Страница 9 из 14
Сотня глоток подхватила:
– Кура-жура-жура мой,
Журавушка молодой!
– Кажись, наши, – широколицый курносый стрелок оглянулся на унтера.
– Погодь, Елизар, – предостерёг старшой Запрягаев, прикладывая ладонь раструбом к хрящеватому уху. – Ноне все одинако горланят.
Следующий куплет внёс ясность.
– Кто имеет хер гигантский?
То гусар Ингерманландский!
Кура-жура-жура мой,
Журавушка молодой!
Унтер-офицер облегчённо перевёл дух:
– Всамдели свои. Гуса-ары…
Дроздовцам подфартило встретиться с бригадой полковника Барбовича, переброшенной из-под Глухова. Полки бригады – десятый гусарский Ингерманландский и первый офицерский генерала Алексеева насчитывали четыреста сабель и почти три сотни штыков при двух конных батареях.
Подход кавалерии поднял дроздовцам настроение. Сообща стало возможным не только отбрасывать противника, но и истреблять его.
Правда, намётанный глаз ветерана Запрягаева подметил, что видок у регулярных кавалеристов не слишком брав. Через одного – необученные, слабого здоровья юноши, по всему, из учащейся молодёжи. Часть конской амуниции была верёвочной, ненадёжной.
Барбович, как старший в должности, подчинил себе отряд Туркула. Идти на Кромы, рубануть во фланг Ударной группе противника – такую ответственную задачу получил он из штаба корпуса. Покуда добровольцы координировались, красные сами перешли в наступление. Их кавалерия двинула вдоль тракта, местными жителями почему-то именуемого «Свиной дорогой», но была остановлена частой пальбой заслона дроздовцев. Завязавшийся бой принял вялотекущий стационарный характер.
Около пятнадцати часов выяснилось, что нерешительность «товарищи» имитировали. Совершив обходной манёвр, советская конница вывалилась из леса перед селом Столбище, где стояли основные силы белых. Массированная атака с налёта прорвала линию сторожевого охранения. По тревоге поднявшиеся с квартир «дрозды» едва-едва успели занять позиции.
Конница напирала азартно, стремилась охватить фланги неприятеля. Эти отчаянные попытки успеха, однако, не имели благодаря эффективному артиллерийскому и ружейному огню обороняющихся.
Туркул предпринял контратаку, вынудившую врага отхлынуть. В это время к Столбищу подоспели ингерманландцы Барбовича, чей галоп с пиками наперевес пресёк намерение большевиков повторить натиск. Ход боя переломился, и кавалерия красных начала отступать. Обрушившийся на неё огонь всех пушек добровольцев превратил отход в бегство. Остановились бегущие только через двенадцать вёрст.
Белые получили передышку, пользуясь которой, Туркул отправил обоз с ранеными в Дмитровск. Его отряд остался на ночлег в Столбище. Места хватило, расположенное по сторонам глубокого оврага село было большим и небедным – полтораста дворов, каменная церковь, мельница, пять маслобоек, лавка, земское училище. Бригада полковника Барбовича стала неподалёку, в деревне Дубняки.
Восьмого октября чуть свет разбудил пулемётный лай. На Столбище наступали красные – пехота и конница. Дроздовцы, на бегу одеваясь, стекались к атакованной окраине села. Туркул со штабом галопом полетел в четвёртую роту, стоявшую в охранении.
Командовавший ею капитан Иванов уже контратаковал. Не ожидавшие такого отпора вражеские цепи попятились.
Полковник, окоротив распалившуюся Гальку, со штабными ехал шагом позади роты Иванова, двигавшейся рассыпным строем. Стрелки спешили к леску, правее которого дыбились поросшие кустарником мощные холмы, закрывавшие обзор.
Рельеф местности вызвал тревогу, Туркул собрался окликнуть ротного, но тот, словно читая мысли командира, картавой скороговоркой распорядился:
– Стагший унтег-офицег Запгягаев! Оседлайте буггы!
