– К дневному построению недостаток исправлю. Разрешите идти, господин полковник? – Корсунов подчёркнуто рьяно щёлкнул каблуками, породив савельевскими[72 - Серебряные шпоры высокого качества, популярные среди кавалерийских офицеров.] шпорами мелодичный звон.
16
Сумрачным утром седьмого октября пришли в движение красные части, обхватившие Орёл в широкое полукольцо с севера. По восточному берегу Оки вперёд тронулась девятая стрелковая дивизия под началом своего нового командира орденоносца Петра Солодухина. С северо-запада наступала Эстонская стрелковая дивизия. Руководивший ею бывший учитель Якоб Пальвадре к первому бою против ударных корниловских полков подготовился основательно, будто к показательному уроку. После того, как разведка эстонцев была обстреляна в районе механического завода, началось методичное разворачивание колонн в боевые порядки, орудия снялись с передков.
Начдив-9, рядовой солдат Первой мировой, гидротехник по гражданской профессии, нажимал решительнее. Лично возглавив авангард, Солодухин вошёл в Орёл по Болховской дороге в десять с минутами. Пятый эстонский коммунистический полк вступил в город спустя полчаса. Однако обещанный приз в виде месячного жалованья достался прибалтам. Решение носило конъюнктурный характер, командованию 13-й армии важно было заручиться доверием войск, этнически и территориально чуждых местному населению. Тем паче что повод оставить на бобах девятую дивизию имелся, неповадно будет сдавать губернские города белякам.
Стрелковая дивизия Пальвадре имела семь тысяч штыков и состояла из бежавших из Эстонии коммунистов и большевизированных питерских рабочих-эстонцев. Изгнанные в феврале девятнадцатого с родины после попытки установить там власть советов, красные эстонские стрелки стали подлинными кондотьерами на службе РСФСР.
Робко выглядывавший из окон орловский обыватель дивился при виде шагавших по улицам старинного русского города угрюмых вояк в явно иноземной форме бледно-зелёного цвета. Многие солдаты были в плащ-накидках и скаутских шляпах с завёрнутыми полями, на ногах – кожаные краги, застегнутые сзади ремешками. Пехотную роту обогнал конный разъезд. У одного из всадников порывом ветра завернуло полы шинели, на показ выставились хромовые ботфорты выше колен и красные лампасы на бриджах. Правда, на щитах орудий, катившихся за четверными упряжками, красовались лозунги на русском языке. «Бей, не жалей!» – призывали они.
Красные продвигались вглубь кварталов осторожно, не веря, что корниловцы ушли без сопротивления. Ждали уличных боёв. Благодаря этому прикрывавшая отход главных сил офицерская рота сумела выскользнуть с минимальным уроном.
В то же время со стороны Кром на Орёл продолжали надвигаться части Ударной группы красных – две бригады Латышской дивизии. Погода препятствовала походу, ледяной дождь косо резал напополам с сырым снегом.
К середине дня пятый латышский Земгальский полк вошёл на южную окраину оставленного Орла, а шестой Тукумский приблизился к станции Стишь и с налёта овладел ею, перерезав железную дорогу. Часы показывали пятнадцать ноль-ноль.
Казалось, заряжённый волчий капкан захлопнулся, и в него угодила практически вся группа полковника Скоблина, ночью собравшаяся воедино.
Корниловцы, не отчаявшись, контратаковали со стороны предместий. Первый наскок не задался. Скоблин нарастил силы. С курского направления к захваченной врагом станции приблизились бронепоезда «Иоанн Калита» и «Витязь», открывшие артиллерийский огонь из всех калибров. Вокзал и приземистое здание железнодорожных казарм утонули в чёрных разрывах, вздыбивших вверх мешанину земли, гравия, щепастых обломков шпал, гнутых кусков рельсов.
Латыши двустороннего натиска не выдержали и отошли в юго-западном направлении к селу Любаново. Ретировались так споро, что приданная им сапёрная сотня Червонно-казачьей бригады не успела взорвать мост. Белые, также понесшие потери, вошли в Стишь. Там обнаружили, что все четыре пути серьёзно повреждены бомбардировкой, в связи с чем вынуждены были продвинуться до следующей станции – Становой Колодезь.
