— В последние годы она только сидела у окна и ждала мужа. Не помнила, что он умер. Каждый день спрашивала, когда он вернется домой.
Вирхо ничего не сказал.
— Однажды утром она поела каши и села ждать снадобья. Дочь нашла ее в кресле и сначала решила, что мать уснула. Но женщина больше не проснулась. Ушла тихо.
— Ты был рядом?
— Пришел почти сразу. Она обрадовалась мне. Последние годы ей хотелось лишь одного — снова увидеть мужа.
Ворон расправил крыло, скользнул клювом по перьям и продолжил:
— Он ждал ее в маленьком доме, таком же, как тот, в котором они прожили всю жизнь. Я привел женщину туда. И впервые увидел обоих по-настоящему счастливыми.
Вирхо улыбнулся.
— Иногда я навещал их. Мужчина уходил на вечноцветущие поля и приносил жене цветы. Она ждала его дома и готовила куриный суп — тот самый, который он любил при жизни.
— Они все еще там?
— Да. Ни один не хочет уходить в новое воплощение. Боятся родиться слишком далеко и больше не встретиться.
— Красивая история, — тихо произнес Вирхо. — Только к чему ты ее рассказал?
Ворон некоторое время смотрел вперед, на теряющуюся во тьме тропу.
— У живых всегда есть живые, — наконец ответил он. — У духов же может не быть никого.
Вирхо задумался, кто ждал бы его за чертой. Мать. Возможно, отец, которого он почти не помнил. Но все дорогие ему люди оставались здесь: Ома, Рут, жители поселения. Он не хотел покоя для себя. Зато хотел его для них.
— Знаю я, о чем ты думаешь, — проворчал ворон. — Они рано или поздно перейдут черту. А ты к тому времени можешь потерять такую возможность.
— Что случится с тобой, когда мы найдем мое тело? — Вирхо решил сменить тему.
— Рожусь заново.
— Снова вороном?
Птица посмотрела на него с таким удивлением, будто вопрос был крайне нелепым.
— А кем же еще? Век ворона не ограничен жизнью одного тела.
Вирхо всегда считал воронов мудрыми птицами и потому чаще всего выбирал именно их для связи. Теперь он начинал понимать почему.
Его попутчик мог помнить, как озера становились болотами, а деревни разрастались в города. Видел рождение и падение царств, появление новых кораблей и оружия. Возможно, знал мир еще во времена Первородного. На его памяти даже старик оставался ребенком.
— Сколько тебе лет?
— Этому телу было двенадцать. А сколько всего… перестал считать примерно после пятого воплощения.
— И каждый раз ты сразу возвращаешься?
— Вороны почти не задерживаются в Верхнем мире. Нам не нужно прощаться и некого ждать. Мы ничего не забываем.
— Но вороны создают пары.
— Разумеется.
— Одну на жизнь?
— На все жизни.
Вирхо с интересом взглянул на него.
— И у тебя есть пара?
— Недавно снова воплотилась.
Заметив ухмылку на лице Вирхо, ворон возмущенно расправил крылья.
— Тебя это удивляет?
— Удивляет, что кто-то согласен терпеть такого зануду несколько жизней подряд. Мне тебя уже в одной слишком много.
Ворон больно клюнул его в макушку. Вирхо рассмеялся.
За разговором они не заметили, как ночь отступила. Между стволами проступил серый рассвет, а вскоре над горизонтом показался край солнца. В первых лучах впереди возник темный силуэт поселения.
Белус
Белус неспешно шел между палатками, с удовлетворением осматривая новобранцев. Как на подбор — крепкие, высокие, широкоплечие. Вероятно, другим в Окпаре было не выжить.
Он плотнее запахнул плащ.
После дождя заметно похолодало, а тонкая кожа сапог давно промокла насквозь. Белус не впервые задавался вопросом, как люди вообще обосновались в этих землях. Говорили, дальше на северо-востоке стоит Аластриона, где даже летом редко показывается солнце, а зимой мороз убивает быстрее меча.
