Мать заплакала от счастья.
– Милый, помнишь ту звезду, что пролетела у нашего окна? – спросила она радостно, устраиваясь рядом с мужем. – Помнишь, я тогда сказала, что у нас родился гениальный мальчик. И это случилось. Произошло настоящее чудо!
– Талант – это всегда дар свыше, – задумчиво ответил ей муж. – Но талант это и тяжкий крест.
– Что ты хочешь этим сказать? – тихо спросила мать.
Он молча погладил ее по голове, и она не решилась продолжить разговор.
* * *
«Италия покорена! Теперь пришла очередь ахать англичанам, – сообщил сын через несколько месяцев. – Уверен, что я растоплю их холодные сердца!»
Письмами родителей он не баловал. Редкими весточками лишь извещал об основных событиях.
– Не нравится мне это, – нахмурился отец, прочитав последнюю из них. – Выставки пусть устраиваются, это хорошо. Но он-то зачем тратит на них время? Чтобы вновь и вновь слышать восторженные похвалы, блистать в различных кругах и салонах, вести с пьяной богемой пустые разговоры? Для этого разве ему талант дан? Он уже больше года не держал кисть в руках. Правильно говорит Вишняков – кстати, он на днях звонил, – что талант, как драгоценный камень, шлифовать надо.
Все это отец и высказал сыну, когда тот, едва приехал домой, вскоре снова засобирался в Париж.
– Ах, отец, какой же ты с возрастом стал брюзга! Словно и не был молодым. Вспомни свои студенческие годы, ночные посиделки, сам рассказывал.
– Да, помню, и теперь очень сожалею, что так много времени и сил растратил попусту.
– Ну, ты человек точных наук, поэтому для тебя это, возможно, и впрямь лишь загубленное время, – ответил, подумав, Илья. – А для меня – кислород, питающий мозг и душу, без которого я сразу увяну и упаду до уровня вишняковцев… Но хочу тебя успокоить, я собираюсь работать в Париже и уже присмотрел там мастерскую.
И он уехал в Париж. А потом письмо пришло из Америки, где он вскоре женился. Через какое-то время в прессе промелькнула информация о том, что Илья Богомолов – наиболее покупаемый в Штатах художник, его картины распродаются по самой высокой цене.
«Эти американцы – удивительный народ, – писал Илья домой. – Они из всего делают бизнес. Поставят на человека, как на лошадку на ипподроме, и качают прибыль. Может, это и правильно. В результате у меня здесь прекрасная мастерская, я ни в чем не нуждаюсь. Правда, картины мои в основном заказные, они тут же уходят, их продают. Но в ближайшее время я планирую начать работу над экспозицией, которую привезу на родину».
Через двенадцать лет упорхнувший из родного гнезда худенький, малоразговорчивый, с отрешенным взглядом юноша вернулся домой уверенным в себе мужчиной крепкого телосложения, с постоянной широкой улыбкой на красивом лице.
Выставку Ильи Богомолова ждали с нетерпением. У стен галереи с раннего утра вновь выстроилась очередь. Многие из пришедших помнили тот волнующий день, когда они испытали удивительное, необъяснимое чувство, стоя у картин молодого художника. Он словно бы приоткрыл им тогда тайны мироздания, высветил суть и назначение человеческого «Я» в цепочке времен и пространств, заставил задуматься о своем предназначении. Они свято помнили этот день и через годы пронесли в своих сердцах благодарность художнику.
И вот выставочные залы открылись. Взору вошедших предстали грандиозные по своему размеру полотна. На фоне пронзительной космической сини – пошатнувшиеся силуэты небоскребов, люди, взмывающие руки к небу, двойники из параллельного мира, бросающие ариаднину нить бредущим по Земле – жалким остаткам человеческой цивилизации.
Во втором зале всю стену занимал триптих «Звездные войны». Изображенное на нем не шло ни в какое сравнение с примитивной выдумкой голливудских компьютерщиков. Это было похоже на возможную правду. И невольно возникал вопрос: где мог увидеть такое художник, кто дал ему это знание?
Люди снова подолгу задерживались у его полотен. Поток посетителей не иссякал. Но придя в себя после громких речей, цветов, поцелуев, рукопожатий, неизбежно сопровождающих открытие любой выставки, а уж отсутствующего долгое время Ильи Богомолова тем более, художник вдруг ощутил подспудно необъяснимую тревогу. Он вглядывался в лица людей, переходящих от одной его картины к другой, и вдруг понял причину внутреннего беспокойства – они с любопытством разглядывали изображенное им, но души их оставались холодными, а глаза, казалось, говорили: «Да, это здорово, это интересно, но не более».
