Выдох облегчения опустошил мои легкие. Я видела, что Эвон собрался. Он принял мою просьбу, принял ситуацию, а может быть, слезы помогли ему сорвать дикое напряжение и шок произошедшего, как если с раны сорвать корку, чтобы очистить то, что находится под ней.
‒ Спасибо, Эвон. Это очень ценно и важно для меня ‒ видеть, что ты в порядке.
Он посмотрел на меня серьезно.
‒ О Долине теней ходит много разных слухов. Не знаю, куда тебя повезут и как будут проверять и распределять, но прошу, если найдешь возможность, выбери самое безопасное место.
Я кивнула:
‒ Хорошо, постараюсь.
Он протянул мне маленький мешочек с деньгами. Я раскрыла ладони, стянутые оковами, и мешочек с шорохом лег мне на пальцы.
‒ Держи. Это деньги семьи. Наши деньги. Хочу, чтобы ты взяла именно их. Солдаты сказали, что больше взять не позволят. У всех зовущих с собой будет одинаковая сумма, чтобы не происходило стычек в дороге. С собой нужно иметь воду на три дня, питательную еду, занимающую минимальное количество места, но этим займется мать. Лекарства и бинты. Это я соберу сам. И еще не забудь свои инструменты.
‒ Их я положила первыми.
Мы поговорили еще немного, и Эвон оставил меня. Время заканчивалось. Завершая сбор сумки, я взяла с собой крошечные глиняные горшочки с твердыми духами мамы, косточки розовых апельсинов, которые лежали у меня на столе, ‒ я вынула их из сухой круглой дольки. Еще взяла веточку сушеной цветущей липы. Это не просто предметы, это символы. Кусочки моего сердца.
Переодеться я смогла с большим трудом, мне помогала мама. Мы разрезали платье, потому что снималось оно через голову, и вместе надели блузу. Я выбрала широкие плотные штаны рух, прихваченные у щиколоток, и мягкие кожаные сандалии на шнуровке. Попросила маму вдеть мне в уши любимые серьги из кости в виде полумесяцев и привести в порядок мои волосы.
Мне не хотелось уезжать грязной и неопрятной и оказаться перед другими зовущими растрепанной. То, как я выгляжу ‒ это моя броня и часть моих якорей, но с запахом дыма я ничего не могла поделать. Он поедет со мной.
Мама делала все молча, ничего не спрашивала. Когда я села на табурет, и она распустила мне волосы, по ее щекам снова покатились слезы. Она опустила дрожащие пальцы на локоны, бережно погладила, затем взяла их снизу и приподняла, поцеловала кончики и принялась за дело.
Она не проронила ни слова, пока плела мне сложную толстую косу, начинающуюся высоко на макушке, но плакала все время работы. Я не знала, в каких условиях мы будем находиться, так что волосы не должны мне мешать. В такой косе они продержатся в нормальном виде не меньше трех дней.
Когда до конца отведенного мне часа оставалось несколько минут, мы собрались в кухне, перед выходом. Я стояла у двери с наручами на запястьях и сумкой, переброшенной через плечо. Моя семья выстроилась напротив. Мама не плакала, а смотрела на меня прямо и твердо. Эвон тоже был собран, в его глазах после нашего разговора появилось мрачное спокойствие. Шивон выглядел бледным, как полотно, и теребил пальцами край пояса.
Я поцеловала каждого, и каждый из них пожелал мне удачи. Эвон ‒ последним. Больше никто не плакал, и мы будто незримо подняли сжатые кулаки в воздух, на прощание.
Едва я отошла от Эвона, в дверь раздался тяжелый стук. За последний час выдержка впервые изменила мне, и сердце мое упало. Этот стук означал прощание с домом. Точку на карте, место, с которого исчезнет все, что я знала и любила, и я окажусь перед неизведанным.
Я улыбнулась семье в последний раз и вышла за дверь. Солдаты стали с двух сторон, на небольшом расстоянии от меня. Так мы направились через сад маленьких лип к калитке. Я знала, что они, все трое, стоят на пороге и смотрят мне вслед. Я не оборачивалась.
Меня вели через всю деревню рух. Мы двигались пешком и шли довольно долго. У окраины поселка располагался сторожевой пост, сразу за которым стояла повозка с решетчатой дверью. Я буду ехать как преступник.