Росчерком стека продублировав направление движения, капитан быстро оглянулся и, задорно улыбаясь, взял под козырёк.
С правого фланга трое стрелков во все лопатки рванули к холму.
Рота перешла на бег. Чтобы вскарабкаться на возвышенность, ей не хватило считанных минут. Из-за чёртовых увалов густо выплеснулось месиво советской конницы.
Всё произошло так неожиданно, что четвёртая не успела сомкнуться. Но взводы сгруппировались и сразу огрызнулись. Не беспорядочной пальбой, залпами!
Полковник со штабными, обнажив оружие, остановились посреди поля. Лошади под ними фыркали, закладывали уши.
Хуже нет, угодить между молотом и наковальней!
Оставшийся на окраине батальонный Петерс грамотно оценил обстановку. Через голову Туркула по красной коннице вдарили пулемёты. Беглыми очередями загремела артиллерия.
Накрытые губительным огнём всадники заметались между островками дроздовцев, не прекращавших бить залпами. Сквозь разноголосицу стрельбы прорывались душераздирающие вопли, мат, заполошное ржание.
Справившийся с замешательством Туркул отдал нужные указания. Нахлёстывая коней, разлетелись как стрелы из тугого лука вестовые.
Жадно вбирая смертельный калейдоскоп боя, полковник краем глаза зацепил – над неуспевшими перебежать к своему взводу, рухнувшими на землю дозорными проносятся вражеские всадники.
«Порубили ребят», – стукнуло в голове.
Безжалостно избиваемая свинцом и сталью конница побежала. Четвёртая рота сноровисто занимала господствующие холмы.
Туркул отыскал в цепи ловкую фигурку, перечеркнутую ремнями офицерской портупеи, кивнул удовлетворенно: «Цел наш Гриша». Капитана Иванова, при рождении наречённого Петром, боевые друзья за простоту, в которой горел свет русского праведника, называли Гришей.
Полковник поскакал на правый край, где полегли дозорные. Штабные едва поспевали за ним. Представляя, какая жуткая картина сейчас откроется, Туркул стиснул зубы.
Внезапно из травы безмолвно, словно видение, восстала троица стрелков. Чумазей кочегаров, потные, окровавленные, глаза по пятаку.
– Смиррна! – прохрипел старший унтер Запрягаев.
Полковник оторопел:
– Бра-атцы, да как же вы уцелели?
Ошарашенные бойцы стояли перед ним во фрунт[82].
Оглядевшись, Туркул увидел, что вокруг в изломанных позах валялись убитые лошади и люди. На сорной траве лишаями алела кровь. Не меньше десятка мертвецов насчитал полковник на прогалине.
Дозорные дышали как загнанные. Старый походник[83] Запрягаев под рукавом шинели нащупал зияющую прореху. Двое других солдат были из пленных, как большинство в роте Иванова.
Запрягаев в нескольких скупых фразах поведал о схватке.
Когда налетела конница, дозор принял единственно возможное решение – кинулся в траву. Унтер приказал лечь звездой – каблуки к каблукам – и открыть стрельбу пачками[84] во все три стороны. Мчавшиеся на них всадники попали под губительный огонь и в считанные секунды были убиты или переранены. Не понимая причины внезапных потерь, лава, руководствуясь инстинктом самосохранения, раздвоилась на рукава, обтекла прогалок на безопасном расстоянии.
Полковник с неподдельной искренностью благодарил стрелков за удаль.
– Страшно было, братцы? – спросил по-свойски.
Один из стрелков, по-крестьянски утирая рукавом струившийся по лбу пот, оскалил молодые зубы:
– Рази упомнишь, кады над башкою копыта сигают? Того гляди, размозжат черепок… Только, ваше высокородь, пехоту, ежели она не драпает, кавалерии ни в жисть не обратать!