Вечером он отказался от встреч. Сидя дома, Илья мучительно соображал: «Что же произошло?» Он пишет в той же манере, в той же гамме. Его картины успешно рапродаются, они висят в домах многих знатных людей, украшают стены офисов. «Что же не так?»
«Это грандиозно!», «Потрясающе!» – прочитал он в газетах на следующий день, а у галереи вновь увидел длинную очередь желающих попасть на его выставку, и на душе у художника повеселело. «Наверное, показалось, устал», – подумал он.
В соседних залах меняли экспозицию, открывалась выставка его бывшего друга Кирилла Худякова.
– Надо взглянуть, что сотворил этот трудолюбивый вишняковец, – сказал он отцу, сумевшему выбраться на выставку сына лишь на второй день.
– Посмотрите, посмотрите, сам Богомолов пришел оценить работы Худякова, – зашептали сотрудницы музея.
Он щедро одарил их своей красивой улыбкой, а затем перевел взгляд на картину, которую только что закрепили на стене рабочие, и замер. Свет, этот свет… Откуда он у него?
– Это наша восходящая звезда – Кирилл Худяков, – услышал Илья рядом голос одной из сотрудниц музея. – Он в последнее время как будто сбросил с себя оковы, стал писать волнующе пронзительно. Думающий, целеустремленный художник.
Илья кивнул. Что-то сжалось внутри. Незримый свет проник в душу, и она заметалась, испытав и нестерпимую боль и огромную радость одновременно. Он долго стоял у картины, потом быстрым шагом, чуть ли не бегом устремился в свои залы.
…Отец увидел, как сын покидал выставку – на очень бледном, в одночасье осунувшемся лице выделялись огромные, опрокинутые в себя глаза. Глаза юного Ильи Богомолова.
Дома на столе он оставил записку: «Уехал на дачу. Хочу отдохнуть. Прошу не беспокоить
– Пусть побудет один. Ему это очень надо сейчас, – мягко сказал отец встревоженной матери. Если бы он знал…
Через неделю родители все же решились побеспокоить его. На их настойчивые телефонные звонки никто не отвечал. Гонимые каким-то недобрым предчувствием, они помчались на дачу, что находилась за сто километров от города. То, что они увидели там, сделало их несчастными на все последующие годы вплоть до самой смерти – в ванне, заполненной, казалось, одной кровью, лежал их гениальный мальчик. Глаза его были широко распахнуты, и возникало ощущение, что не синий кафель нависающего потолка, а неведомые синие дали отражаются в них.
В зале повсюду были разбросаны незавершенные порванные картины, на которых едва успела засохнуть краска. Отец долго рассматривал их:
– Он искал себя, того, прежнего, – сказал с болью. – Он искал Свет.
* * *
…Ослепительный благостный Свет не озарил душу, выпорхнувшую из туннеля. Она металась в серой мгле, тщетно взывая к милосердию.
– Боже, Ты дал мне Знание, которым не обладают простые смертные, и невиданной силы талант. Но я, праздный и самодовольный, растерял все, не смог употребить мне дарованное во благо людей! Я снова не оправдал Твоих надежд. Но молю Тебя, дай мне еще одну попытку… Еще одну попытку…
– Господи! Ты где?
– О, Господи…
⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ Что посеешь, то и пожнешь
БУМЕРАНГ
Далекие сполохи не принесли в город долгожданной грозы. Тяжелая липкая жара пропитала воздух, повисла в мастерской, находящейся под крышей 12-этажного дома. Марат выругался и бросил кисть.
«Все равно не успею», – подумал он. А вслух сказал:
– Жара. Ничего не клеится.
– Жара тут ни при чем, – ответила из-за ширмы Валерия. – Ты взялся писать не в своей манере, вот и не получается.
– Что значит не в своей манере?! – вскипел Марат. – Что ты хочешь этим сказать?
Опрокинув стул, он с грохотом подскочил к занавеске и отдернул ее.
– Ты взялся писать вещь, в которую надо вложить тепло души. А этого у тебя нет, – спокойно ответила Валерия.
– Начинаются бабские штучки. Дурой была, дурой и останешься! – зло прокричал Марат.
– Да нет же, сам посмотри, – махнула она в сторону картин. – В светлых тонах ты вообще не работаешь. Болото в лунную ночь, дремучий лес, лешие, кикиморы, привидения, пришельцы. Жуть какая-то! А если и случаются светлые тона, то они такие холодные, что в дрожь бросает.
Марат в бешенстве замахал руками, стараясь не сорваться, не скатиться до брани, как с ним это нередко случалось:
– И очень хорошо! – выдавил он наконец. – Я все эти годы искал такую гамму красок. Разработал свою технологию, использую принципы голографии. Я стремлюсь вырваться за пределы трехмерного пространства и порой кажется, что мне это удалось. Причем тут душа с ее теплом или холодом?! Это чистая техника.