Мне велели лезть внутрь, и я шагнула на высокую ступень, едва забравшись без должной помощи рук. За мной с грохотом закрыли решетчатую дверь, лунный свет тут же разлиновал полосами часть пола повозки. Внутри было очень темно, поэтому я не сразу поняла, что нахожусь здесь не одна.
На полу сидел человек, прислонившись спиной к стене, с такими же наручами, как у меня. Они поблескивали во мраке, тускло отливая металлическим отсветом. Если бы не одежда рух, выступающая из черноты, я бы заметила попутчика, только когда наступила бы ему на ногу. Постепенно мои глаза привыкли к темноте, и я разглядела очертания его тела. Это был юноша.
В повозке не было сидений, так что я устроилась прямо на полу у стены, напротив парня, но поближе к двери. Лунный свет через решетки теперь линовал все мое тело и одежду.
‒ Тебя тоже поймали? ‒ его голос был тяжелым и мрачным, но подтвердил мои предположения о его возрасте. Таким голосом он мог бы спросить, еду ли я тоже на казнь.
‒ Можно сказать, поймали, да. Я Кейра.
‒ Рин.
Как часто происходит в подобные моменты, в памяти тут же вспыхивают образы со всеми деталями: как я сижу с Эвоном на земле под апельсиновым деревом, и он рассказывает мне про парня по имени Рин.
‒ Тебя тоже сдали соседи? ‒ спросила я.
От него повеяло такой ненавистью, что я ощутила это даже через разделявшее нас пространство.
‒ Боги проклянут их. Эти рух еще подавятся своими деньгами, грязные крысы. Как ты попалась?
‒ Позвала воду.
‒ Воду, ‒ небрежно повторил он. ‒ Каким именем?
Его вопрос озадачил меня, и я обратилась внутрь себя. Призывая воду, я думала не столько о ее имени, сколько о свойстве. Это всегда звучало у меня внутри, прежде чем я могла управлять жидкостью, а именно: я звала воду по имени, вернее, по одному из ее имен, и она отвечала мне.
‒ Текучая, ‒ наконец произнесла я.
‒ Что еще ты зовешь?
‒ Камень. Немного.
‒ Каким именем?
Я снова задумалась.
‒ Дробящий. Ты зовешь огонь, Рин?
‒ Да. Откуда ты знаешь про огонь?
‒ Я слышала о тебе, сегодня утром.
В темноте прозвучал короткий выдох носом, это была усмешка.
‒ Как же, конечно. Не успели меня бросить в камеру, как вся деревня уже треплется о произошедшем во всех подробностях. Им же больше нечем заняться.
Я не видела, но услышала, что он плюнул в темноту. Это было не очень приятно, учитывая, что я тоже сидела в повозке.
‒ Ты зовешь только огонь?
‒ Да, только его. ‒ Рин сделал паузу, затем тихо произнес: ‒ Пламенеющий.
В темноте на его ладони появился крохотный огонек, осветивший его лицо и часть одежды. Только я хотела сказать, что при солдатах использовать зов опасно, как тут же осеклась. Вся щека Рина распухла, под глазом налился громадный синяк, уголок рта был разбит. Его одежда порвалась и сильно испачкалась. Я поняла, что он дрался и пытался сбежать. Об этом говорили длинные грязные царапины на его руке, какие бывают, если тащить человека по земле. Возможно, нечто подобное было бы и со мной, вздумай я сопротивляться солдатам.
Рин сжал кулак, и огонек погас. Юноша снова исчез в смоляной черноте повозки. Снаружи послышались голоса, цокот сбруи, раздались щелчки кнута, и повозка тронулась. Она качалась на ухабистой дороге и кренилась во время поворотов. Похоже, что стража ожидала меня, и теперь ничто не мешало им двинуться в дорогу.
Я смотрела через прутья на деревню, которая с каждой минутой удалялась. Мне хотелось запечатлеть этот момент в своей памяти. Спустя время разделенный узкими прямоугольниками летний пейзаж деревни начал постепенно превращаться в лесистую степь. Как только я перестала узнавать местность в ночной темноте, мне стало немного легче.
