Вот я и вспомнила вторую причину своего отказа —тотальную невоспитанность жениха и всей его семьи.
—Похитили, значит, —на моем лице появилась совсем уж неестественная улыбка. —Позвольте, но зачем?
Лицо у Дира было простоватое, широкое, а глазки маленькие, с белесыми редкими ресницами. Так вот, на этом самом лице сейчас была написана тяжелая работа мысли.
—Жениться, Мина.
—Адамина, —поправила я, но Дир голосу разума не внял.
—Мне больше нравится Мина.
Я мигом посерьезнела, пряча улыбку. Собачьим именем Мина меня даже Северин не называл, а уж он знал толк в том, как довести сестру.
—Зато мне не нравится.
—Привыкнешь.
Я даже спорить не стала —было бы с кем. Выдохнула, унимая гнев, и твердо произнесла:
—Вот уж нет. Верните меня домой, я не собираюсь выходить за вас замуж.
В моем понимании, на этом моменте наше общение с Диром должно было закончиться, но о глупость этого человека разбивались все мои убеждения.
—Мама сказала, что все невесты замуж сначала не хотят. А вот посидишь пару дней в холодной комнате без еды и воды, и мигом на свадьбу согласишься.
Такое заявление меня, мягко сказать, ошарашило. Без еды и воды, да еще и в холоде я, пожалуй, и через день соглашусь —трупы в принципе на отказ не способны. Но меня поразил цинизм этой семьи. Родители меня искать не станут: по обычаям, если девушка дает твердый отказ, то ее обязаны тут же вернуть назад, а уж если она осталась у жениха, то других выводов, кроме как «согласилась остаться», быть не может.
Спорить я не стала —поняла, что разговариваю сейчас не с вожаком этой мерзкой стаи, а значит, терять силы не стоит.
—Могу я поговорить с будущей свекровью?
—Это можно, —прогудел Дир.
Но не успела я даже шагнуть к двери, он добавил:
—Я спрошу у нее, когда она захочет тебя увидеть.
Вот такой диалог состоялся у меня с «женихом». Пока он общался с матерью, я успела обследовать бедную купальню, примыкавшую к спальне, которую я изо всех сил не желала называть «своей», понаблюдала за жизнью куриц в маленькое зарешеченное окошко (оно выходило прямиком в курятник), замерзла до стучащих зубов и проголодалась.
Дир самостоятельно пришел за мной и повел к матери. За неимением одежды я завернулась в одеяло, но, благо, идти пришлось недолго: дом у моего жениха оказался очень и очень бедным. Пока я шла по узкому коридору, единственным украшением которого был герб, то сделала закономерный вывод: спальня, которую мне выделили, не была местом для пыток. В обычное время через стенку с курицами точно кто-то проживал.
Миссис Ханс —мама Дира — ожидала меня в гостиной. Мы с ней виделись накануне, и я обратила внимание на то, что жилистая собранная женщина мало общего имеет с пухлым вялым сыном. Одета она была просто, но опрятно: шерстяное платье без украшений, с узкими рукавами и квадратным вырезом, а сверху —немодная сейчас бархатная пелерина. Невозможно было не обратить внимания на острый злой взгляд женщины —он явно не предвещал для меня ничего хорошего.
Миссис Ханс пила чай, но чашка была всего одна. На столике перед ней стоял лишь чайничек и корзина с вязанием. Вот так быстро меня настроили на то, что к столу не пригласят.
—Верните меня домой, —без обиняков начала я. —Вы не имеете права…
—Ты права, не имею, —перебила меня женщина. —Я еще много чего не имею, кроме прав: хорошего титула и денег, чтобы выгодно женить сына. Так что хочешь ты того или нет, но тебе придется выйти замуж за Дира.
—Что за чушь?! —не выдержала я. —Вы же сама женщина, должны понимать, что я не покорюсь! Вы желаете сыну жизни с той, кто его ненавидит?