Связываясь по аппарату Юза[73 - Аппарат Юза – буквопечатающий телеграфный аппарат.] со штабом корпуса, Скоблин готовился отстаивать правоту своего решения по оставлению города. Воспалённый от бессонницы мозг соображал туго, отказывался складывать слова в умные фразы. Оправдания не понадобились. Кутепов оценил манёвр как верный, приказал провести перегруппировку в преддверии завтрашнего контрудара.
А красные, попав в большой город с населением восемьдесят тысяч жителей, увязли в его лабиринтах на целые сутки. Уничтожить наиболее боеспособную живую силу противника они не сумели. Высшее советское командование сочло цель операции недостигнутой, хотя с пропагандисткой точки зрения она удалась в лучшем виде.
В этот день произошла смена командования Латышской дивизии и Ударной группы красных. Мартусевич, раздражавший начальство своей академической обстоятельностью, не дававшей немедленных результатов, был с указанных должностей смещён. Деятельный командарм-14 Уборевич заменил экс-генерала царской службы на бывшего штабс-капитана Калниньша, гораздо более молодого и управляемого.
Среди сонма трагических и драматических событий произошло одно, никоим образом не повлиявшее на ход грандиозного сражения, однако сыгравшее важную роль в отдельной человеческой судьбе.
В вечерних сумерках латышские стрелки, прочёсывая станцию Орёл, обнаружили запертым в пакгаузе молодого мужчину в рваном драповом пальто. Зуб на зуб у него не попадал, лицо было перепачкано сажей, в курчавые волосы набилась пакля и соломенная стружка.
– Выххоти, тофарищ! – распахнув дверь, возвестил сухопарый стрелок с винтовкой, повешенной на плечо прикладом вверх. – Беллобантит бешал!
Веня Брошкин, заслышав прибалтийский акцент, шмыгнул носом и сделал опасливый шаг вперёд, на ходу придумывая себе легенду. С учётом складывающейся ситуации офицеров бронепоезда, отобравших у него документы, можно было только благодарить.
17
Рабочий день в кабинетах ОСВАГа начинался с читки свежей прессы. Нынче главной новостью стало оставление Орла. Оседлав пенсне пористый нос и вооружившись карандашом, начальник агитчасти Татев с дотошностью корректора проштудировал передовицы всех газет, издававшихся в Харькове. «Новая Россия», «Южный край» и «Полдень» в один голос называли случившееся тактическим ходом, заверяя, что днями status quo[74 - Status quo – прежнее положение (лат).] будет восстановлен. Напористый стиль изложения должен был поднять дух читателя-обывателя. Но не столь взыскательного, как Татев.
«Ну-с, уважаемый профессор[75 - Татев заочно дискутирует с главным редактором газеты «Новая Россия» Даватцем В. Х., профессором-математиком Харьковского университета.], отход произведён в целях выравнивания линии фронта? – кроша синий грифель, Татев выставил на полях жирную «птицу». – Но абзацем ниже вы именуете Орёл трамплином, с которого будет совершен могучий прыжок к Москве. Что сие – фигура речи или неряшливость, непозволительная для жреца точных наук?»
Крякнула дверь, и в щель просунулась испитая мордочка заведующего культурно-просветительной частью Пухальского. Вечно торопящегося, а потому никуда не успевающего.
– Смею напомнить о грядущем совещании начальников пунктов и подпунктов отделения, – Пухальский имел неприятную привычку облизываться. – Вам выступать с отчетом…
Татев сощурился сквозь круглые дымчатые стекла. Ему было ведомо противоядие против этого назойливого субъекта.
– Когда деньги вернёте, милейший?
– Фёдор Васильич, голубчик, помилосердствуйте. Запил, горькую запил комедиант… Дайте срок, выходится, всё до последней копеечки из него вытряхну!
– Дверь прикройте, – Татев зашелестел развёрнутой газетой. – Сквозняк-с!
Голова заведующего культпросветом облизнула красные губы и исчезла.
О долге Фёдор Васильевич помянул безо всякой надежды на возращение. Собственно, его в недостаче никто и не винил. Он лишь породил красивую идею, опошлили её на стадии реализации другие.
По оригинальному замыслу начальника агитчасти белый рыцарь на белом коне под развевающимся знаменем должен был объезжать дозором улицы Харькова и собирать пожертвования на нужды лазарета имени генерала Шкуро.
