– Тогда это огромная причина, чтобы жить! Того мужчину похоронят как героя, который не побоялся рискнуть своей шкурой ради ближнего. Твоя мать молится за него.
* * *
Поправившись, я вышел из больницы. Больше ничего не радовало меня: увидев смерть и став ее причиной, я утратил способность улыбаться. Я стал замечать несовершенство этого мира, склоки односельчан раздражали, болезни и проблемы выводили из себя.
Через пару дней отец срочно, не церемонясь и не объясняя, увез меня домой в Ереван. Дома ждала рыдающая мать; казалось, она постарела еще лет на пять.
– Давид, – начал отец, – у нас плохие новости. Семья погибшего, несмотря на выводы следствия и немалую благодарность от меня, не верит в нашу версию. Говорят, тот мужчина был слишком опытен, чтобы сорваться в расщелину, словно пьяный осел. Говорят, что ты слишком сильно нервничаешь. Говорят, что следствие чрезмерно торопится. Они все знают, родной. И здесь становится опасно. Ты должен улететь, по крайней мере, на какое-то время. Улететь туда, где твой след затеряется, а мы с матерью пока проследим, чтобы все утихло. Твой дядя Арни уже предупрежден и ждет тебя. У него большой бизнес, он уважаемый человек. Давид, ты летишь в Москву.
Глава 6
Я вернулся от Крис в середине дня, в субботу, помятый, не выспавшийся, но довольный. Как обычно, меня встречала Раиса Ивановна:
– Я, смотрю, вы продвинулись вперед, молодой человек! – она окинула меня оценивающим взглядом.
– Раиса Ивановна, я просто…
– Чего просто? – я уже привык к этим интонациям генерала армии. – От тебя женщиной разит с улицы! Уж я-то много повидала в жизни. Говори как на духу: залез ты на нее или нет?
Я опешил:
– Раиса Ивановна, вы же приличная… – договорить мне не дали.
– Я приличная? Да я в молодости так жила, так чувствовала и любила, как тебе и не снилось! – она бросила в меня полотенце. – Хоть удачно прошло?
– Да так себе, с утра меня выгнали и признали ночь ошибкой. Что-то я устал, как будто двадцать километров пробежал.
– А эти свои двадцать километров ты пробежал, наверное, всего за 2 минуты, чемпион? – ее колкому чувству юмора не было предела.
– Нет, я… относился к ней, как художник.
– Голую рисовал что ли, как в «Титанике»?
– Нет, Титаник наш, похоже, ушел ко дну.
– Дима, – она подошла и – я вздрогнул от неожиданности – обняла меня. – Выбрось ты это из головы. Ты молод – люби, чувствуй, цени каждую из прожитых эмоций. Но главное – не будь мудаком. Ты же не был? – она грозно нависла надо мной.
– О нет, не был.
– Тогда иди в душ и пошли искать на кухне завтрак, а лучше обед.
* * *
За обедом я спросил хозяйку:
– Раиса Ивановна, почему вы такая?
– Какая такая? Красивая? – кокетливо подмигнули ее глаза.
– Нет. То есть, я не про это… Кормите меня бесплатно, беседы душевные ведете… И о сексе даже…Мне, признаться, немного страшно, – я улыбнулся.
– Это только первый раз страшно, потом втянешься! – ответила она, а затем продолжила уже серьезно: – Я всю жизнь была такой. Училась радоваться каждому мгновенью. В детстве для этого было достаточно куска черного хлеба с подсолнечным маслом и солью. Сейчас время иное, вы все сумасшедшие и свои кирпичи-телефоны не отпускаете ни на секунду, но суть та же. Всем хочется просто радоваться жизни. И я радовалась. Не была шлюхой, но если любила, то до умопомрачения. Если злилась, то в доме, как от призраков, начинали летать тарелки. Я ярко пожила и не жалею об этом. И всегда была открыта другим. А ты… тебя видно насквозь: и твою доброту, и наивность, но и твоего чертёнка в глазах. Если сумеешь сохранить и то и другое, будешь счастлив. Главное – не отклониться слишком далеко.
* * *
После обеда я лежал и бесцельно копался в сети. Сообщение от Крис пришло неожиданно:
– Привет. Не против встретиться? Только не как вчера. Прогуляемся?
Вскочив, я набрал вспотевшими пальцами ответ:
– Да, конечно, все что угодно.
– Тогда познакомь меня со своим лохматым Блинчиком. Давай на той станции, где ты его встретил.
Через полчаса я уже выбегал из квартиры.
– Ты чего это такой резкий? – поинтересовалась хозяйка.
– Бегу на встречу с подругой. Познакомлю ее со своим лохматым другом! – выпалил я и захлопнул снаружи дверь.