Миссис Ханс смотрела на меня поверх чашки, и в глазах ее легко читалось.
—Вас тоже похитили? —ахнула я.
—Как видишь, покорилась. Так что и ты покоришься. Ночь на территории моего дома, и никто не поверит, что ты не давала своего согласия.
Я взглянула на миссис Ханс уже другими глазами. Несмотря на возраст, выглядит хорошо: спина подчеркнуто ровная, черты лица правильные, но обезображенные уродливыми гримасами зависти и ненависти. Совсем ее облик не вяжется с той частью дома, которую я успела разглядеть. Обедневшие дворяне всегда пытались повысить свой статус за счет удачной женитьбы, но у семейства Ханс просто какая-то традиция создания несчастных людей. Отец даст за меня приданое, не спорю, но ведь Дир, откровенно глупый, не сможет верно распорядиться деньгами.
—Вы мстите, что так вышло с вами? Но я же ни в чем не виновата! Не я вас похищала, не я испортила вам жизнь!
Миссис Ханс недовольно поджала губы и раздраженно поставила чашку на стол. От этого движения ее накидка приоткрылась, и в вырезе я заметила артефакт. Медный, в форме подковы, висящий на ниточке, но это совершенно точно был артефакт пути. Наверняка в их семье это единственная ценность, раз уж миссис Ханс носит ее на себе.
—Ты хотела поговорить со мной. Собираешься тратить время на пустые возмущения?
Я аж задохнулась от этого самого невысказанного возмущения. Наклонилась, придерживая у груди одеяло, чтобы не упало, и прошипела в самое лицо миссис Ханс:
—Вы правы —не стоит терять время. Ведь я не покорюсь.
Дир отвел меня в комнату. И уже оставшись одна, я достала руку, спрятанную под одеялом. Из корзины с вязанием мне удалось стянуть крючок.
Не знаю, как я продержалась до ночи —пить хотелось так, что впору было облизывать запотевшие окна, но, наверное, меня поддерживало стойкое ощущение нереальности происходящего. Меня, девушку, привыкшую к любви и поддержке, к мягкой теплой кровати и вкусной выпечке, закрыли в помещении, больше похожем на сарай, чем на приличный дом, да еще и вынуждают согласиться на брак. Умру, но не соглашусь.
Когда в мое окошко перестал проникать свет, а курицы прекратили кудахтать (эти звуки выматывали меня практически так же, как отсутствие еды и воды), в комнату вошел Дир. В руках он держал стакан воды, при взгляде на который я едва не зарычала.
—Одумалась, Мина? —Дир садистски покачал стакан, проливая несколько капель на пол. —Утром зову священника, или ты еще хочешь поразмышлять?
Я презрительно фыркнула, и тут же опомнилась. Священник! Постороннее лицо, которому я могу доверить свою беду! Да и не будет служитель десяти богов заключать брак, если невеста против.
—Одумалась, —едва выдавила из себя проклятое слово. —Дай воды.
Дир поставил стакан на камин и сделал приглашающий жест. Не в силах сдержаться, я практически бросилась к воде, несмотря на то что Дир стоял рядом. Сделала пару глотков и вдруг заметила в глазах навязанного жениха явное торжество. Отняла стакан и с подозрением уставилась на Дира.
—Ты слишком доволен! Что-то подсыпал?
На самом деле я не думала, что попаду в точку. Спросила, только чтобы перевести дух.
—Все для твоей пользы, —Дир улыбнулся щербатым ртом. —Все для хорошего сна.
Я похолодела от ужаса —мои планы сбежать таяли на глазах.
—Да как ты посмел!
Несмотря на то что вода сейчас, даже с добавлением зелья, была слишком ценным продуктом, я выплеснула оставшуюся жидкость Диру в лицо. Он зашипел и принялся отряхиваться.
—Дура! Что ты творишь?!
