Читать «Теневая защита» — Олег Поляков онлайн
Страница 17 из 26
Наблюдая сконфуженного и теряющегося соседа по кабинету, она несколько теплела, и предлагала почаевничать вместе. И это были самые незабываемые кружки чая. Жаль, редкие. Потому что решался на подобные подвиги Степан тоже редко. Понимая, что ему не светит.
Стараясь попадать своими полусапогами в следы уже проторивших в снегу ранее, Степан медленно шел в избранном направлении. Понимая, что информация о местонахождении деда Игната была получена верная, следовало лишь ее грамотно отработать. Зафиксировать, облечь в рапорт и представить на стол начальника Никишина. А заодно и расставить все точки над историей в ресторане. В идеале. А пока, обращая в плюс свое публичное унижение и понижение в должности, он намеревался лично установить наблюдение за «Парфеноном». Правда, сама идея уже не выглядела настолько гениальной, как представлялась еще утром, в теплой квартире. Но другого выхода из его ситуации не виделось. Поэтому приходилось идти на жертвы и мириться с угрозой утраты здоровья.
До Зеленого лога оставалось три квартала. Степан, вывернув в очередной, стыдливо прячущий от лишних глаз обшарпанные стены проходной дворик, внезапно замер. Интуитивно. Шагнув назад, за густые, хотя и лысые, основательно занесенные снегом кусты ирги, внимательно всмотрелся.
Из центрального подъезда, не торопясь, вышел и, остановившись прикурить, осматривался по сторонам субъект. Его вид, неброский, будто пришибленный, даже плоский, вызывал смутные подозрения.
Во-первых, настораживала его одежда. Черный, абсолютно черный плащ-полупальто, то ли кожаный, то ли меха тонкой выделки. Скрывавший ноги до пят, широко распахнутыми полами он трепыхался на сквозном ветру проходного двора. Люди в городе, даже давно привычные и закаленные к местным суровым зимам, так не ходят. Ни к чему такой неоправданный форс. Под пальто также было надето что-то черное. То ли костюм, то ли брюки с водолазкой. Такая же черная шапка, туфли. И поверх всего этого мафиозного наряда яркий желтый и броский шарф, развевающийся на ветру.
Степан размышлял. Если этот, несомненно залетный, тип из рассыпавшейся по городу столичной свиты, то возникали следующие вопросы.
Первый и явный. Что он тут делает, в этом депрессивном и явно не по чину дотлевающем районе? Что могло сюда привести столичного бандюгана, в отсутствие любых, привлекающих внимание туристов, объектов?
Второй вопрос скорее вызывался необходимостью прояснения ситуации. Почему во всем черном? Столичный – и в пику трендам. Если ответом на первый вопрос, напрашивавшимся самим собой, был – из необходимости схорониться, спрятаться, то как этот бугай планировал это сделать, самым явным образом выделяясь из разноцветной толпы?
Третий вопрос следовал сам собой. Что дальше? Куда он намылился? Что планирует предпринять, по светлому времени суток, не стесняясь своего привлекающего внимание образа?
Ответом на третий вопрос было только одно – задержаться и пронаблюдать.
Субъект, раскуривая сигарету, несколько раз осмотрелся, предпринял небрежную попытку запахнуть полы пальто, и, сплюнув, размашистым шагом двинулся на выход из двора. В ту же сторону, в которую держал путь и Степан.
По крайней мере, Степану не пришлось второпях ретироваться и искать укрытие, чтобы не быть замеченным.
Дождавшись, когда субъект скроется в арке, выводящей на соседнюю улицу, Степан быстрым шагом поспешил следом. Жесткий холодный сквозняк в арке ударил его в лицо, прослезив глаза и заставив легкие задохнуться.
Почти бегом выскочив на тротуар, быстро осмотревшись, Степан заметил пригнувшуюся фигуру, тяжело шагавшую в направлении «Парфенона». Случайностью это можно еще было обозвать, но сейчас в случайности почему-то не верилось. Все нанизывалось на единую цепь случайностей, выстраиваемых уже в подобие указателя к сигналу «Опасность».
Степан потянулся уже к внутреннему карману, чтобы достать телефон и просить подмоги, но вовремя остановился. Во-первых, сейчас всем не до него. Беспорядки в городе только нарастали, весь личный состав был задействован в обеспечении правопорядка, даже больные и отпускники, не успевшие схилять на теплые юга.
И потом – а что он предъявит? Какие доказательства, повод к задержанию? Свои подозрения? Смутные предубеждения? Интуитивный зуд?
Его просто уничтожат, испепелят. Сотрут из памяти и списков части.
Рука запахнула обратно лацканы бушлата и застегнула пуговицы.
Следуя далеко позади, Степан одновременно пытался контролировать окружающую обстановку, подмечая проезжавшие близко и на медленной скорости автомобили, сидящих в них людей, людей, бредущих по снегу навстречу, выглядывавших из-за занавесок окон. Взгляды, брошенные незнакомцем в сторону витрин и проходных дворов. Все, что могло встроиться в систему подозрительных данных и помочь позднее разобраться с особенностями поведения залетного блэкмэна.
Понимая, что в своей форменной одежде он виден издалека, Степан старался держаться далеко позади, впуская между собой и преследуемым других пешеходов.
