Я погасила свет масляной лампы и направилась к окну. Легкий прохладный ветерок лениво качал штору. Я уперлась руками в крашеное дерево, закрыла глаза и вдохнула полной грудью.
Сквозь аромат цветения отчетливо пробивался запах гари. Распахнув глаза, я высунулась из окна и начала озираться: со стороны амбара поднималось красное зарево. Я остолбенела, глядя на это, а затем услышала крик внизу и топот бегущих по лестнице ног.
Я кинулась в сторону двери, но через мгновение мама распахнула ее сама. Она тяжело дышала, в ее взгляде застыл ужас.
‒ Кейра! Амбар горит! Близнецы куда‑то пропали, в доме их нет! Эвона тоже нет, два часа назад он ушел к друзьям!
Я бросилась вниз, у выхода не смогла быстро найти обувь и босыми ногами побежала через апельсиновый сад. Черные пятна деревьев мелькали с обеих сторон, ветви били по лицу и рукам. Я споткнулась о корзину и упала, вскочила и снова побежала вперед.
Над деревьями поднимался клуб дыма. Я услышала обрывистые знакомые голоса ‒ Эвон бежал позади, через сад, со стороны улицы, а Шивон, наоборот, был где‑то впереди. Миновав последний ряд деревьев, я выбежала к амбару. Он горел изнутри, громадные языки пламени лизали старое дерево, испускающее черно‑серый дым в темный воздух. И Шивон, и я застыли, как две статуи, через секунду я крикнула ему, чтобы он хватал ведро и начал тушить. Его фигура чернела на фоне огня, я судорожно искала еще одно ведро, но его не было. В моей голове уже трижды вспыхивало желание позвать воду, но я понимала, что с Эвоном сюда бегут и другие люди. Дым заполнял мои легкие, прикрываясь согнутой рукой, я кашляла, разыскивая хоть какую‑нибудь емкость.
‒ Кейра!
Через мгновение к амбару выбежали мама, Эвон и двое его друзей. С немым потрясением брат смотрел на амбар, и алое марево дрожало в его широко распахнутых глазах. В его руках было ведро, и он тут же бросился тушить пожар. В следующий момент из амбара раздался отчаянный детский вопль и плач. Все снова застыли. Мать закричала, прикрыв рот ладонями. Этот звук зловеще затих, сдавленный ее руками.
Эвон бросил ведро и едва не ринулся ко входу, объятому пламенем, но я успела его перехватить и оттолкнула так сильно, что он едва не упал. Протянув руку к огромной бочке, зеркальная поверхность которой отражала огонь и небо, я обратилась к воде и направила в этот зов все свои силы. Это был даже не зов, а мольба, крик о помощи.
Извивающийся поток взмыл в небо и полетел в алое пламя, будто водяной змей вырвался из бочки и бросился в огонь. Змей яростно шипел, растекаясь по крыше, по стенам и полу. Все потонуло в смоге. Мои глаза слезились, я ничего не видела. Люди кашляли, то появляясь, то исчезая среди клубов дыма, а затем все стихло. Огонь погас.
Шивон, Эвон и я побежали в амбар, едва смогли двигаться в дымовой завесе. Я старалась наступать так, чтобы не обжечь голые ноги, но земля подо мной была теплой ‒ вода остудила ее. Воздух заполнился гарью так, что мне раздирало нос и горло.
В амбаре никого не было. Ни близнецов, ни ящиков с маслами. Деревянные части пресса сгорели, и он развалился. Братья тяжело дышали, потрясение и замешательство отражалось на их лицах. И тогда я все поняла.
Детский плач снова раздался совсем рядом, уже из‑за амбара. Кто‑то обходил старую постройку, и множество голосов раздавались за стенами то тут, то там.
Братья вышли первыми, я стояла за ними. Из‑за стены амбара показались не меньше десяти рух. Мужчина с бородой был мне знаком, этот человек жил на соседней улице. Он держал близнецов, они кричали и вырывались. Наконец он отпустил их, и они побежали к матери, спотыкаясь по дороге. Вперед выбежала девушка с волосами, заплетенными в длинную косу. Я знала ее имя ‒ Мирта. Она тоже жила на соседней улице.
‒ Я же вам говорила! Я говорила! Зовущая среди рух! Теперь вы все видели это!
Ее светлое платье испачкалось, коса растрепалась, из нее торчало несколько апельсиновых листьев. Я догадалась, что девушка пряталась и тайком с другими рух выносила вещи из амбара. Хотя бы это они сделали по совести.
Рядом с ней стояли еще несколько человек. Тот мужчина, что выводил близнецов, похоже, был отцом Мирты.
