлениях.
Гастроли филармонии оказались успешными. Их стали приглашать повторно, потому коллектив расширили. Вместе c Эмилем и Олей взяли саксофониста – Симу Кандыбу и администратора Рафаила Эдельмана, а к тенору Ободзинского добавилось меццо-сопрано Елены Пиковской.
Однако с уходом Витюни изменился не только музыкальный коллектив, изменился сам Валера. Будто соперничал не с аккордеонистом, а с собой, с собственными демонами. Витюня-то ушел, а они… остались.
Валера утратил стремление понять себя, отдавшись поискам идеального образа ложного благополучия, некой роли, которую мог артистично и самозабвенно играть. Многие черты и поступки, которые раздражали в Витюне, теперь примерял на себя. Ставил перед собой непонятные цели, словно брал на «слабо».
Перемены в поведении Валеры заметили все, но относились к ним с отчужденным недоумением. Единственный, кто пытался вернуть «настоящего» Ободзинского, был Гольдберг. Друг искренне тревожился, стараясь не оставлять одного, потому что идеи, приходившие в голову Валере, становились все сумасброднее и рискованнее.
Как-то ранней весной ехали в турне по Сибири. Паровоз, радостно пыхтя, двигался вглубь тайги, радушная проводница разносила белье и предлагала чай, а Ободзинский тоскливо смотрел в окно. Для Гольдберга это стало неким знаком надвигающейся опасности, потому что со скукой Валера боролся весьма авантюрно.
Внезапно его лицо стало сосредоточенно-увлечённым, Гольдберг прислушался. За приглушённым стуком колес из соседнего купе доносились обрывки разговора о приисках Ленской тайги. Несколько раз повторённое опасливым полушёпотом слово «золото» заставило глаза друга загореться жадным нетерпеливым блеском. Гольдберг сразу забил тревогу:
– Стой, Валер! Даже не думай!
Но тот уже стремительно покинул их купе, переместившись в соседнее. Оттуда донеслось его жизнерадостное:
– Привет, мужики! Не будете против компании артиста?
Как на иголках Гольдберг прислушивался к беседе. Постепенно радостные, шумные разговоры «за знакомство» перешли в осторожный шепоток. Валера смог втереться в доверие и теперь строил золотоискательские планы вместе со случайными попутчиками.
– А про Витим что думаете? Говорят в шиверах прям куски случалось находить? Даже не песок?
– Мало ли что говорят… – хмуро и недовольно буркнул кто-то, – не любит Витим чужаков. Столько народу там гибнет. Автомобили на крутых подъемах переворачиваются, а если по наледям витимским провалишься в сугроб, то намертво.
Чей-то голос вкрадчиво дополнил рассказ:
– Его кореш купил «Москвич» четыреста десятый, специально для этого…
Повисла пауза, которую прервало Валерино:
– И чего?
– А того. Даже из машины не выбрались, так провалились. Замёрзли. Только весной их нашли и откопали.
Шёпот становился тише и неразборчивее. Единственное, что различал Гольдберг, это нарастающий азарт в голосе Валеры. Друга нужно было вытаскивать. Но – как? Ободзинский тепло относился к Гольдбергу, хотя к мнению друга редко прислушивался, если оно не совпадало с его настроением. Что надо сделать, чтобы тот не вылез на следующей станции с этими пронырами, которые, судя по словечкам, совершили далеко не первую ходку? Неужели Валера не видит, с кем связался? Если и найдут золото, никто не даст с ним уйти. Тут или смерть, или тюрьма, а вовсе не богатая шальная жизнь, что внезапно примерещилась Ободзинскому.
Гольдберг вскочил и стал нервно вышагивать между спальными местами купе. Потом поднял сиденье и вытащил брезентовую сумку из-под десантного парашюта Д-5. В ней они брали в дорогу запасы спиртного и консервов. Открыл, достал бутылку портвейна, банку камчатского лосося, и решительно двинулся к соседям. Ничего лучшего, чем споить Валеру и заставить проспать выход попутчиком, в голову не пришло. Его приход заставил свернуть разговоры о приисках, но так как он в душу к Валере не лез, ни от чего не отговаривал, а лишь ободряюще кивал, то первоначальное недовольство Ободзинского за вмешательство сошло на нет. Тот поверил, что Гольдберг все понял, одобряет, и радостно разрешил подливать в свой стакан.