Больше с Рином мы не разговаривали и всю ночь ехали молча. Я то проваливалась в сон, то просыпалась и смотрела на черные деревья. После сна в неудобной позе все мое тело затекло и болело. Я проснулась от того, что повозка остановилась. Едва я села, сбрасывая с себя тяжесть плохого сна, как пришла стража. Дверь открылась, и на дно повозки упал небольшой мешок.
‒ Обращаются как с собаками, ‒ сухо произнес Рин, когда стражники ушли. Теперь яркий утренний свет пробивался в повозку, поэтому я хорошо видела парня. Его лицо выглядело под стать его голосу и манере говорить. Он смотрел мрачно, исподлобья, будто привык драться за все.
Рин подтянул к себе мешок ногой и открыл его, замер на время, затем покосился на мою сумку.
‒ Здесь хлеб и овощи. Немного, ‒ сказал он натянуто. В повозке воцарилась тишина.
‒ Ешь сам, если хочешь. У меня с собой кое‑что из дома.
‒ Повезло, ‒ буркнул Рин. В моем сознании прозвучала мысль о том, что, если бы он не дрался с солдатами, ему бы тоже повезло так же, как мне, но я не сказала об этом. Рин излучал заостренную враждебность. В разговоре со мной он явно сдерживал ее, пропуская через возможный для себя фильтр, но я понятия не имела, что он за человек и чего от него можно ждать, а мне предстояло ехать с ним три дня. Так что я выбрала тактику осторожности.
Рин ничего не ответил на мои слова и принялся за еду. Воду солдаты нам не давали, и я с благодарностью вспомнила Эвона и его совет о том, что нужно взять с собой воды на три дня. Так что я попила из бутылки совсем немного и поела хлеба с сушеными мясом и фруктами.
К утру следующего дня мы прибыли в город и остановились на окраине. Стражников здесь оказалось гораздо больше, а повозок ‒ несколько. Похоже, что это была точка, в которую привозили всех найденных зовущих, объединяли группами и отправляли дальше.
Мои предположения подтвердились очень скоро, когда нас с Рином буквально вытолкали наружу и отвели в другую повозку, гораздо более просторную. В ней находилось восемь человек, с нами ‒ десять. Все были в оковах. Повозка оказалась с открытым верхом: крыша представляла собой сплошные решетки. С трудом залезая внутрь, я подумала о том, что никогда еще не чувствовала себя то ли преступником, то ли животным. Крыша делала повозку светлой, но оставалось надеяться на сухую погоду, иначе мы все будем мокнуть под дождем.
Едва мы с Рином вошли, почти все присутствующие напряглись. Я видела, как изучают нас чужие глаза, с каким выражением смотрят на Рина, его одежду и разбитое лицо.
Я села недалеко от входа, рядом с девушкой, которая дремала, согнув ногу в колене. От меня тут же отсели в сторону люди, находившиеся с другой стороны. Я укрепила выдержку, подумав о том, что готовилась к предубеждению, но не думала, что оно окажется таким сильным.
Все зовущие были молоды, примерно моего возраста, разве что одна девушка казалась совсем ребенком. Миниатюрная и хрупкая, она сидела, обхватив руками колени, прижатые к груди. Девушка выглядела напуганной и беспомощной. Способности зовущих просыпаются обычно не раньше восемнадцати лет. Империя тщательно разыскивает всех, кто обладает ими, а значит, она находит и тех, кто едва получил свои силы. От Рина тоже отсели, как от чумного. Он бросил на них испепеляюще злой взгляд.
Я прислонилась к стене повозки, запрокинув голову, и закрыла глаза. Сквозь веки меня слепило солнце, оно то появлялось, то сменялось пятнами теней от крон. Снова застучали лошадиные копыта и заскрипели колеса. Я вдыхала пыльный воздух дороги и слушала свое дыхание. Прерывистый ночной сон лишил меня сил, и я стала плавно погружаться в дрему, вспоминая о доме. Перед глазами снова появился сад, ребристые спелые бока апельсинов, покрытые крохотными шариками эфирного масла, выступившего от жаркой погоды, а в листве трещали цикады.
‒ Почему все отсели от тебя?
Твердый женский голос вернул меня обратно в повозку. Я моргнула несколько раз и перевела взгляд, но девушка рядом со мной сидела так же, как и прежде ‒ ее веки оставались закрытыми. Я поняла, что она не дремала с самого начала, просто не открывала глаз. Как она поняла, что все, кроме нее, отодвинулись от меня? Возможно, по звуку.