С этим городом придется повозиться.
Зато за ним начинались Безжизненные земли, отделенные от остальной Окпары диким лесом. Хотя Белус не сомневался: даже там наверняка нашлись безумцы, что решили выбрать эти земли для жизни.
Со всех сторон доносились голоса.
Большинство дипраморцев разбилось на небольшие группы у костров. Белус невольно замедлил шаг, вслушиваясь в родную речь — грубую, немного рычащую. После мягкого и тягучего окпарского она звучала почти как музыка.
С местными Белус говорил на общем языке, который кое-как понимали обе стороны. Окпарский же предпочитал не использовать, хотя знал его достаточно хорошо.
У одного из костров сидели новобранцы, недавно примкнувшие к войску, и несколько солдат, служивших Джодоку еще с первой волны наступления. Белус остановился неподалеку, будто разглядывая оружейную стойку.
— Кто бы что ни говорил о Повелителе, платит он исправно, — произнес коренастый мужчина. — Всю жизнь навоз в деревне месить или после войны перебраться в город? По-моему, выбор очевиден.
— Ты просто не был в первой волне, — отозвался сидевший напротив. — когда Повелитель сам вел войско и выжигал целые поселения.
— Сейчас все иначе, — вмешался третий. Он провел ладонью по волосам, убирая их со лба, но непослушные пряди тут же упали обратно. — Главный велел не трогать тех, кто складывает оружие. Хочешь жить — присягай. Не хочешь… — он усмехнулся, — отправляйся к Богине.
Белус едва заметно улыбнулся. Лишние смерти были бессмысленны. Как и сожженные поля, разрушенные дома, вырезанные поселения. Джодок хотел, чтобы перед ним склонялись из страха. Но чем он станет править, если после победы останутся лишь пепелища?
Белусу больше нравилось, когда люди шли за ним добровольно. И в этом он был лучше брата.
— Я в вашу Богиню не верю, — буркнул коренастый. — Мы всю жизнь Первородному молились. А теперь пришли чужаки и решили, что вера у нас неправильная.
— Говорят, Богиня являлась Повелителю лично, — пожал плечами второй. — А Первородного кто-нибудь видел? Хоть раз?
Коренастый нахмурился, но не нашелся с ответом.
— Не понимаю, чего вы спорите, — заговорил мужчина с падающими на глаза волосами. — Мне безразлично, кому Повелитель молится по ночам. Я просто предпочитаю сторону победителя.
Он протянул руки к огню.
— Окпара падет. Рано или поздно. И тогда в каждом городе поставят по статуе их Богини, а люди будут кланяться ей так, будто делали это всегда.
— Странно слышать такое от человека, чью деревню сожгли дипраморцы, — заметил коренастый и сделал глоток из бурдюка.
— Поначалу я тоже хотел им отомстить.
Мужчина на мгновение замолчал, глядя в огонь.
— Но, когда Повелитель закончит начатое, больше не будет войн. Один правитель, один народ, одна вера. Если бы области Окпары не грызлись друг с другом столько лет, эта война закончилась бы, едва начавшись. А теперь они будут спорить, заключать союзы, нарушать их и снова спорить. — Он пожал плечами. — Так что я останусь на стороне того, кто победит.
Белус пошел дальше. Он услышал достаточно.
Когда Джодок велел ему выучить окпарский, Белус счел это пустой тратой времени. Но на деле знание чужого языка оказалось весьма полезно. Местные спокойно обсуждали при нем страхи, сомнения и планы, уверенные, что чужеземец не поймет ни слова. Порой разговоры эти были очень любопытны.
В шатре царил привычный полумрак. Единственная масляная лампа едва разгоняла тени по углам. Белус снял мокрый плащ, бросил его на сундук и сел за стол.