– Нет, дорогой мой, – не сдавалась Лера. – Краски сами по себе ничего не значат. Это самообман. Картина отражает состояние твоей души. А ты не любишь этот мир, не любишь и презираешь людей. И все зло, которое в тебе сидит, ты выплеснул на свои картины. Оттого они такие жуткие. Ты их видел когда-нибудь ночью? Такое впечатление, что они в душу вгрызаются и пожирают ее.
– Злой, говоришь?! – закричал остервенело Марат. Засунув руки в карманы рабочего комбинезона, он нервно заходил по комнате. – Что ты можешь об этом знать?! Тебя не заставлял отчим в 12 лет заниматься сексом, тебя не бросила мать на произвол судьбы, тебя не лупили нещадно в подворотнях только за то, что ты не такой, как все, и тебя не предавали свои в Чечне! Так за что же мне любить этот мир?! За его сплошной сволочизм?
Валерия некоторое время молча смотрела на него.
– Оказывается, я многого не знала, – сказала затем тихо. – Нам стоило раньше поговорить об этом. А сейчас, к сожалению, уже поздно.
Только теперь Марат заметил большие сумки, стоящие возле тахты.
– Ты что это, Лера! – он подошел к ней, попытался обнять. – Обиделась из-за вчерашнего? Я дурно вел себя, признаю. Но…
– Я уже ни на что не обижаюсь, ни на вчерашнее, ни на позавчерашнее, – перебила она его. – Ты таков, каков есть, и им останешься, а потому ничто и никогда у нас не изменится. Я устала от попреков, унижений, оскорблений, от всех твоих выходок. Я больше не могу и не хочу быть здесь, ни с тобой, ни с твоими картинами… Вероятно, наш брак исчерпал себя.
– Лера!
Она решительно взялась за сумки.
– Ну и катись! – Марат демонстративно плюхнулся на тахту. Он слышал, как она закрыла за собой дверь, вызвала лифт. Кабинка его, громыхая на весь дом, медленно доползла до верхнего этажа. Сейчас Лера внесет в нее свои вещи. И это все, конец. Больше она никогда сюда не вернется. Он вдруг совершенно отчетливо осознал это. Надо что-то делать, подняться, догнать. Но вопреки мимолетному порыву, Марат еще глубже зарылся головой в подушку. Грохот удаляющейся кабинки сразу утих. В ватном безмолвии все показалось вдруг глупым и пустяшным. «Ну и пусть, ну и пусть», – пульсировала упрямая мысль в такт тяжелым ударам сердца.
Затренькал входной звонок. «Лера вернулась! – подскочил он – Она может, она отходчивая.»
Марат распахнул дверь, но обнаружил за нею не Леру, а маленького толстого человечка по кличке Шмон, администратора выставочного зала.
– Я зашел предупредить, что планировка выставки несколько меняется, – начал Шмон с порога. – В ней примет участие Артур Грецкий, его картины успевают вернуться из-за рубежа. Поэтому свои работы ты размещаешь не в седьмом зале, как планировалось, а в одиннадцатом.
– А в седьмом будет Грецкий?
– Да.
– Почему?
– Отвечаю. Это молодой перспективный художник. Ожидается, что именно он привлечет внимание публики к выставке – публика у нас любит новенькое, свеженькое, на заграничном блюде поданное. Ха – ха! – прокомментировал он коротким смешком свою шутку. – Поэтому, естественно, ему и зал побольше… А что ты расстраиваешься? Тебе всего-то придется отминусовать картин пять-шесть. Если учесть, что они у тебя все на один манер, то потеря невелика.
Шмон недолюбливал творчество Марата и никогда не скрывал этого. Он прошествовал вдоль картин, подготовленных к отправке на выставку, бесцеремонно тыкая пальцем в отдельные полотна. Но вдруг быстро отдернул руку:
– Ты что, ток по ним пропускаешь? Они у тебя кусаются, – засмеялся Шмон и показал, жестикулируя уже на расстоянии:
– Я бы предложил выкинуть вот эти.
– Хорошо, я подумаю, – сказал Марат. – Надеюсь, у меня такое право есть?
– Есть, есть. Завтра в одиннадцать пришлем машину, – и Шмон так же быстро исчез, как и появился, испортив окончательно настроение Марату.
«Что за день сегодня такой несчастливый», – поморщился художник. Достав из буфета бутылку дешевого коньяка, он отпил прямо из горлышка треть содержимого и снова плюхнулся на тахту. Жара, коньяк, неприятности сделали свое дело, и он вскоре забылся тяжелым сном, в котором Грецкий оказался его отчимом, а он убегал от него, как это было в детстве, но тот все равно его находил, а Шмон – любовником Леры, и эти двое тыкали пальцем в его картины, гримасничали и смеялись зло и обидно.
