Дисциплинированный Скоблин, поощряя торжественность момента, изображал, что внимает каждому слову. Впрочем, очередным пассажем генерал заострил внимание комбрига по-настоящему.
– Схватим, братцы, красную ворону за хвост и ощиплем ей перья!
Довольный образным экспромтом командарм сделал паузу, ожидая одобрительного гогота ударников, но шеренги угрюмо промолчали. Май-Маевский хекнул горлом и продолжил спич.
Теперь в нём возобладало хвастовство. Он объявил, что красные повсеместно окружены, а штабом армии подготовлен хитроумный план, по которому противник сегодня же подвергнется сокрушительным ударам на нескольких направлениях.
Судя по безучастным лицам корниловцев, генерал не зажёг их сердец. Врид командира полка капитан Щеглов, костлявый как скелет, с провалившимися тёмными глазницами, нервически покусывал обмётанные простудной коростой губы.
Сомнения можно было рассеять конкретикой – такие-то свежие части тогда-то прибудут на передовую. Не слыша желанных заверений, ударники испытывали разочарование. Не ради пустой говорильни, пронизываемые ледяным ветром, одолели они в боевом снаряжении пять вёрст!
Во время генеральских разглагольствований новая серия снарядов вздыбила пашню. Один – довольно близко, осыпав левофланговых комками подмёрзшего чернозёма.
Май-Маевский потряс кулаком и подбородками:
– Врёшь! Не испугаешь! А ну-ка, братцы, назло врагу пройдёмся парадом!
Лихость командующего выглядела неуместной бравадой. Следуя приказу, капитан Щеглов голенасто вышел на середину строя, взял шашку подвысь[79 - Взять шашку подвысь – салютование холодным оружием.] и скомандовал: «К торжественному маршу!».
Участок местности был довольно ровным, но далеко не плац. Ноги ударников вязли в пашне, спотыкались о комья земли. Несмотря на подбадривания ротных командиров, строевой шаг не ладился. Шеренги сбились, в последней замыкающий «михрютка», наступив на размотавшуюся обмотку, растянулся в грязи.
Генерал не замечал огрехов. Напротив, мужество его орлят, маршировавших под вражеским огнём, пускай и не действительным, выжала у старика мутную слезу.
Скоблин, держа напряжённую ладонь у козырька, изумлялся метаморфозе, произошедшей с Маем. В считанные месяцы прославленный военачальник превратился в бесхребетного алкоголика. А ведь недавно его превосходительство вызывал искреннее уважение. Известный генерал Великой войны, окончивший академию Генштаба, последний командир гвардейского корпуса отдал Русской армии на десять лет больше, чем Скоблин прожил на свете.
Присоединившись к Белому движению на втором году борьбы, Май-Маевский благодаря безупречной боевой репутации получил сразу под начало дивизию, затем – корпус. Долгие шесть месяцев в каменноугольном бассейне вёл он «железнодорожную» войну с превосходящими силами красных. Непрестанно маневрировал, искусно создавал перевес в живой силе на отдельных участках, наносил крепкие удары по узловым станциям.
О нём восторженно писала пресса. Его успехи были замечены руководством союзнических миссий. Специалисты называли оригинальные приёмы Май-Маевского новым словом в тактике маневренной войны.
Подчинённых подкупали простота и храбрость генерала. В Донбассе он часто выезжал на передовую. Пыхтя и косолапя, направлялся к боевой цепи стрелков. Поравнявшись с ней, преображался на глазах. Одутловатое лицо твердело, походка приобретала неожиданную лёгкость.
Шагая с атакующей ротой, генерал не обращал внимания на летящие роем пули, своим бесстрашием воодушевлял войска. Почётное прозвище «Кутузов» он носил заслуженно. Ещё добровольцы с приязнью называли его «наш Май». Он и в ту пору любил заложить за воротник, но полководческого дара не пропивал.