Забавно, как дешево порой обходилась человеческая верность. Немного монет, обещание земли или места в городе — и человек уже готов направить меч против тех, кого еще вчера называл своими.
Впрочем, в Окпаре никогда не было настоящих «своих».
Мужчина, который говорил о том, что будет на стороне победителя — на него стоило обратить внимание. Тот служил не только ради жалования. Он уже убедил себя, что победа Дипрамора принесет мир. Люди, верящие в правоту завоевателя, были полезнее тех, кого приходилось удерживать золотом.
Белус перевел взгляд на сверток, лежавший на краю стола.
Если бы он мог владеть сознанием живых существ, как Видящий, все стало бы сильно проще. Можно было бы узнавать планы противника, считать людей в крепостях, подслушивать разговоры, не рискуя ни одним разведчиком.
Он развернул ткань. Воронья голова начала разлагаться. Перья слиплись от засохшей крови, один глаз помутнел и запал. Смотреть глазами мертвецов было неприятно, но это небольшая плата за то, чтобы найти Видящего.
Белус провел пальцем по мощному клюву птицы и погрузился в мертвое сознание.
Мир из обрывочных воспоминаний. Поле. Река, блестящая между деревьями. Пестрые крыши домов. Леса, бесконечные, сливающиеся в единое зеленое море.
Белус перебирал воспоминания, пытаясь восстановить путь ворона. Образы мелькали слишком быстро, накладывались друг на друга. Его дара не хватало, чтобы сразу вытащить нужный.
Он узнал деревню к северо-западу от лагеря. Значит, двигался правильно. Дальше.
Река. Лес. Небольшое поселение, затерянное среди деревьев.
Мужчина сидел на лавке рядом с деревянным домом. Темные волосы стянуты в тугой хвост. Глаза покрыты молочной пеленой. Тот самый мужчина, которого показала Богиня в видении.
Он оборвал связь и откинулся на спинку стула. Перед глазами еще несколько мгновений плыли чужие воспоминания.
Ворон добрался до лагеря почти за двое суток. Отряду понадобится не меньше половины месяца. Слишком долго.
Белус не знал, как именно работал дар Видящего. Возможно, со смертью птицы его сознание сразу вернулось в человеческое тело. Тогда он уже мог понять, что на него охотятся. Покинуть поселение. Увести людей. Скрыться в лесах, где их придется искать месяцами.
Белус сжал челюсти. Столько времени может быть потрачено впустую.
Нет. Богиня не могла привести Видящего к нему лишь затем, чтобы снова отнять. Он опустился на колени. Сложил ладони, склонил голову и закрыл глаза.
Белус делал то, что сейчас казалось единственным верным решением — возносил очередную молитву. Только на этот раз Белус просил не позволить добыче уйти.
Глава 5. Не всех можно спасти
Ома
В тусклом свете свечи едва различались черты спящего мальчика. Ома боялась отойти далеко, наблюдала, иногда проверяла, не появился ли жар. Когда сняла повязки, с удовлетворением обнаружила, что все выглядит намного лучше: краснота спала, язвы перестали так кровоточить. Но на сердце отчего-то было неспокойно.
Мальчик открыл глаза и посмотрел на нее из-под полуопущенных ресниц.
— Мне нехорошо.
Ома тут же приложила ладонь к его лбу. Горячий.
— Где болит?
— Везде… — Дилан нахмурился. — Будто внутри.
Его пальцы слабо шевельнулись на покрывале, словно он пытался за что-то ухватиться.
— Маму…
Глаза закрылись.
— Дилан?
Ома потрясла его за плечо. Он не отозвался. Она бросилась в соседнюю комнату.
— Марта! Алан! Просыпайтесь!
Родители Дилана вскочили так быстро, будто и не спали. Алан поспешил к сыну, а Марта, едва увидев неподвижное лицо мальчика, тихо вскрикнула.