Мама указала в них пальцем.
‒ Вы все подстроили! Ах вы, мерзкие шакалы! Боги все видят, они проклянут вас! Подлые твари! Как вы посмели трогать моих детей и жечь мой дом?
‒ Это вы отвечайте, как посмели прятать зовущую среди нас? ‒ голос Мирты, переходя на крик, стал высоким. ‒ Вы должны были доложить о ней, это ваш долг!
‒ Закрой рот, визгливая дрянь, пока я не заткнула его твоей же косой! Это ‒ моя дочь, и она одна из рух!
Мужчина с бородой сделал шаг вперед.
‒ Не смей так говорить с моей дочерью! Я не верил ей, я не хотел всего этого, но видят боги, она оказалась права!
Мать сделала два шага и плюнула на землю.
‒ Вы ‒ не рух, вы ‒ жалкие предатели! Наш народ всегда был един и сплочен, как клинок, выточенный мастером‑ремесленником! А сейчас это лишь кучка стервятников!
‒ Рух не приемлют зовущих в своих рядах! И ты это знаешь, ты должна была отдать ее империи, это твой долг! Если ты не можешь его выполнить, это сделают те, кто может!
‒ Не прикрывайся долгом, лицемер! Мы оба знаем, зачем ты это сделал!
Она оглядела всех, кто стоял рядом с ним и Миртой.
‒ Такое могло случиться с любым из ваших детей, с любым! Скажите мне, каждый из вас, глядя мне в глаза, что он взял и отдал бы своего ребенка солдатам!
Мои руки дрожали, но я велела себе собраться и схватила Эвона за локоть. Он обернулся. Я приподнялась на носках и нагнула к себе его голову, надавливая на затылок, чтобы притянуть к себе.
‒ Кейра, беги!
‒ Нет, поздно. Солдаты уже идут. Слышишь? Они окружили сад.
На фоне ругалась мать и раздавались другие выкрики.
‒ Эвон, слушай меня, слушай. Выполни мою просьбу. Я прошу тебя. Обещай, что выполнишь.
‒ Ты тоже мне обещала, ‒ его голос был бесцветным. Это ударило меня в самое сердце.
‒ Ты все видел сам. Скажи мне, что на моем месте ты не поступил бы так же, думая, что внутри твои братья, и видя, что еще один твой брат бросается в огонь.
Его сердце колотилось как сумасшедшее под моей ладонью, он озирался, разыскивая в темноте солдат. Амуниция уже начала поблескивать среди деревьев, попадая в лунный свет. Я снова притянула Эвона к себе и, поднявшись на носочки еще выше, прошептала ему на ухо свою просьбу. Он отстранился и посмотрел на меня дикими глазами. Его лицо побледнело, как маска, вылепленная из гипса.
‒ Нет, ‒ отрывисто ответил он.
‒ Сделай это для своей семьи! ‒ почти зарычала я. ‒ Это единственное, о чем я прошу тебя! Не твое желание, Эвон, но мое! Обещай!
Он стоял недвижно. Его глаза были пустыми и рассеянными. Брат кивнул.
Когда солдаты вышли из‑за темнеющих деревьев, все рух притихли. Темно‑красные цвета их одежд напоминали запекшуюся кровь, разбавленную вставками серебристого металла. Неминуемая опасность, которую они излучали, подействовала на всех.
Один из них спросил:
‒ Кто из вас зовущий?
Я вышла из‑за спин братьев и остановилась в нескольких шагах от солдат.
‒ Я, Кейра Шивада, публично признаю свой дар зовущей и готова сдаться добровольно. Именем правителя Кристальной империи прошу исполнения закона о вознаграждении.
‒ Я, Эвон Шивада, объявляю о сдаче зовущей, ‒ голос брата звучал будто издали, и казалось, ему не принадлежал. Мать смотрела на нас, бледная как луна. Она отрицательно качала головой, ее лицо ничего не выражало, а по щекам бежали слезы.
‒ Нет! ‒ закричала Мирта. ‒ Это мы ее раскрыли! Деньги должны достаться нашей семье!
Девушка застыла, указывая в нас с Эвоном. И тишина, повисшая в воздухе, словно указала на Мирту пальцем в ответ. Ее глаза забегали, она искала поддержки у своих.
Я оглядела всех рух, повернувшись к ним. Мой голос звучал спокойно и твердо, но сердце обливалось кровью.