Приняв парад, Май-Маевский счёл свою миссию выполненной. Действие алкогольных паров заканчивалось, больной организм требовал очередную дозу живительной влаги. Перед глазами командарма маячила бутылка «Массандры», оставленная в столовой вагон-салона.
– Капитан Макаров, – напуская на себя озабоченный вид, обратился он к адъютанту, – нужно срочно вычитать депешу генералу Кутепову. Сопроводите меня.
– Есть! – офицер бросил руку к дроздовской фуражке.
Циркулировали слухи, что именно этот хлюст спаивает Мая, используя близость к начальству для проворачивания спекулянтских афер. По непонятным причинам генерал благоволил к молодому капитану, в связи с чем старания поборников дисциплины изгнать его из штаба терпели фиаско.
Скоблин попытался выяснить насущный вопрос.
– Ваше превосходительство, разрешите обратиться? – прибавив шагу, поравнялся с прытко удалявшимся в сторону своего вагона командующим.
– Что вам угодно? – на ходу полуобернулся Май-Маевский.
– Разрешите узнать, какие силы назначены для контрнаступления?
Генерал насупился – желанный миг общения с чаркой отдалялся.
– В нужное время обо всём узнаете из приказа.
– Хотелось бы в общих чертах сейчас.
– Вы злоупотребляете моим расположением, полковник.
– Ваше превосходительство, сведения необходимы для уточнения плана боевой работы бригады, – перемещаясь в ходе разговора, Скоблин преградил командарму путь.
– Если вы так настаиваете, извольте. По центру обходящей вас группы ударят два батальона третьего Марковского полка. Они выгрузятся на станции Дьячья.
– Но этого явно недостаточно!
– Да позвольте же пройти! – командарм тугим животом оттеснил корниловца к паровозу и ушагал, раздражённо хрустя гравием.
У Скоблина заходили желваки. Он предполагал, что Май, будучи подшофе, блефует, но не думал, что так бездарно. Взбесившегося быка дед вознамерился остановить щелчком по лбу. Парой сырых батальонов, наскоро сколоченных из пленных! Одно название, что марковцы!
Полковник Пашкевич не терял минут, остававшихся до отправления состава, обходил остатки своего полка. Вблизи убогость экипировки ужаснула.
При формировании первый и второй батальоны посчастливилось обеспечить английским обмундированием, третий – грубым мешечным. Шинелей тогда хватило только офицерской роте. На фронт полк выступил в июле, о тёплой одежде в ту пору не думали. Как заведено в России-матушке, понадеялись на импровизацию – авось, экипируемся по ходу пьесы. Ан, оглянуться не успели, зима катит в глаза!
В первой шеренге стояли ударники в шинелях, а в глубине строя – наряженные во что придётся. Стёганые теплушки, крестьянские кожухи, кацавейки, чуйки[80 - Чуйка – верхняя мужская одежда российских мещан и крестьян, сшитая из сукна, длиной до колен.], цивильные пальто. Всё с чужого плеча, заношенное, драное. Погоны, преимущественно самодельные, смотрелись на партикулярной[81 - Партикулярный – штатский (устар.)] одежде нелепо, как седло на корове.
Тонкие парусиновые сапоги, в которые изначально обули корниловцев, у большинства порвались. Бросались в глаза наспех пришитые латки, проволока, которой были прикручены просившие каши подмётки.
Бойцы наперебой поздравляли Пашкевича с производством. Тот благодарил, бодрился, успокаивал, обещал скоро вернуться с пополнением.
– Командующий, командующий, – вдруг побежал по шеренгам шелест.
Ударники взяли равнение на вагон-салон, на площадку которого, будто на авансцену, вальяжно выступил Май-Маевский.
Его зарумянившиеся бульдожьи щёки и куражливое настроение свидетельствовали о том, что генерал успел «поправиться».
– До свидания в Туле, молодцы-корниловцы! – выкрикнул он, размахивая фуражкой.
Ветер взлохматил жидкий венчик волос вокруг плешивого черепа. Происходившее всё больше напоминало скверный анекдот.