Я взмахнула стаканом, и неповоротливый женишок неуклюже отпрыгнул в сторону. Уже чувствовались подступающая дурнота и головокружение, но падать перед Диром не хотелось. Мало ли что этот человек с моим бездыханным телом сотворить захочет.
Ударила стакан о каменный камин, и он брызнул во все стороны осколками. Поморщилась от боли, пронзившей руку, но, не обращая внимания на заструившуюся кровь, продемонстрировала Диру толстое дно стакана с острыми краями.
—Пошел вон! А не то… не то зарежу!
—Дурная совсем! —женишок попятился к дверям.
И уже когда я оседала по камину на пол, услышала:
—А священник-то дядя мой. И не надейся улизнуть.
Проснулась от того, что нещадно болело горло, а ногу свело судорогой. Голова все еще кружилась, а движение изрезанной кистью причиняло боль, но странное дело —холода я уже не ощущала. Дыша сквозь зубы, я принялась растирать ногу, и лишь после того, как боль ушла, огляделась. В комнате было темно, через окно проникал лишь свет луны, а курицы еще не начали кудахтать. То ли зелье у Дира было плохого качества, то ли свою роль сыграл тот факт, что я выпила не все, но проснулась я глубокой ночью.
Не стоило терять время. Кряхтя и опираясь здоровой рукой о стену, я встала на ноги. Все оказалось не так плохо: меня не шатало, а головокружение даже придавало какую-то легкость.
Вооружившись крючком для вязания, я принялась открывать дверь. Мастером по взлому я никогда не была, и будь замок хоть чуть надежнее, ничего бы не получилось. Но мне повезло: крючком я просто отодвинула задвижку, и замок едва слышно щелкнул.
Совсем глупой для того, чтобы полагать, что смогу сбежать зимой в одной ночнушке, я не была, а потому искала не выход, а хозяйскую спальню. Сделать это было легко —по всему коридору разносился раскатистый крепкий храп. Так что я просто шла на звук.
Мой расчет оказался верным: комната, где меня держали, была спальней Дира. А сам женишок спал теперь в комнате мамочки. Я аккуратно заглянула в спальню: Дир спал прямо на полу, поперек двери, подложив под щеку свернутый тулуп. В темноте пятном белела кровать под балдахином, и я осторожно переступила через жениха и направилась вглубь спальни. Не особо таилась —храп Дира заглушал любые звуки. Даже разбей я что-то, вряд ли бы кто обратил внимание.
Миссис Ханс спала образцово-показательно: на спине, укрытая ровно до середины груди, руки вытянуты вдоль тела. Бледная, противная —труп, право слово. Была бы возможность, никогда бы ее не видела. Но на груди у миссис Ханс поблескивал серебром, отражая лунный свет, медный артефакт. Я протянула к женщине руку —мгновения растянулись на минуты, и тут миссис Ханс открыла глаза. Ужас в них был, как отблеск моего ужаса. Луч рассвета, проникший в окно, и мое прикосновение к артефакту слились в единое целое. Мысленная формула переноса давно была готова, и последнее, что я видела, переносясь домой, было некрасивое лицо миссис Ханс.
У невест, украденных валаари, не было возможности вернуться с вершин гор, но здесь, в Исамире, такая возможность имелась. Когда я предстала перед родителями — в ночнушке, крови, грязи и трясущаяся то ли от лихорадки, то ли от холода, — они были в ужасе. И речи не шло о том, чтобы вернуть меня жениху, но родители не стали обращаться в суд за восстановлением справедливости.
Семья Ханс воспользовалась этим, и по Исамиру разлетелись слухи о том, что я сама согласилась пойти с мужчиной, провела с ним ночь, а потом вернулась к родителям. И да, Дира это тоже не красило, но если мужчине могут простить даже мужскую несостоятельность, то женщине своеволие не прощается.
Теперь я испорчена. А вместе со мной и вся семья. И вот этого Северин мне никогда не простит.