– Ну дела… – переговаривались за спиной полковника штабные, – втроём, а сколько народу утоптали…
Бригада Барбовича осталась на прежнем участке, а Туркул, похоронив убитых, с отрядом пошёл на станцию Комаричи для присоединения к своему полку.
По дороге он с удивлением заметил, что лужицы стянуты слюдяным ячеистым ледком, тонко хрустевшим под копытами.
«Гляди-ка, заморозки, а в бою дышать нечем было».
Перешли речку Неруссу, здесь, в верхнем течении, – узкую, с заросшими ивой низкими берегами. Сквозь прозрачную быструю воду виднелось песчаное дно русла.
В Комаричах Туркула ждала телеграмма с приказом вступить в командование первым Офицерским стрелковым генерала Дроздовского полком. Усталость настолько овладела полковником, что известие о повышении, состоявшемся теперь и фактически, не принесло радости. Принимая поздравления подчинённых, он улыбался через силу, попутно просчитывая в уме первые управленческие решения в новой должности.
«Полк разбросан поротно на чрезмерно большом фронте. Вытянут в одну линию без полкового и частного резервов. Надлежит неотложно собрать его в один щит. После ужина и короткого отдыха станцию оставляем. Место сосредоточения – село Упорой».
20
С показушного парада Скоблин вернулся на позиции, когда кульминация боя за Становой Колодезь миновала.
С утра первому Корниловскому пришлось тяжко – навалились латыши, Земгальский полк. Поддерживавшие его артбатареи, целых восемь орудий, крыли без устали. Цепи белых, потонувшие в разрывах, прореженные убийственным шквалом, извиваясь, пятились к станции.
Как нельзя кстати на выручку ударникам пришёл «Витязь». Ворвавшись на полных парах во фланг противника, крепость на колёсах обрушила огневую мощь на ближнюю батарею. Красные артиллеристы, не дав в ответ ни одного выстрела, взялись за передки и удрали.
Бронепоезд перенёс фланкирующий огонь[85] на пехоту, которая побежала в сторону Орла, хоронясь по оврагам и перелескам.
Командовавший боевой частью «Витязя» подполковник Решетов, вдохновленный успехом, на свой страх и риск отважился на дерзкую вылазку.
Достигнув Стиши, экипаж взялся за починку взорванного пути. Пока велись работы, солдаты с прапорщиком Садовым обшаривали станцию.
В железнодорожной будке наткнулись на связиста латышской батареи, почему-то не покинувшего пост. Садов ударом ноги выбил дверь, оторопел при виде врага и с перепугу опорожнил в него, задравшего руки, барабан нагана. Завидная кожаная «шведка» превратилась в сито. В качестве трофея белогвардейцы забрали полевой телефонный аппарат, подле которого дежурил латыш.
Восстановив полотно, бронепоезд продолжил движение. Скрытности манёвра способствовала низина, обрамлённая деревьями, частично сохранившими листву.
У входных семафоров станции Орёл Решетов замешкался, не зная следующего хода. Здание вокзала, напоминавшее островерхими башнями замок средневекового рыцаря, лежало как на блюде.
Поддержан ли его порыв пехотой, подполковник не ведал. Здравый смысл в нём боролся с азартом загонщика. Борьба шла на равных, пока советская артиллерия не накрыла край выемки, из которой выкатился броневик. Толстые столбы земли со страшным грохотом начали вырастать в сотне саженей позади «Витязя».
– Отходим! – Решетов протиснулся в башню, с усилием опустил за собой тяжёлый люк.
Красные, решив поймать бронепоезд в ловушку, открыли заградительный огонь. Подполковник с секундомером в руке высчитывал момент между очередями.
– Полный назад! – как укушенный заорал он в латунный рожок внутренней связи.
Состав тяжко дёрнулся, набирая ход. Команда бронеплощадки оцепенела, верующие зашептали молитвы.
Вдруг громовой раскат сотряс многотонную стальную коробку, словно циклопическая кувалда с размаха огрела. Нутро вагона наполнилось удушливым сизым дымом.