Командир артиллерийского дивизиона полковник Роппонет, всегда тонный и подтянутый, председатель офицерского суда чести, отвернувшись, расплакался.
– Что с вами, Юрий Николаевич? – встревожился капитан Щеглов.
– Бо-оже, какой отрыв от действительности, – всхлипывая, выдавил полковник.
Озорно свистнул паровоз, стоявший в сцепке головным. Поезд попятился задним ходом в сторону Курска. Май-Маевский скрылся в роскошном чреве личного вагона, где его ожидал сервированный стол и графинчик.
Полковник Скоблин в сопровождении конвоя заторопился верхом к станции Становой Колодезь, бой за которую разгорался.
А капитан Щеглов повёл продрогший второй Корниловский полк обратно на позиции. Ему было приказано занять хутор Дубовик, сёла Толубеево и Богородицкое.
19
Переночевав в Волчьих Ямах, особый отряд полковника Туркула повернул на Дмитровск. Запланированный маршрут дроздовцы одолели. Насколько им удалось помешать наступлению Ударной группы красных, судить было сложно из-за отсутствия связи со штабом дивизии.
Верстах в десяти от Дмитровска дозорные заметили колонну конницы, двигавшуюся навстречу. Разведчики метнулись к придорожному болотцу, упали в заросли камыша. Притаившись, напряжённо всматривались – чья кавалерия.
Биноклем не располагали, подсобил ветер, донесший песню. Молодой высокий голос строил запев:
– А не спеть ли нам, друзья,
Дружным хором «Журавля»?
Сотня глоток подхватила:
– Кура-жура-жура мой,
Журавушка молодой!
– Кажись, наши, – широколицый курносый стрелок оглянулся на унтера.
– Погодь, Елизар, – предостерёг старшой Запрягаев, прикладывая ладонь раструбом к хрящеватому уху. – Ноне все одинако горланят.
Следующий куплет внёс ясность.
– Кто имеет хер гигантский?
То гусар Ингерманландский!
Кура-жура-жура мой,
Журавушка молодой!
Унтер-офицер облегчённо перевёл дух:
– Всамдели свои. Гуса-ары…
Дроздовцам подфартило встретиться с бригадой полковника Барбовича, переброшенной из-под Глухова. Полки бригады – десятый гусарский Ингерманландский и первый офицерский генерала Алексеева насчитывали четыреста сабель и почти три сотни штыков при двух конных батареях.
Подход кавалерии поднял дроздовцам настроение. Сообща стало возможным не только отбрасывать противника, но и истреблять его.
Правда, намётанный глаз ветерана Запрягаева подметил, что видок у регулярных кавалеристов не слишком брав. Через одного – необученные, слабого здоровья юноши, по всему, из учащейся молодёжи. Часть конской амуниции была верёвочной, ненадёжной.
Барбович, как старший в должности, подчинил себе отряд Туркула. Идти на Кромы, рубануть во фланг Ударной группе противника – такую ответственную задачу получил он из штаба корпуса. Покуда добровольцы координировались, красные сами перешли в наступление. Их кавалерия двинула вдоль тракта, местными жителями почему-то именуемого «Свиной дорогой», но была остановлена частой пальбой заслона дроздовцев. Завязавшийся бой принял вялотекущий стационарный характер.
Около пятнадцати часов выяснилось, что нерешительность «товарищи» имитировали. Совершив обходной манёвр, советская конница вывалилась из леса перед селом Столбище, где стояли основные силы белых. Массированная атака с налёта прорвала линию сторожевого охранения. По тревоге поднявшиеся с квартир «дрозды» едва-едва успели занять позиции.
Конница напирала азартно, стремилась охватить фланги неприятеля. Эти отчаянные попытки успеха, однако, не имели благодаря эффективному артиллерийскому и ружейному огню обороняющихся.