Раиса Ивановна осталась стоять с открытым ртом:
– С лохматым другом он ее знакомит… дожили…
Выходя из вагона, я молился, чтобы пес оказался там, где надо. С облегчением я нашел его на нужной станции. Крис подошла через минуту.
– Ути какой красивый! – не боясь, она тут же начала теребить его голову. – Смотри, что тут у меня.
Она выложила перед Блинчиком нарезанную колбасу. Мельком я отметил, что такая дорогая марка не всегда есть даже в моем холодильнике.
– Дима, не расстраивайся, я обоим вам принесла, – она улыбнулась и протянула мне пакет с бутербродами. – Кушайте, мальчики.
– Мне немного неловко, но спасибо, – я принял подарок.
Мы посидели еще немного в метро, забавляясь с собакой, а затем вышли на улицу.
– Как прошла суббота? – немного напряжено спросила Крис.
– Да так, без новых событий. Меня накормила хозяйка, а потом мы вместе убирались.
Я рассказал ей о Раисе Ивановне, чем немало развеселил.
– Да ты там под присмотром, я поняла! Послушай, Дим, я хотела бы обсудить, что произошло вчера.
– Да, Крис, конечно!
– Нет, давая я первая. Я слегка выпила тогда и давно не была в отношениях. Сама так хотела. А вчера меня немного прорвало. На поверхность, как нефтяное пятно, всплыло мое хроническое опустошение и уединенность. Знаешь, эта Москва, она… заставляет выбирать, и я давно уже выбрала карьеру, успех, независимость, а тут появился ты с этими твоими байками про красоту. Ты поджег нефтяное пятно, и мне захотелось сгореть в ту ночь в чьих-то руках, быть нужной, желанной, любимой… Твой шепот, ласки, руки. Я очень давно не получала такого… – она пересилила себя, – удовольствия.
– Молчи! – приказала Крис. – Я хотела объяснить тебе, почему так поступила. Я не шлюха, я знаю. Но я забыла, что я человек, который тоже нуждается в тепле и заботе. Не могу сказать, что нам делать дальше. Я старше тебя, мне под тридцать, тебе совсем недавно стукнуло двадцать, да и работаем мы вместе. Пожалуйста, давай пока сделаем вид, что ничего не было, а там посмотрим. Ты сможешь это пообещать?
– Крис, это была райская ночь, я готов на все, чтобы продолжать отношения…
– Нет, ты вот уже не туда повел разговор. Если я дорога тебе и ты ценишь мой комфорт, сделай, как я прошу.
– Хорошо, – с комом в горле я согласился. – Но знай, если что, я всегда…
– Я знаю. Если будет надо, я дам тебе знать. Сейчас не надо… скоро новый рабочий день, отдохни, как следует.
Мы попрощались как друзья. Удрученный, я побрел назад к метро.
* * *
Тем вечером меня ждала новая неожиданность – звонок от Влада, племянника дяди Юры. Судьба – странная вещь, и, чуть не погубив однажды в родном спортивном зале, она свела нас здесь, в самом крупном мегаполисе Европы.
Мы встретились тем же вечером. Влад перебрался в Москву после пожара, как только с дяди Юры сняли все обвинения.
– Как он там? – спросил я про тренера.
– Уже лучше. Но… пришлось уволиться из колледжа, да и тренировать пока можно лишь в качестве младшего тренера. Он провел все лето на огороде с женой и внуками, лечил душу.
– Влад, он мне жизнь тогда спас.
– Не знаю, как тебе, но мне точно. И теперь я стараюсь наслаждаться каждым днем, не тратя время впустую.
Влад пошел по стопам дяди. Такой же здоровый и широкоплечий, он еще в юности стал мастером спорта по боксу. Здесь же, в столице, товарищ устроился тренером.
– Ну а что, – говорил Влад, – мне двадцать восемь, опыт есть, психологию уже понимаю. Вот, начал с младшей группы, щенки еще совсем. Но потихоньку буду тренировать взрослых, обрастать связями, заводить знакомства.
Мы тепло пообщались с Владом, вспоминая малую родину и решив непременно встретиться вновь. При прощании он, нерешительно помявшись, сказал.
– Дима, хотел сказать тебе. Я с девушкой живу. Ты её знаешь. С Машей…
Сказать, что я потерял челюсть от удивления, – значит ничего не сказать. Кое-как собравшись с мыслями, я вяло заверил, что очень за них рад.
Домой я вернулся задумчивый и злой. Уловив моё настроение, Раиса Ивановна заставила рассказать обо всех встречах и событиях последних дней.
– Дима, всё будет отлично, вот увидишь, романтик ты из-под лавки. Я научу тебя. Ложась спать, говори со своей судьбой. Верь, что она всегда будет направлять тебя в сторону счастья, и не средним, а указательным пальцем.
