– Впусти!
В кабинет вошел человек в поношенной шинели.
– Здравия желаю, ваше превосходительство! – гаркнул он, отдавая честь.
– А! Говори толком! – поморщился фон Клюге и вынул из кедровой шкатулки сигару.
– При осмотре места происшествия установлено следующее: на чердаке дома, принадлежащего коллежскому асессору Кирееву, обнаружены две гильзы от винтовки Бердана №2. Также обнаружена дамская беличья муфта…
– Что?! – хором воскликнули фон Клюге и Золотов.
– Да-с, муфта. И ещё подмётка от валенка. Это позволяет заключить, что убийц было двое, женщина и мужчина. Сие подтвердилось двумя парами следов, ведущих через сад к задней калитке. Убийцы столкнулись с выскочившим из-за угла Толканиным, сбившим с ног мужчину. Видимо, он попытался также схватить женщину, и был застрелен в упор. У калитки беглецов ждали сани. К сожалению, свидетелей видевших их отъезд, нет. Опрошенная свидетельница – крестьянка Лаврухина, кухарка, показала, что выйдя утром во двор, она увидела разбросанные деньги, и позвала хозяйку и её сожителя Кочетова. Гостившие у Пфальц-Пшедецкой Толканин и дворянин Збарский также выбежали и принялись подбирать деньги. И тут грянул выстрел! Кочетов заметил вспышку в чердачном окне, бросился к воротам и был сражён вторым винтовочным выстрелом. Не испугавшись, Толканин побежал во двор дома Киреева, чтобы перехватить негодяев. Отчаянной храбрости человек был, ваше превосходительство! Безоружный, раздетый…
– А третий, как его… Збарский? Он что? – подался вперёд Золотов.
– Он, прошу прощения, от испуга того… обмарался.
На протяжении всего доклада фон Клюге грыз незажжённую сигару и превратил её в лохмотья. С отвращением отшвырнув её, он достал другую и закурил. Подумав, предложил и Золотову.
– Так… Что мы имеем? Очередное убийство с участием фотографии Немезиды. Убитая – известная анархистка. Сожитель… застрелен на всякий случай. Свидетель убит в видах самообороны… И стрелок – женщина! Невероятно! Это же умудриться надо: на двухстах аршинах двумя выстрелами двоих положить насмерть!
– Возможно, стрелявшая воспользовалась оптическим прицелом, Конрад Карлович, – предположил Золотов.
– Оптический прицел! – фыркнул полицеймейстер, – Вы сами его хоть раз видели?
– Нет-с, не видал.
– Вот, то-то и оно! Вещь редкая, даже в армии искусством его применения владеют единицы. А тут женщина! Неужели это она и в Пскове тоже? Ножичком двоих мужчин, а? И за что она мстит? Ну, в последнем случае, возможно, из ревности…
– Нет, в Пскове кавказец был в папахе и с кинжалом.
– Переоделась!
– А усы, Конрад Карлович? Приклеила?
Фон Клюге схватился за голову.
– Не по-ни-ма-ю!
– Вы забыли случай с Никоновым, Конрад Карлович, на которого было совершено целых два покушения. Убит же слабоумным мальчишкой, отнюдь не женщиной, – деликатно напомнил Золотов.
– Во, вообще никуда не пристегнёшь, мальчишку этого. Он задание получил от фальшивого Ангела, отнюдь не от бабы…
В ажитации генерал ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу, и пространно выбранился по матери, присовокупив к запретным словам ещё и богохульство.
«Не надо бы, так-то!» – мысленно попенял ему Золотов, у которого уши в трубочку завернулись, но вслух промолчал.
«Следствие зашло в тупик» – сообразил следователь Егоров.
Глава третья
Штабс-капитан Петровский, уныло опустив усы, сидел в кабинете Редрикова и подвергался порке. Фигурально выражаясь, конечно.
– Плохо, сударь мой. Неправильного исполнителя подобрали. Ну, что это: недоумок какой-то! И вас чуть не подставил. Вот была бы потеха: воскресшего ворюгу Ангела судят за подстрекательство к убийству!
– Виноват, ваше высокоблагородие…
Полковник вздохнул и протянул подчинённому портсигар в знак того, что более не сердится. Оба закурили. Табак у полковника был хорош: египетский.
– Идея искать исполнителей за деньги хорошая… Как татары говорят: нам что дрова рубить, что головы. Лишь бы деньги платили.
Выпустив струйку дыма, полковник предложил:
– А что, если поискать среди самих террористов?
– Как это? – изумился Петровский.
– А так! Сейчас, например, ждёт виселицы некий Воронин. Ну, тот, что в нашего фон Клюге стрелял. А сам жить сильно хочет: пять прошений о помиловании сочинил. Жалостливые такие: и в дурную компанию его вовлекли, и влиянию он поддался, и раскаялся-то он… Поработайте с ним, голубчик.
Воронин сидел в Петропавловской крепости. В каземате, а как же! Как к нему подобраться? Петровский думал, думал, и – придумал!
В понедельник, с утра пораньше, он, под видом адвоката, испросил разрешения на свидание с клиентом. Разрешение было дано, ибо Петровский предъявил подлинные адвокатские документы. Правда, на другую фамилию.