2
Когда Марат открыл глаза, густой полумрак уже окутал землю и яркий серп луны, словно подвешенный на незримой нити, висел прямо у окна. Глядя на него сквозь прищуренные веки, художник постепенно выходил из сна, с отвращением припоминая все, что привиделось. Потом вспомнил, что единственный близкий человек – Лера ушла и, должно быть, навсегда. Он сел, окинул взглядом мастерскую – она была плотно заставлена подрамниками с холстами, увешана картинами. Но сейчас это не радовало, все казалось чужим, неуютным.
Марат пригляделся. В наступающей темноте краски светились, фосфоресцировали. Картины словно бы ожили и переговаривались между собой короткими световыми вспышками. Марату даже показалось, что он слышит странные, загадочные звуки. «Действительно, немного жутковато. Лера права, они словно живые», – подумал он и включил свет. Эффект исчез. Все стало на свои места. Это были просто картины.
Зазвонил телефон.
– Ну что, Шмон все же устроил шмон? – услышал Марат низкий голос Риты.
– Он перекинул меня в другой зал, а тот отдает Грецкому.
– Ты сильно огорчен?
– Немного да, – признался Марат.
– Он носится с этим Грецким, как с писаной торбой. Такую раскрутку в прессе ему обеспечили… Но ты послушай, что я тебе скажу. Мы разместим тебя в тринадцатом зале, поменяем с Поленчуком, тому все равно. Да и залы практически одинаковые по размеру, но тринадцатый удобнее расположен и в нем освещение более слабое. Поленчук, кстати, на это уже жаловался. А твоим картинам нужен полумрак, свет им противопоказан. Я когда была у тебя в последний раз, поняла это.
«Да уж, – подумал Марат. – Почему я раньше этого не замечал?»
– Я завтра сама встречу машину, – продолжала Рита. – Не волнуйся, мы все устроим как надо.
С Ритой они учились вместе в художественном училище. Художник из нее не получился, но со временем она возглавила отдел современного искусства музея, в галерее которого и должна была состояться эта внушительная выставка года.
На следующий день, проследив за погрузкой картин, Марат не поехал в выставочный зал, раз Рита вызвалась все сделать сама. Он понимал, что Шмону не понравится такая самодеятельность и предпочел избежать стычки. Поэтому он не был удивлен, когда позвонившая вечером Рита сообщила, что Шмон кричал, топал ногами и приказал все восстановить в соответствии с его планом.
– Так я все же в одиннадцатом зале? – спросил Марат.
– Представь себе, нет! – воскликнула Рита. – Произошла преудивительнейшая история. Накричавшись вдоволь, Шмон выставил нас вон – мы были там втроем: я, Валя и Людмила Сергеевна – и приказал прислать рабочих, чтобы все это снять и перенести в одиннадцатый зал. Сказал, что будет их ждать. Когда мы уходили, он уже был в нормальном расположении духа. Рабочие как раз заканчивали свои дела в восьмом зале, и минут через двадцать они отправились к нему. Но Шмона не оказалось на месте. Они подождали его, немного поискали и ушли. Так что твои картины остались в тринадцатом зале.
– А Шмон?
– Вот сейчас самое главное. Шмона нашли на парадной лестнице в шоковом состоянии. Тут же вызвали скорую помощь и отправили его в больницу.
– А что с ним?
– Неизвестно. Все в недоумении. Что его вогнало в шок? Ну подумаешь, немножко потопал ногами, ему не впервой.
У Марата неприятно похолодело внутри. Интуитивно он почувствовал, что это как-то связано с его картинами.
Весь вечер он то и дело мысленно возвращался к этой истории. В двенадцатом часу ночи вновь позвонила Рита:
– Представляешь, Шмон умер, не приходя в себя, – сообщила она. – Прямо жуть какая-то… Алло, ты меня слышишь?
– Да, слышу, – наконец отозвался Марат. – Все это очень странно, ты не находишь?
– Странно, конечно, особенно если учесть, что он был абсолютно здоров. Интересно, что покажет вскрытие?
Вскрытие показало, что на парадной лестнице музея умер совершенно здоровый человек. Вот просто так прилег и умер. Патологоанатомы пришли в тупик с заключением. Были вызваны специалисты из института, проведены многочисленные исследования. В конечном счете ученые пришли к выводу, что смерть наступила от воздействия на организм какого-то опоясывающего излучения. Но ни какова природа этого излучения, ни как именно оно убивает человека – на эти вопросы никто ответить не смог. И бедного Шмона похоронили, окутанного щекочущей нервы тайной и всякого рода домыслами.