Глава 3
Дверь трактира по-хорошему открываться не хотела, а потому Расмус ее выломал. Хозяин трактира недовольно вздохнул — из-за слишком сильного постояльца ему придется вставить уже пятую дверь за этот месяц, но и слова не сказал — неудобства хорошо оплачивались.
Расмус спустился с крыльца и, повинуясь его воле, снег поднялся, обвивая ноги, тело, руки — все для того, чтобы, коснувшись голой кожи, испариться, забирая с собой опьянение. Ульрих, следовавший за другом, оперся о перила и покачал головой:
— Ты впустую переводишь алкоголь.
Мокрый Расмус лишь фыркнул. В определенный момент пьянки переставало быть «хорошо». И мало того, что забвение, как к обычным людям, не приходило, так еще и тошнить начинало. Не дожидаясь этого мерзкого состояния, он наловчился сбрасывать большую часть опьянения, оставляя лишь легкость и эйфорию, и опять возвращался в трактир.
Он уже поднимался по лестнице, как Ульрих примиряюще произнес:
— Проблема сама себя не решит, Рас.
И так это было похоже на зубодробительно поучительные речи отца, что желание снова напиться стало еще сильнее.
— Ульрих, иди в… в… придумай сам куда.
— А то ты покажешься слишком грубым? — хмыкнул Ульрих.
За месяц, пока он искал друга, Рас не придумал ничего нового.
Расмус показал неприличный жест и скрылся в таверне, а развеселившийся Ульрих последовал за ним:
— Ничего себе! Видел бы это твой папочка — Верховный дак ледяных драконов, он бы поседел от ужаса.
Те из посетителей, кто не знал о происхождении Расмуса, вздрогнули и засобирались уходить.
— Никто и не заметит, — пробурчал мужчина.
Волосы дражайшего папули, как и волосы Расмуса, были цвета снега, так что седину невозможно было обнаружить и при огромном желании.
— Или прекращай читать мне нотации и присоединяйся, или уходи.
Он только сел за столик, а трактирщик уже подносил кружки со жгучей самогонкой. Да-да, именно кружки — алкоголь тарой меньшего размера Расмуса не брал.
Ульрих сел рядом, но нотации читать не перестал.
— Возвращаться же все равно придется.
Расмус раздраженно стукнул кулаком по столу, и трактирщик расстроенно подумал о том, что это будет уже десятый стол за месяц.
— Я знаю! Не напоминай.
— По-моему, ты преувеличиваешь проблему. Женитьба — это не конец света.
— Ты меня бесишь.
— Найди девушку, которая согласится тебе подыграть, а потом сбежит.
— Отец читает мысли.
— Точно! Но ты же его сын, неужели никак нельзя обойти этот момент? Ты же всю жизнь ему врешь. Придумай и сейчас.
— Стоять! — Расмус вдруг вскинул голову, расширенными глазами глядя на Ульриха. — Есть, есть идея.
— Жду, — Ульрих уселся поудобнее.
Он знал это возбужденное состояние друга, когда он судорожно обдумывает какую-то дельную мысль. Как правило, такие приводили только к проблемам, и Расмусу приходилось так же активно затем обдумывать способ их решения.
Уже через десять минут Расмус сбрасывал остатки опьянения с помощью снега. План нравился ему, и плевать, что Ульрих хмурился, отыскивая в нем все новые и новые несовершенства.
— Расмус, но если ты не найдешь подходящую девушку?
— Во всей Долине? Ты шутишь? Две руки, две ноги, посередине ды… голова. Все, уже подходящая.
— Ну, а если она не захочет сбегать с горы?
— Конечно, захочет, Ульрих. Девушки Долины боятся нас и ненавидят. Бедняжка порыдает пару дней, покажется отцу, отец прочитает в ее мыслях, насколько она хочет домой, а я сделаю вид, что очень влюблен и расстроен.
— А еще прочитает в ее мыслях, что ты был настроен очень и очень решительно, — хмыкнул Ульрих.