Пройдоха Пухальский пролоббировал на роль всадника известного актёра Розенталя-Самарина. Обрядившись в бутафорскую кольчугу и шлем с шишаком, лицедей разъезжал по городу на цирковой лошади с трёхцветным флагом в руке и огромной церковной кружкой, притороченной у седла. Несмотря на то что всевозможные благотворительные сборы набили харьковцам оскомину, этот, благодаря самобытной форме, возымел успех. Два дня дела шли гладко, на третий красавчик Розенталь-Самарин пропал со всей казной.
«Ничего святого не осталось, – негодовал Татев. – Хуже большевиков!»
Размышления перебило оглушительное дребезжанье, изданное телефонным аппаратом фирмы «Сименс и Гальске», стоявшим на углу стола.
Вздрогнув, Татев схватил с рычага круглую приёмную трубку, прижал к уху.
– Через полчаса в известном вам месте, – пробился сквозь треск невыразительный голос.
– Я понял, понял, – засепетил Фёдор Васильевич, не вспомнив о второй трубке, предназначенной для передачи речи.
Впрочем, сеанс связи был односторонним. Татев незамедлительно засобирался. Телефонировавший не терпел опозданий. Фёдор Васильевич нахлобучил на голову ушастую финскую шапку, влез в пальто с кошачьим воротником и выскочил в коридор. На бегу он подёргал за ручки кабинетов вверенной ему агитационной части. Две двери не подались, но другие отворились. Не заглядывая в них, Татев возопил: «Я в управу, буду к обеду», после чего скатился с лестницы. Застёгивался на улице, награждая нелестными эпитетами путавшихся под ногами прохожих. Награждал, впрочем, избирательно. От тех, что в погонах, – угрём уворачивался, эти так могли пихнуть – вприсядку пойдёшь.
Харьковское отделение ОСВАГа располагалось в Петровском переулке. Ближняя остановка трамвая была на пересечении с бойкой Московской улицей. Над перекрёстком висел фонарь, прежде красным светом возвещавший о приближении моторного вагона. Пёс с ним с фонарём-то, бегали бы сами трамваи. В последний месяц движение их периодически замирало из-за нехватки угля на электростанции. А конка[76 - Конка – экипаж, перемещавшийся по рельсовым путям с помощью конной тяги.] закрылась ещё в марте при большевиках, мобилизовавших лошадок на трудовой фронт.
Погода выдалась премерзкой. Распоясавшийся ветрище наотмашь стегал плёткой-семихвосткой. Даже сквозь ватное пальто пробирал. Словно и не первая декада октября на дворе, а зимы начало.
Донеслось долгожданное громыханье. Раскачиваясь на рельсах одноколейки, по переулку катил трамвай четвёртого маршрута. Красные и жёлтые плешины на бортах вагона немецкой компании «MAN» напоминали о былой расцветке. Народу на остановке скопилось изрядно. Выставив вперёд плечо, Татев решительно полез на заднюю площадку.
Охрипший кондуктор встречал пассажиров неприятной новостью:
– Господа, стоимость проезда увеличена до трёх рублей! До трёх рублей!
Фёдор Васильевич, как не последний государев человек, об удорожании знал. Содержать общественный транспорт городским властям становилось всё проблематичнее. Вдобавок, чтобы восполнить отсутствие конки, управа затеяла электрификацию линии от Клочковской улицы до железнодорожного вокзала.
Расставаясь с лишним целковым, Татев вздохнул: «Как прикажете жить, когда на шее жена-неврастеничка, полоумная тёща и двое недорослей, которых вскорости предстоит от солдатчины оттирать?»
Трамвай тронулся. За окном проплыло здание Общественной библиотеки, построенной в начале века с учётом передовых европейских технологий. Книги из хранилища, насчитывавшего полтора миллиона томов, подавали в читальный зал при помощи подъёмной машины. А месячный абонемент обходился, смешно сказать, в медный пятачок!
Вагон со скрипом повернул на Николаевскую, затем на Пушкинскую, трудно одолел крутой подъём и сделал остановку у Николаевской церкви. Пополз дальше, оставляя позади детище академика архитектуры Бекетова – величественное здание медицинского общества с крылатыми грифонами на фасаде.
Фёдор Васильевич вышел на Театральной площади, где бронзовый Пушкин пытливо разглядывал фасад драматического театра. За Лютеранской церковью начиналась дорогая часть Харькова, сплошь солидные особняки, тротуар мощён кирпичом. Магазинов тут не водилось, потому и суеты не было.
Скромная вывеска кофейни не бросалась в глаза. Хозяину заведения хватало постоянных посетителей. К указанной категории Татев не относился, но о его приходе обслугу неизменно предупреждали.