‒ Вы сожгли амбар моей семьи, уничтожили большую часть запасов, которые должны были кормить всех нас. Сгорел пресс, которым мы давим масло. Без него моя семья будет голодать. Огонь мог охватить сад и наш дом, а за ним и другие дома. Вы использовали детей как приманку. Загляните себе в душу и спросите себя, что случилось с вами? Что случилось с рух? Спросите себя, вы ‒ люди или животные? Я понимаю, что вы в отчаянии! Но давайте вспомним, кто мы, давайте сплотимся, чтобы выжить! Чтобы сохранить наследие ремесленников, а не превратиться в дикарей, как это случилось с северными рух! Я хочу, чтобы деньги, выплаченные за меня, были отданы моей семье, пошли на восстановление того, что вы разрушили. Я требую этого. Потому что это ‒ справедливо. Глядя мне в глаза, скажите, что это не так. И тогда потребуйте выплату себе, перед лицом богов.
Все молчали, имперские солдаты не вмешивались. Они выполняли указания. Если будет спор ‒ дело передадут в судебный дом.
Мирта молчала. Затем ей на плечо легла жилистая рука. За девушкой стоял старик. Обернувшись на него, Мирта застыла. Рух свято почитали стариков.
‒ Мы уходим, ‒ сказал он дребезжащим голосом. ‒ Мы ‒ ремесленники. И мы правда забыли об этом. Клянусь могилой жены, не бывать в моем доме денег, заработанных таким способом.
Все остальные рух переминались с ноги на ногу, выглядели смущенными и подавленными.
Имперский солдат потянул Эвону мешок денег. Тот не сразу поднял руку, а когда сделал это, смотрел сквозь мешок, он двигался словно во сне. Остальные солдаты подошли ко мне, я протянула руки. На запястья, поверх татуировок, легли железные наручи с выбитым на них кристаллом ‒ символом империи.
Оковы защелкнулись.
Глава 2
Если зовущий сдается имперским солдатам спокойно, без сопротивления, и говорит слова, которые произнесла я, ему дают час на сбор вещей. Если же он сопротивляется, к нему применяют силу и сразу увозят.
Солдаты окружили наш дом, взяв его в кольцо, и дали мне время, обещанное законом. Я оставалась в наручах, что не мешало мне передвигаться, но затрудняло выполнение многих других действий.
Странное спокойствие обрушилось на меня. Несмотря на душевную боль и отрешенность, я была собрана и думала о том, что лучше всего взять в дорогу из тех немногих вещей, что влезли бы в небольшую сумку, которую дозволялось брать с собой. Я спросила себя, почему не мечусь, не рассыпаюсь на части, почему методично собираю вещи, складываю в кожаный чехол все до одного резцы, фигурки и маленькие кусочки камня и кости? И я поняла ответ. Он состоял из трех частей.
Моя семья не будет нуждаться в ближайшее время, мне удалось позаботиться об этом. Я беру с собой свои резцы и материал, и куда бы ни забросила меня жизнь, я не усохну, как лист, оторванный от ветки, потому что знаю, кто я. Мое сердце знает. Я ‒ рух, я ‒ резчик. И последнее открытие, которое я совершила для себя, меня же и обескуражило. Оказывается, я не раз представляла себе, занимаясь работой по дому, что произойдет, если меня однажды обнаружат солдаты. Просто я не обращала на это внимания, как и на другие потоки мыслей. Мой разум уже тогда не раз находил ответы: я невольно придумывала, что могла бы взять с собой, и сейчас это просто всплыло у меня в голове, как набор уже готовых решений. Разум человека удивителен.
На то, чтобы приспособиться использовать руки, скованные воедино, ушло время, хотя его итак не хватало. Мама была в отчаянии: она то плакала, то металась, то садилась за стол, подпирая лицо, и смотрела в никуда, то пыталась собирать мои вещи, то разбрасывала их, говоря, что никуда меня не отпустит, пусть лучше имперские солдаты убьют ее, ей без того уже проткнули сердце, так пусть сделают это физически.
В моей комнате мы были не одни. Эвон стоял у окна к нам спиной и смотрел в сад, но он отсутствовал духом. Будто у окна застыл не мой брат, а его призрак. С момента, как мы вошли в дом, он не произнес ни слова. Деньги лежали на полу посреди комнаты ‒ кучка монет в бордовом мешочке, к которой никто не желал прикасаться, будто она была тронута заразой.
Я перебросила через мамину голову руки с оковами и обняла ее. От этого жеста она горько заплакала и сжалась.
‒ О боги, какая боль! Я не переживу этого!
‒ Мама, послушай. Послушай меня, ‒ мягко и настойчиво говорила я. Она старалась успокоиться, но то и дело всхлипывала, пытаясь прекратить рыдания.