Далеко за полдень, проснувшись и увидев, что его попутчики давно сошли, Валера осознал коварство Гольдберга. Злился, негодовал. То обиженно молчал, то разражался обличительными тирадами. Однако затем впал в апатию и надолго замолчал. Лежал, отвернувшись к стенке, пока не приехали.
Пробиравший до костей холод немного взбодрил. Валера сидел в предусмотрительно купленной китайской пихоре: новомодной, с синей парусинкой и меховым воротом. Несмотря на пихору, он мёрз, однако старался не дрожать. Почему-то вид коллег, зябко ёжившихся в демисезонной одежде, заставлял испытывать чувство превосходства. После ухода Витюни в нем проснулся подросток, которому непременно нужно было сравнивать себя с другими и самоутверждаться. Будто уверенность в себе, бывшую частью натуры, подточил какой-то гадкий червячок. Снаружи выглядит как столетний дуб, а внутри трухлявый пень. И желая вернуть эту уверенность, Валера постоянно что-то доказывал то ли себе, то ли окружающим.
В автобусе оказалось ничуть не теплее. Деревянные сиденья и разбитая грунтовка не позволяли долго сидеть. Время от времени вставали, потом снова садились, снова вставали, поджимали под себя ноги, но никак не могли уберечь от боли пятые точки.
Неожиданно пихора себя оправдала – сидеть в ней было пусть и не как на перине, но вполне сносно. Валера с удовольствием смотрел в окно. Косые и желтые лучи солнца скакали по веткам сосен, снег искрился и слепил глаза, а впереди ждали горы и каменистые осыпи замерзшего Витима.
Попутчики, сосредоточенные на боли от прыжков автобуса по ямам и рытвинам, молчали, экономили силы. И Валере никто не мешал смотреть на бриллиантово сверкавшие верхушки заснеженных гор и мечтать. Близость Витима легко повернула его мысли снова на прииски и золото, досада на поступок Гольдберга не прошла, но померкла. И если сперва он мечтал о том, как заработает много денег на золоте, то теперь стал думать, что сделает со всеми этими деньгами. Мечта уехать из Одессы на корабле осуществилась, сейчас хотелось большего. Москвы, большой сцены, настоящих гастролей, а не маленького автобуса, мчащего по тайге.
Вечерело, Елена Пиковская стала разносить бутерброды с колбасой и горячий чай по автобусу. Порядком проголодавшийся Валера радостно набросился на сухомятку, подумав, что давно колбаса не казалась настолько вкусной. Быстро умяв оба бутерброда, он позвал певицу и скромно спросил добавки. Внезапно заметил, как дрожат ее руки, как плохо сгибаются пальцы, с трудом разворачивая газету, в которую завернуты бутерброды.
Дожевывая бутерброд и запивая его сладким остывшим чаем, он почувствовал себя хорошо, тепло и совестно. Сидя в нагретой пихоре, сильнее ощутил, как холодно Лене в её весеннем пальтишке. Та растирала руки и дышала в них. Только улыбка была тёплой:
– Оголодал что ли?
«Как барин перед прислугой» – подумалось Валере. Вспомнились сказки Марии Николаевны о добром барине, сбросившем с себя соболью шубу, чтоб укутать ребенка, и сидеть перед Леной стало не по себе. Он торопливо вскочил, стянул пихору, оставшись в одном свитере, и накинул Лене на плечи.
– Валера, а как же ты? – ужаснулась она. – Твой голос!
– И что теперь? Вы тоже поёте, – нарочито бодро сказал он, но уже чувствовал, как по телу пошла дрожь.