В помещении витал умопомрачительный аромат турецкого кофе, приготовленного со специями. Молчаливый официант сопроводил гостя в отдельный кабинет, отгороженный тёмно-вишнёвыми бархатными портьерами.
Здесь на диване вольготно развалился крепкотелый господин с полированной как бильярдный шар лысиной и властным лицом. Судя по чёрным бровям и тёмно-ореховым глазам, он был брюнетом. Его мощный торс, затянутый во французский мундир со стояче-отложным воротником и накладными карманами, формою походил на самовар. Причинами того были занятия гимнастикой по системе Мюллера, а также пуленепробиваемый панцирь Чемерзина, носимый под одеждой. Погоны офицер носил защитные с одним просветом, награды и шевроны на отутюженном френче отсутствовали.
Сделав глоток из толстостенной фарфоровой чашки, господин квадратным подбородком указал вошедшему на кресло напротив себя. Предполагая аудиенцию короткой, Фёдор Васильевич, усаживаясь, ограничился тем, что расстегнул пальто и снял шапку.
Татев испытывал необъяснимый ужас при каждом общении с лысым, сведения о личности которого были скудны до чрезвычайности. До прихода белых он был активным участником Харьковского подпольного центра, теперь служил по ведомству контрразведки, опекал ОСВАГ. При первой встрече он представился капитаном Листовским. Вероятно, это был псевдоним.
Фёдор Васильевич не мог привыкнуть к неравноправным отношениям, сложившимся между ними. Роль тайного агента унижала, в особенности с учетом крайне невысокой её оплаты.
Последовали ещё один аккуратный глоток из чашки и манипуляция салфеткой, промокнувшей губы.
– Имеете что сообщить, любезный?
Всякий раз Татева коробило подобное обращение. Он накапливал силы, чтобы в твёрдой форме заявить: «Я вам не прислуга, уважаемый». Накапливал, но покамест не накопил.
– Рабочие паровозостроительного завода постановили начать забастовку в связи со срывом переговоров по повышению зарплаты, – разглядывая горку бисквитов в вазочке, скороговоркой выпалил Фёдор Васильевич.
В немигающих глазах Листовского возник интерес энтомолога:
– Вы полагаете, я не читаю газет?
Татев смутился, нарисовал ногтем на скатерти восьмёрку.
– На какой стадии пребывает подготовка дезинформации?
– Сутки, господин капитан, и макет «Бедноты» будет свёрстан. А там возьмемся за «Правду», – начальник агитчасти старался вложить в слова максимум убедительности.
В подрывных целях ОСВАГ готовил фальшивые номера большевистских газет и ложные декреты советской власти. Данная часть деятельности агентства носила глубоко секретный характер.
– Подойдите к вопросу творчески, Татев. Дезинформация должна перемежаться с подлинными материалами. От того, что вы предъявили мне третьего дня, за версту несло липой. Что вас заклинило на принудительном обрезании и обращении в иудейство? Статьи про социализацию комиссарами женщин достаточно.
– Может, про обрезание оставим? – Фёдор Васильевич открыл широкий рот, бывший самой заметной деталью его лица. – Тема уж больно вкусная! Чую, на дыбки русский мужичок взовьётся! Понял, понял, господин капитан… Обойдёмся без обрезания-с…
Листовский перешёл к главному.
– Какие известия от курьера?
– К сожалению, никаких-с, господин капитан. В Орле, как вы знаете, со вчерашнего дня красные, но сотрудник мой наверняка успел покинуть город… Весьма бойкий юноша… Очевидно, в пути-с… Как только он объявится, я моментально вас уведомлю…
Контрразведчик, забыв про остывающий кофе, массировал огромный лоб.
– Не забывайте, Татев, за своего еврейчика вы головой поручились.
Фёдор Васильевич снял пенсне, пружинка которого оставила глубокий след на переносье:
– Собственно, он не еврейчик, он… В смысле, не совсем… В смысле, по документам православный… Да, да, поручился, помню… Он не подведёт…
– Напишите подробный словесный портрет Вениамина Брошкина, – Листовский достал из кармана блокнот, в который был вложен остро заточенный карандаш. – Пишите разборчиво.
– А зачем? – глупые вопросы сегодня сыпались из начальника агитационной части будто из рога изобилия. – Извините, извините, господин капитан… Изложу в лучшем виде, предстанет перед глазами как наяву-с…
Пока Татев строчил в блокноте, Листовский, используя десертную ложечку, скушал лимонный бисквит.