‒ Они отсели, потому что я рух.
‒ И что? Это делает всех вас заразными?
‒ Нет. Но многие думают именно так.
‒ Почему?
Я согнула обе ноги в коленях, устроив на них выпрямленные руки с оковами, и задумчиво смотрела на пол.
‒ Северные рух заболели черной язвой. Никто не знает, откуда она взялась, но оказалась очень заразной болезнью. Многие умерли. Многие остались покалеченными. Их деревни закрыли и опечатали, пока болезнь не улеглась. Но люди успели заразить окрестные села, и несколько из них сожгли дотла. У нас на юге заразы нет, и не было никогда.
‒ Что стало с теми рух? ‒ равнодушно спросила девушка. Я долго молчала, глядя на то, как соринки на полу прыгают от дорожной тряски.
‒ Они лишились почти всего: домов, изделий, инструментов, целые кварталы были сожжены. Больше никто не покупал у них ничего, потому что все стали их бояться.
‒ И они озверели, ‒ голос девушки звучал почти безразлично. Или такова была ее манера говорить.
‒ Да, можно сказать и так. Они стали бандитами, ворами и теми, кто просит милостыню.
‒ Попрошайками.
Я промолчала. Мне было тяжело об этом говорить. Северные рух или южные ‒ все мы ремесленники.
‒ Значит вам, южным, достается по праву подобия?
Я улыбнулась, повернув голову к попутчице. Она выразилась очень точно.
‒ Да, все верно. Я Кейра.
‒ Айна.
Она так и сидела, откинувшись головой к стене, с закрытыми глазами. Айна была одета в серую тунику, отороченную синими полосами, и обтягивающие штаны таких же цветов. На ногах у нее были крепкие поношенные ботинки, сильно сбитые на носках. По синему цвету оторочек тянулись ломаные орнаменты. Одежда северян. Но что девушка делает здесь, почти на самом юге?
‒ Теперь все ясно, Кейра из рух. Но знаешь что? Когда я спросила, почему все отсели от тебя, ты должна была ответить так: потому что они ‒ ослы.
Я усмехнулась, и это выражение застыло на моем лице ‒ Айна разомкнула веки и наконец посмотрела на меня. Ее глаза оказались затянуты мутной молочной пленкой, за которой едва виднелась радужная оболочка.
‒ Немного зловеще, правда? ‒ спокойно спросила она. Я одернула себя и ответила:
‒ Прости.
‒ За что? За то, что я слепая? ‒ девушка наконец улыбнулась: уголок ее губ потянулся на одну сторону.
‒ За мою реакцию.
Я тут же поняла, что Айна не могла видеть выражение моего лица. Она могла услышать только тишину.
‒ Это нормальная реакция нормального человека, ‒ произнесла девушка, глядя вперед. ‒ Я даже представляю твое выражение, полное замешательства. Странно было бы, отреагируй ты спокойно. Это значило бы, что либо ты слишком много повидала в жизни, либо тебе встречались сплошные слепцы.
Я молчала, тоже глядя вперед. Стук колес и птичий свист поглотил все остальные звуки и редкие перешептывания других зовущих. На меня и Рина до сих пор косились с опаской.
‒ Спрашивай, Кейра. Я так и слышу, как вопросы роятся в твоей голове.
Я улыбнулась, мельтешение зелени над нами перемежалось со слепящим солнцем, затапливающим повозку: мы ехали под деревьями. У меня действительно накопилось много вопросов.
‒ Ты с севера?
‒ Да. Я из торговцев. Мой отец приехал за товарами на юг, и я увязалась с ним. Дома было слишком скучно, ‒ Айна повела плечами. ‒ Во всяком случае, теперь скучно мне точно не будет, ‒ в ее голосе звучал каменный холод.
Я думала над ее словами, и на некоторое время между нами установилась тишина.
‒ Что еще? Я задала тебе много вопросов, Кейра. Отплати мне тем же. В этой повозке я уже несколько дней, и у меня порой складывалось ощущение, что я еду с мертвецами.
‒ Могу я спросить тебя о глазах?
‒ Если ты о слепоте ‒ то это от болезни. Я еще помню, как выглядит мир. Хотя и смутно.
‒ Как давно?
‒ Восемь лет.
Я долго молчала, глядя на нее.