Я искренне посмеялся и перед сном выполнил совет хозяйки. Понемногу я стал привыкать к этому странному, грубовато-пошлому, но проникнутому добротой и радостью к жизни юмору.
Интерлюдия 5. Давид
В восемнадцать лет, спасаясь бегством от мести (к сожалению, вполне заслуженной), я покинул свою страну. В аэропорту меня провожал только друг отца: с родителями, в целях секретности, мы попрощались еще дома. Путь лежал из Еревана в Тбилиси и уже потом в Москву (опять же с целью запутывания следов).
Взлетая, я сжимал подлокотник до белых костяшек: ужас вины, страх перед неизвестностью, опасения первого полета и тоска по родителям скручивали живот и сковывали мысли. Впервые в жизни я был выше родных гор и смотрел на них сверху вниз – это казалось неправильным, оскорбительным и даже кощунственным по отношению к ним. Удаляясь, я просил у вершин прощения.
Набрав высоту, самолет выровнялся. Пилот объявил о средней скорости в 750 км/ч, и я почему-то подумал: способен ли ангел-хранитель лететь за мной настолько быстро, или он тоже остался там, далеко позади?
* * *
В Москву самолет прилетел ночью. Бортпроводники объявили о необходимости приглушить свет. Много позже, летая ежемесячно, я узнал причину этого правила: если посадка будет аварийной и потребуется эвакуация, глаза пассажиров должны заранее привыкнуть к темноте.
Именно из окна иллюминатора я впервые увидел Москву: ночью она походила на огромный святящийся блин, который бросили на раскаленную сковородку. Кое-где блин пригорел – там были темно-угольные участки. А где-то сквозь него просвечивала нагретая добела сковорода – так выглядели прожилки магистралей и крупные районы.
Весь город внизу бурлил – так, как скворчит масло при готовке. Шипящая горячая сковорода – вечная и беспощадная Москва.
Интерлюдия 6. Давид
Мне повезло, что бегство из Армении совпало с окончанием школы. Я был весьма неглуп, да и связи дяди сыграли свою роль – в итоге я поступил в один из престижных вузов Москвы.
С первого курса я начал работать в фирме у дяди и со временем немало преуспел, продвинувшись по карьере.
Но все это потом. Первые же недели были охвачены болью, стыдом и страхом.
– Здравствуйте, меня зовут Давид, я прилетел к вам прямиком из Армении, и я убийца, – именно так мне хотелось прерывать любое новое знакомство. – Я убил человека из-за собственной неуклюжести. А затем струсил… А еще я люблю леопардов.
* * *
Я часто вспоминаю тот день, когда чувство вины прорвалось наружу. Закрывая глаза, я вновь вижу, как первый раз после убийства решился зайти в храм.
Московские храмы похожи, но все же отличаются от армянских. Я говорю не об убранстве и оформлении, а скорее об атмосфере. Наши храмы словно пропитаны мудростью гор. Вечное молчание заснеженных вершин вливается в каждый храм, преисполняя его чем-то возвышенным и непреклонным. Там ты остро ощущаешь, что попал в дом Бога, более того, на какое-то время чувствуешь, что это и твой дом тоже. В Москве я никогда не ощущал ничего подобного. В ее храмах чувствуется временность и непродолжительность. Ты понимаешь, что лишь ненадолго забежал сюда, лишь на час-другой отгородится от бессмысленной суеты за толстой стеной, но, не успев зайти и освоиться, уже извиняешься, торопишься выйти, нырнуть в поток дел и мыслей…
Итак, я в храме. Я не знаю, у какого святого надо просить содействия. Я просто стою и рассказываю Богу, как все началось. Он молчит. Как всегда…
* * *
Однажды, обросший панцирем из циничности и равнодушия, но все же измученный совестью, я решаюсь на исповедь. В какой-то мере мне даже интересно: хватит ли мужества признаться, как отреагирует священник, как изменится моя жизнь?
В храме мало людей. В начале утренней службы начинается исповедь. Я подхожу к священнику; меня накрывают особой тканью, русское название которой я так и не смог запомнить (слово, звучащее как «епитрахиль»).
– В чем каетесь? – я услышал молодой равнодушный голос священника.
Я молчу.
– В чем же каетесь?
Медленно, пробуя на вкус горечь каждого слова, я отвечаю:
– В убийстве.
Наступает тишина. Я чувствую, как священник громко сглатывает слюну.
– Кого вы убили?
– Я убил человека, – решительно, почти торжественно, как боевой марш, отвечаю я. – Я убил не по умыслу. Это был несчастный случай. Он был агрессивен и поплатился за это.
– Вы не должны так говорить и решать, кто и за что должен платить. Как это вышло?