«Вот ведь фанаберист[77 - Фанаберист – гордец, спесивец (уст.)], не предложил даже ради приличия, словно за собственные деньги угощается, – пыхтел Фёдор Васильевич. – Но что же за хитрый фокус-покус с этим таинственным брегетом? Видать, вопрос важнецкий и тянет поболе, чем те пять сотен, что мне за хлопоты перепали. Как бы разузнать досконально?»
18
Восьмого октября корниловскую группу посетил генерал Май-Маевский. Поезд командующего Добрармией притащили два мощных паровоза серии С, сцепленные цугом[78 - Цугом – один за другим (уст.)].
Не дожидаясь полной остановки, с подножки вагон-салона соскочил молодой офицер в фуражке с малиновым верхом. Чрезмерная деловитость выдавала в нём адъютантскую породу. Цепко осмотревшись, он оценил обстановку.
Возле насыпи для встречи командарма выстроился второй Корниловский ударный полк, вызванный с боевого участка.
Впереди, в направлении оставленного Орла, громыхали басы артиллерии, захлёбывались трещотки пулемётов. Там первый Корниловский сдерживал неприятеля, с утра пытавшегося взять станцию Становой Колодезь. На западе по линии горизонта вырастали серые султаны разрывов. Это третий полк группы выбивал латышских стрелков, уцепившихся за сёла Михайловка и Любаново.
В тамбуре показалась неохватная фигура Май-Маевского. Ради встречи с ударниками генерал экипировался в шинель с красно-чёрными погонами и белой литерой «К», а попутно взбодрился стаканом вина. В последнее время он черпал силы исключительно в алкоголе. Его полководческая звезда, ярко сверкнувшая весной в Донбассе, неумолимо закатывалась.
Не будь на командующем военной формы, он вполне мог сойти за комика провинциального театра, причём опустившегося. Бритое лицо от систематических возлияний обрюзгло и приобрело стойкий свекольный окрас. Толстые щёки висели, переспелую сливу напоминал нос. Крохотные, близко посаженные глаза были из той категории, что злые языки называют свиными. К слову сказать, сходство с кабаном генерал имел незаурядное. Матёрый секач – зверь свирепый и умный. Таковым прежде слыл в войсках Май-Маевский. Сейчас он был затравленным старым вепрем.
Одышливо отдуваясь, цепляясь руками за поручни, командарм с трудом спускался из вагона. При этом попытку расторопного адъютанта помочь он гневливо отверг.
Полковник Скоблин в честь прибытия начальства побрился и натянул белые замшевые перчатки. Зычно скомандовав: «Поолк, смирна, равнение на-правва!», стрелой взлетел на насыпь для доклада.
– Здравствуйте, мои дорогие корниловцы! – проникновенно обратился к строю генерал.
Ответное приветствие перебил грохот снаряда, разорвавшегося в сотне саженей. «Шальной залетел или по нам пристреливаются?» – озадачился каждый. Впрочем, реакции никто не проявил: господа офицеры и добровольцы – дабы не быть уличёнными в трусости; солдатская масса – отупев от усталости.
– Вольно, – Май-Маевский опустил пухлую руку, подрагивавшую на уровне мочки уха.
– Вол-льна! – звонким эхом откликнулся Скоблин.
Не выходившие много дней из боёв ударники были грязны и оборваны, бросалась в глаза нехватка тёплой одежды. Тем не менее корниловцы старались держать фасон, глядели бодро, молодцевато тянулись.
Генерал, относя их настроение на свой счёт, подумал сентиментально: «Помнят меня солдатики, любят». В действительности оживление вызвал появившийся из вагона командир полка Пашкевич. Слабый после ранения, ещё более исхудавший, он шёл неуверенной походкой, словно колыхаемый ветром. Разумеется, все отметили новые погоны на его плечах – полковничьи.
Отдавая честь своим питомцам, Пашкевич с жимом в сердце отметил, как поредели их ряды, пока он валялся на госпитальной койке. И половины не осталось от двух с лишним тысяч штыков.
Май-Маевский начал приветственную речь. Оратором он был скверным. Говорил длинно, излишне сложно для понимания простого человека и вдобавок тихо. Его разбирали лишь стоявшие в центре, флангам доставались бессвязные обрывки.