Войдя в камеру для допросов, штабс-капитан окинул приговорённого к виселице террориста внимательным взглядом, применив метод Чезаре Ломброзо: форма лба говорила об упрямстве, подбородок же – о слабом характере. Уши с большими козелками прямо-таки кричали о трусости. Что ж, типаж подходящий!
– А где мой прежний защитник, господин Ларский? – растерянно спросил Воронин.
– С ним случилось несчастье: ногу сломал, – соврал Петровский, – Теперь ваши интересы буду представлять я. Позвольте отрекомендоваться: Глинский, Яков Семёнович.
Воронин насупился:
– Еврей?
«О! Он, ко всему прочему, ещё и юдофоб? Совсем хорошо!»
Среди революционеров евреев было много!
Фальшивый Глинский изобразил на лице удивление.
– Разве я похож на семита? Посмотрите на мой овал лица! На мой нос! – с этими словами он повернулся в профиль, – К вашему сведению, милостивый государь, я почти дворянин!
Воронин не стал уточнять, что значит «почти дворянин», но профиль «адвоката» внушил доверие.
– Я тут ещё одно прошение сочинил, Яков Семёнович. Вот, посмотрите.
Взяв протянутую бумагу, Петровский прочитал её сквозь лорнет. Вздохнул:
– К сожалению, вы тут ничего нового и убедительного не написали. Разве что, о больной матушке, которая вашу казнь не переживёт. Государь отказался вас помиловать. И знаете, почему?
– Почему? – заинтересовался Воронин.
– Сказал, что, пардон, рожа у вас противная.
– Да он же меня не видел!
– Портрет ваш видел в газете. Судебный художник, помните, на процессе вас рисовал?
Воронин поник.
– Что же делать, Яков Семёнович? Неужто, никакой надежды? Ведь, я этого сатрапа даже не ранил!
Петровский, сообразив, что наступил подходящий момент, нагнулся поближе и прошептал:
– Есть люди, заинтересованные в вашем освобождении!
В глазах «подзащитного» загорелась яростная надежда.
– Побег! – ещё тише прошептал искуситель.
Воронин воодушевился:
– А как? Подкоп рыть?! Как в романе сочинителя Александра Дюма «Граф Монте-Кристо»?
– Как, как… Каком кверху! Вас завернут в парусину, привяжут к ногам ядро и бросят в море.
– Но я плавать не умею!
– Я пошутил. Короче: вас выдернут отсюда, но не задаром. Ву компренэ?
– Да я… отслужу! – задохнулся от радости Воронин, – Всё, что угодно!
– В самом деле? А убить, на кого укажут, сможете?
– Это кого это?
– Кого укажут. Ну, скажем, Шабалина.
Шабалин являлся лидером народовольческого кружка, в который входил и Воронин. Подобраться к нему было очень сложно: осторожен был до чрезвычайности, конспирировался постоянно. В квартиру к себе впускал только лично ему знакомых людей. Однажды жандармы попытались его арестовать, но Шабалин открыл ураганный огонь из двух револьверов, убил двоих и ещё двоих ранил, а потом ушёл через потайной ход. Лишь четыре дня назад его снова нашли. Но не жандармы, а сыщики службы «Л».
– Э-э… Смогу!
– Тогда слушайте: вас снабдят видом, фальшивым, конечно. Жить будете бесплатно на безопасной квартире. Вам будут платить жалованье.
– Жалованье?!
– Да-с. Но за это вы должны быть готовым к акции в любую минуту. Если же, паче чаяния, вы попытаетесь увильнуть, сбежать в другой город или за границу, то ваши бывшие товарищи будут извещены о вашем двурушничестве. И тогда, сами понимаете, спастись уже не удастся.
Петровский закурил и продолжил.
– Короче, будете секретным агентом.
– Это, чьим же?
– Чьим надо. Не надо лишних вопросов. Я обеспечу вам полную поддержку, если вас поймают: лучший адвокат, побег с каторги, документы.
– Где расписаться? – деловито спросил Воронин.
– А нигде! Мы заключили устное джентльменское соглашение. Засим, разрешите откланяться.
Петровский встал.
– До свидания на воле!
– До свидания, Яков Семёнович!
Вызволить Воронина из темницы оказалось до смешного просто: дали денег начальнику караула. Много. И тёмной ночью он вывел трясущегося от счастья Воронина к воротам крепости, где ждал замаскированный под извозчика Петровский. Воронин его не узнал.
– Отвези-ка, меня, братец, в кабак какой-нибудь!
Сани тронулись. Седок громко запел:
– Бежал из тюрьмы тёмной ночью. В тюрьме он за правду страдал!
– Потише, любезный, – посоветовал Петровский.
– Чего-о? Это ты мне?! – окрысился Воронин.
– Тебе, тебе! Потише, говорю, спалиться можем.
Тут Воронин узнал своего благодетеля-спасителя.
– Ой! Яков Семёнович!
Они приехали в извозчицкий трактир. Воронин спросил полштофа водки и ветчины с хреном, хотя день был постный. Петровский ограничился чаем и бубликами.
– Что дальше, Яков Семёнович? – поинтересовался захмелевший Воронин через полчаса.
– Дальше… Отвезу вас на квартиру, а утром пойдёте на дело.
– Прямо так, сразу?! – поразился секретный агент.