Туркул предпринял контратаку, вынудившую врага отхлынуть. В это время к Столбищу подоспели ингерманландцы Барбовича, чей галоп с пиками наперевес пресёк намерение большевиков повторить натиск. Ход боя переломился, и кавалерия красных начала отступать. Обрушившийся на неё огонь всех пушек добровольцев превратил отход в бегство. Остановились бегущие только через двенадцать вёрст.
Белые получили передышку, пользуясь которой, Туркул отправил обоз с ранеными в Дмитровск. Его отряд остался на ночлег в Столбище. Места хватило, расположенное по сторонам глубокого оврага село было большим и небедным – полтораста дворов, каменная церковь, мельница, пять маслобоек, лавка, земское училище. Бригада полковника Барбовича стала неподалёку, в деревне Дубняки.
Восьмого октября чуть свет разбудил пулемётный лай. На Столбище наступали красные – пехота и конница. Дроздовцы, на бегу одеваясь, стекались к атакованной окраине села. Туркул со штабом галопом полетел в четвёртую роту, стоявшую в охранении.
Командовавший ею капитан Иванов уже контратаковал. Не ожидавшие такого отпора вражеские цепи попятились.
Полковник, окоротив распалившуюся Гальку, со штабными ехал шагом позади роты Иванова, двигавшейся рассыпным строем. Стрелки спешили к леску, правее которого дыбились поросшие кустарником мощные холмы, закрывавшие обзор.
Рельеф местности вызвал тревогу, Туркул собрался окликнуть ротного, но тот, словно читая мысли командира, картавой скороговоркой распорядился:
– Стагший унтег-офицег Запгягаев! Оседлайте буггы!
Росчерком стека продублировав направление движения, капитан быстро оглянулся и, задорно улыбаясь, взял под козырёк.
С правого фланга трое стрелков во все лопатки рванули к холму.
Рота перешла на бег. Чтобы вскарабкаться на возвышенность, ей не хватило считанных минут. Из-за чёртовых увалов густо выплеснулось месиво советской конницы.
Всё произошло так неожиданно, что четвёртая не успела сомкнуться. Но взводы сгруппировались и сразу огрызнулись. Не беспорядочной пальбой, залпами!
Полковник со штабными, обнажив оружие, остановились посреди поля. Лошади под ними фыркали, закладывали уши.
Хуже нет, угодить между молотом и наковальней!
Оставшийся на окраине батальонный Петерс грамотно оценил обстановку. Через голову Туркула по красной коннице вдарили пулемёты. Беглыми очередями загремела артиллерия.
Накрытые губительным огнём всадники заметались между островками дроздовцев, не прекращавших бить залпами. Сквозь разноголосицу стрельбы прорывались душераздирающие вопли, мат, заполошное ржание.
Справившийся с замешательством Туркул отдал нужные указания. Нахлёстывая коней, разлетелись как стрелы из тугого лука вестовые.
Жадно вбирая смертельный калейдоскоп боя, полковник краем глаза зацепил – над неуспевшими перебежать к своему взводу, рухнувшими на землю дозорными проносятся вражеские всадники.
«Порубили ребят», – стукнуло в голове.
Безжалостно избиваемая свинцом и сталью конница побежала. Четвёртая рота сноровисто занимала господствующие холмы.
Туркул отыскал в цепи ловкую фигурку, перечеркнутую ремнями офицерской портупеи, кивнул удовлетворенно: «Цел наш Гриша». Капитана Иванова, при рождении наречённого Петром, боевые друзья за простоту, в которой горел свет русского праведника, называли Гришей.
Полковник поскакал на правый край, где полегли дозорные. Штабные едва поспевали за ним. Представляя, какая жуткая картина сейчас откроется, Туркул стиснул зубы.
Внезапно из травы безмолвно, словно видение, восстала троица стрелков. Чумазей кочегаров, потные, окровавленные, глаза по пятаку.
– Смиррна! – прохрипел старший унтер Запрягаев.
Полковник оторопел:
– Бра-атцы, да как же вы уцелели?
Ошарашенные бойцы стояли перед ним во фрунт[82 - Во фрунт – по стойке «смирно».].