Певица от холода даже двигалась скованно и неловко, потому не смогла отказаться от пихоры:
– Ты хоть сядь между нами, – показала Лена место между собой и мужем, – прижмёмся друг к другу, как овечки, теплее станет. Он уже хотел согласиться, как вдруг автобус резко качнуло. Валеру бросило на сиденье, заставив вцепиться в перила.
– Ну и дорога! – тревожились ребята.
Вспомнились страшные байки о Витиме, что рассказывали золотоискатели. Теперь мысль провалиться в пустоты реки уже не казалась смешной и сомнительной. Начинало темнеть, водитель зажег в автобусе тусклую лампочку. Невыносимо похолодало.
– Слушай, а что он при открытой двери едет? – настороженно спросила Лена мужа.
Тот промолчал. Успокоить Пиковскую решил Валера:
– Не волнуйтесь, если что… помирать вместе будем и с музыкой.
Валера встал и, держась за спинки сидений, потому что по-прежнему немилосердно потряхивало, пошёл к водителю.
Раздался треск, и автобус, накренившись, остановился. Закричала Лена, возмущенно заворчали мужчины, а водитель велел высаживаться. Автобус мог провалиться глубже, что опасно. Спешно вынесли аппаратуру, вещи, и встали на морозе, глядя в ночь. До Бодайбо ещё несколько километров.
– Значит так, – громко скомандовал Рафик, – я беру коллектив и иду за подмогой в город. Кому-то придется охранять оборудование.
«Кем-то» оказались Ободзинский, Пиковский и водитель автобуса. Коллектив быстро растворился в ночи. Стало страшно. Но через пару минут Валера услышал, как затянули песню, больше похожую на стон или крик. Видимо, ребятам так было легче идти. Потом голоса стихли, и щекочущее ощущение потерянности навалилось вновь.
Водитель завёл мотор, свет от фар и из салона осветил небольшой участок. Пихору Валера оставил Лене и теперь чувствовал, что замерзает. Они спешно вытащили из автобуса несколько сидений, распаковали чемоданы и стали одевать на себя все вещи подряд, превращаясь в закутанных колобков, тесно жмущихся друг к другу.
Когда за ними придут? И придут ли? Что делать, пока никого нет?
В темноте разыгралось воображение. Валера вдруг представил золотоискателя, замёрзшего в своём москвиче-внедорожнике. Ощерившееся мертвое лицо взглянуло из темноты, намекая, что и Валера может умереть. Прежде он рисковал жизнью, чаще от бездумности или ради бравады. По-настоящему не веря в то, что с ним может случиться нечто плохое. Нет, только не с ним!
Сейчас впервые так явно почудилась смерть. Она может прийти к любому человеку и в любое время. Что-то сжалось от ужаса и заметалось внутри него, завопило о неготовности. А как же золото, которое он так и не нашел,слава, Москва? Поднялась со дна злость на несправедливость этого, ропот.
Однако холод и темнота, навалившись вместе, быстро смирили его. Мысли стали менять направление, мечты о славе показались не просто несбыточными, но пустыми. Подумалось о Домне. Когда говорил ей, что письма получать не сможет в гастролях, та просила: «Так сам пиши! Сядь вечерком, набросай хоть пару строчек!» Если выберется, обязательно всем напишет, подробно, обстоятельно. Купит подарков. Маме, отцу, Марии Николаевне, Домне. Да. Лучше думать о том, что он сделает, когда выберется. Однако и этой мысли не хватило надолго, чтобы взбодриться. Страх делал апатичным, беспомощным.
Голос Пиковского вытряхнул из этого состояния, напомнив, что Валера не один. Даже если умрут, то вместе.
– Многослойность в одежде мы сделали, – обстоятельно проговаривал тот очевидное, – семь одежек, да? Давайте в обувь что-нибудь положим?
Водитель сбегал в автобус, принес газет. Скомкав, их напихали в сапоги и под куртки. Валера достал бутылку, но Пиковский остановил:
– Слишком холодно. Будет казаться, что греешься, а на самом деле, тело станет отдавать тепло быстрее. Мы не знаем, сколько еще пробудем.