‒ Не нужно хоронить меня раньше времени. Я пока не отправляюсь умирать. Я слышала, что сейчас далеко не всех зовущих высылают к границе на войну.
Мама застыла.
‒ Нет?
‒ До меня доходили слухи, что сейчас происходит нечто странное с Долиной теней, и всех зовущих сначала отправляют туда. Там же находится и место, где их проверяют и распределяют. Если они окажутся способными ‒ их не отправят к границам, а оставят там.
‒ Это правда? ‒ спросила она со слабым проблеском надежды.
Я отстранилась от нее и задумчиво ответила:
‒ Не знаю. Это слухи. Но с чего бы им взяться из ниоткуда?
Мама повернулась к окну.
‒ Эвон, ты слышал что‑то об этом? ‒ спросила мама, вытирая лицо ладонью. Ее глаза распухли от слез.
‒ Да.
Его голос звучал ужасно. Он был… никаким. Пустым, как оболочка.
‒ И что, Эвон? Что ты слышал об этом?
‒ То, что сказала Кейра. Больше ничего.
‒ О боги, это хотя бы дает мне надежду! ‒ мама положила ладонь себе на лоб, как делают, когда проверяют жар.
‒ По‑твоему, Кейра, Долина теней лучше войны? ‒ тем же пустым голосом произнес брат. ‒ Там зовущие умирают не реже, чем у границ.
‒ Отчего? ‒ спросила я невольно.
‒ Не знаю.
Мы с мамой застыли, глядя на него.
‒ Эвон, не надо. Я пытаюсь найти в произошедшем хотя бы что‑то хорошее.
Он повернулся так медленно, что это выглядело почти зловеще. Его лицо все еще было маской.
‒ В том, что произошло, нет ничего хорошего. Ничего. Один пепел и угли.
Я повернулась к маме и шепнула ей:
‒ Дай мне с ним поговорить.
Мама посмотрела на меня, затем на Эвона, кивнула и вышла, прикрыв дверь. Я подошла к брату. Несмотря на то, что он был почти на два года младше меня, ростом Эвон был значительно выше. Я положила ладони ему на грудь и прижалась макушкой к его лицу.
‒ Я люблю тебя и знаю, тебе больно. Прости, что заставила тебя сделать это. Переступить через себя. Но прошу тебя, помни, что ты сделал это не для себя, а для меня и для семьи. Мне важно знать, что ты понимаешь. Это придаст мне сил. Еще я должна знать, что когда уйду, ты не похоронишь меня в этот момент, а будешь верить в меня. В то, что я справлюсь. Как я верю в тебя.
В этот момент я почувствовала, что он начал вздрагивать. Я подняла голову и увидела, что Эвон плакал. Он крепко зажмурил глаза, по его щекам лились слезы. Его тело содрогалось редкими толчкообразными движениями, как будто не знало, что такое ‒ плакать, и не понимало, как это делать.
Он обнял меня и прижал к себе так крепко, что мне стало почти больно. От него пахло гарью, потом и апельсинами. Я чувствовала, что этот момент и его запах врезаются в мою память, как мой инструмент врезается в кость, оставляя на ней борозду, которую уже ничем не сошлифуешь и не исправишь.
‒ Боги, Кейра. Я пошел бы вместо тебя, но у меня нет никаких особенных сил, которые нужны империи.
‒ У тебя столько сил, сколько не найдется у всех нас вместе взятых. Ты ‒ столп семьи. Прошу, давай простимся светло. Я не хочу уходить вот так.
Он слегка ослабил хватку, так как понял, что стиснул меня слишком сильно. Я не могла обнять его в ответ: мои руки находились внизу, вытянутые вдоль тела. Так мы с братом и стояли, прижавшись друг к другу.
‒ Я не хочу брать эти деньги. Я хочу расплавить их в доменной печи, ‒ низким голосом произнес Эвон.
‒ Это мои деньги, ясно? Я заработала их, и ты это видел. Так что слушай, ‒ в моем тоне появились деловые ноты. ‒ Я хочу, чтобы ты починил амбар, отремонтировал ульи. Починил пресс и купил, наконец, водокачку. Денег как раз должно хватить на все это. Я буду писать тебе письма. Часто. Если через месяц узнаю, что ты до сих пор поливаешь ведром, я сбегу от солдат, приеду и учиню тебе расправу. Я говорю со всей возможной серьезностью.
Эвон молчал. Затем выдохнул и отстранился. Он улыбался, хотя его лицо было заплаканным. Брат взял мои руки и поцеловал их, после чего коснулся губами моего лба и ответил:
‒ Хорошо. Я все сделаю.