– Полный… кх… на… кхм назад… ках! – Решетов надсаживался от кашля.
«Витязь» притаился в низинке, оставив пушечную молотьбу в стороне Орла. По краям пробоины в крыше толстенный металл скрутился папирусом. Солдаты с лязгом распахивали люки, дверцы. Потянуло слякотным сквозняком.
При подсчёте урона контуженных и посечённых окалиной в расчёт не брали. Настоящих раненых оказалось трое.
Осколок распахал плечо прапорщику Садову, скулившему обиженным щеночком:
– Скор божий суд, Пал Палыч…
Заряжающего Кинько взрывной волной припечатало об угол снарядного ящика. Делая безуспешные попытки приподняться на локте, он умывался юшкой[86] и мычал.
Наиболее серьёзно пострадал старший фейерверкер Куликов. Судя по кровавым пузырям, надувавшимся в чёрной щели его волосатого рта, кусок железа, пробив грудную клетку, застрял в лёгком. Бородач утробно булькал, пучил глаза и скрежетал по рифлёному железу пола подкованными башмаками.
Пострадавшим оказали первую помощь.
«Витязь» пятился раком до станции Стишь, где подвергся обстрелу из тяжёлых орудий.
– Осерчали на нас… то… товарищи… в бога, в душу… в кузину-хористку, – бормотал Решетов, на дрожащих ногах мотаясь от одного борта к другому.
Драпали без остановок до Станового Колодезя. Там к бронепоезду на низенькой гривастой савраске подскочил разведчик.
– Поручик Баранушкин, – представился. – Командир первого Корниловского передаёт благодарность за доблестную работу, господин полковник!
– А-а?! Не слышу! – Решетов трудно ворочал головой, подставляя мясистое ухо, из раковины которого извивался чёрный ручеёк подсохшей крови.
Поручик гаркнул во всё горло. Старший офицер «Витязя» в ответ тускло ощерился. Вид он имел очумелый. Из бронеплощадки расползалась нестерпимо кислая химическая вонь.
– Досталось вам? – поинтересовался Баранушкин с сочувствием.
– Тяжелораненый! У меня! – тараща глаза, отрывисто выкрикнул Решетов. – До лазарета! Не довезу!
– На станции развернут наш перевязочный пункт, – корниловец соображал стремительно. – Ожидайте сестру.
И, наддав каблуками в тугое брюхо лошади, стреканул по тропе, вилявшей вдоль путей.
Скоро прикатилась, подпрыгивая на кочках, санитарная двуколка под брезентовой крышей. Рядом с ездовым жалась Лена Михеева – бледная, с очень серьёзным лицом. Подполковник подал ей руку, помог забраться внутрь вагона.
– Уйдите от света, – скомандовала Лена, приступая к осмотру.
О результатах информировала сразу:
– У прапорщика поврежден крупный сосуд, опасности для жизни нет. Жгут наложен правильно, через час ослабьте. У солдата травма головы. Кости черепа на ощупь целы. Хорошо, что в сознании. Обеспечьте покой, сверните шинель, подложите под голову и плечи. Унтер-офицер плох, нуждается в экстренной операции.
– У вас есть хирург?! – Решетов по-прежнему не замечал, что орёт.
Сестра милосердия заправила под косынку золотистую прядку, выбившуюся на лоб.
– Быстро грузите в двуколку, – приняла решение. – Так хоть один шанс есть. До Курска ему не дотянуть.
– Хрулёв, Квартич, выносите! – дал команду подполковник, повернулся к Михеевой, сдернул с головы фуражку, ткнулся лицом в руку женщины, ощутил её заскорузлость. – Благодарю, сестра, благодарю вас… Мы с Ерофей Захарычем год, как вместе бедуем… Правильный мужик… Жаль, когда такие помирают…
Лена на второстепенное не отвлеклась, помогала солдатам, неуклюже ворочавшим неудобную ношу у дверного проёма.