Незнакомец шел неспешно, то и дело открыто высмаркиваясь, ничуть не беспокоясь при этом о простуде и не пытаясь застегнуть раскрытое нараспашку пальто. Несколько раз он, осматривая высокие витрины магазинов и салонов, словно невзначай бросал взгляд назад. Но каждый раз Степана спасала игра случая. То пешеход между ними окажется крупным мужчиной с большими баулами, то машина вознамерится выезжать из проулка, а то и сорвавшееся с крыши снежное облако в последний момент скроет его из виду.
Когда до «Парфенона», видимого уже за перекрестком со светофором, осталось совсем немного, субъект замедлил шаг, остановился, и прикуривая очередную сигарету, повел с кем-то разговор по телефону.
После недолгого общения, тип запрокинул голову, словно высматривая что-то наверху, на крышах домов. Его руки разошлись немного в стороны, спина выгнулась. Наблюдать за странными манипуляциями издалека становилось неудобно. Степан уже решил было сократить дистанцию двинуться на сближение, когда блэкмэн нервно встряхнулся и решительно направился вперед. В этот момент здание люксовых саун с гостиничными номерами погрузилось в еле видимую дымку, зарябило, утратило цветность и объем. Превратившись на фоне живущего своей обычной жизнью города в черно-белую безжизненную фреску, фотографию прошлого.
Окружающие люди, машины, трамваи не обращали никакого внимания на удивительные трансформации стоящего несколько в глубине улицы здания, продолжая следовать своим повседневным делам и заботам. Словно ничего вокруг них и не происходило.
Степан, озадаченный и взволнованный происходящим, все же шагал, ускоряя шаг, вперед, стараясь не упустить из виду высокую черную фигуру в ярко-желтом шарфе.
Пытаясь на ходу осознать происходящее, Степан почти побежал, понимая, что цепь странных случайностей превратилась в широкий и ревущий мощным течением фарватер, в селевой поток. Не осознавая еще, что его появление здесь и сейчас также не могло быть простой случайностью.
Перескочив на красный свет перекресток, уже почти бегом направляясь к центральному входу, Степан успел краем глаза заметить, что не только здание «Парфенона», но и весь окружающий мир, дома, машины, люди, вывески поблекли, утратили объем, превратившись в изображение черно-белого телевизора. Даже звуки улицы воспринимались теперь приглушенными, искаженными до неузнаваемости. Само здание «Парфенона» при приближении к нему принялось изменяться, колонны выпячивались почти к самому краю лестничного марша, вверх рос остроконечный шпиль готического вида крыши. Даже трамвай, остановившийся на остановке, показался каким-то старомодным. Даже послышался глухой, удушенный ретрозвук трамвайного колокольчика. Но размышлять об увиденном времени не оставалось, предчувствие тяжелого, неумолимого, жестокого где-то впереди, вопреки здравому смыслу толкало вперед, взывало поторопиться, успеть! Безотчетное чувство тревожности, замешанное на непомерно вздувшемся чувстве ответственности и долга, гнало вперед, мимо стойки регистрации, мимо испуганных взглядов консьержей, мимо расфуфыренных и напомаженных проституток, вслед за скрывшейся прямой черной спиной и ярко-желтым пятном. Вверх по лестнице, оказавшейся длинной и осклизлой тропой, зажатой неровными каменистыми отрогами скал, бесконечной и уходящей в сгущающуюся темноту. Слетевшая шапка осталась где-то далеко позади, в холле гостиницы, отсюда, из темноты скального туннеля кажущемся далеким светлым пятном выхода, быстро скрывшимся во мгле. Еще пара шагов, и Степан ощутил себя в полной темноте. Холодные створки скальных стен исчезли, вместо сжимающего с двух сторон коридора вокруг простиралось неизвестное своими размерами открытое пространство. Гулкое, мрачное, сухое и иссиня-черное. Степан остановился в замешательстве. Испуга не было, транквизизирующее действие адреналина исключило его из ощущений. Остались недоумение, смятение и нарастающая ярость.
Степан заорал. Неожиданно даже для себя. Истерично, громко, отдавая в глубину мрака весь накопившийся в нем ареал боли, стыда и гнева. Его крик уходил в абсолютную пустоту, не возвращаясь ни эхом, ни отблесками порожденных звуков. Ответом была статичная и безграничная тишина. А он и не ждал никакого ответа. Он лишь хотел сейчас одного – ответов! И мести. Мстить. За все. Кто-то должен был ответить за всю ту нескончаемую череду его неудач, сомнений, падений, за весь тот багаж обид, который приходилось тащить на себе и за собой год за годом. Как это все увязывалось с внезапно возникшей у него на пути ситуацией «зеро», неизвестно как устроенной и никоим образом не проявляющей себя, было сейчас абсолютно неважно. Внутренний гнев, копившийся десятилетиями требовал выхода наружу. Он требовал действия, встречного сопротивления, его ломки, преодоления, и мщения! Мщения! Он жаждал отмщения!
Когда, выбившись из сил, высвобождая себя от ставшего неуютным для разгоряченного тела бушлата, Степан наконец опустошенный опустился на холодный каменный, неровно тесанный, пол, послышались голоса.
Вначале глухие, далекие, бубнящие, но быстро словно приблизившиеся, окружившие, звучавшие отовсюду и ниоткуда.
— … просто стечение обстоятельств. Не совсем случайных, может быть, даже неизбежных, но имеющих свою начальную вилку. Вы сделали выбор, а потом выбор был сделан уже за вас. Так это работает.
— А кто это решил, что нам нужна была чья-то вилка? Тебе? Или кому? Мы сидели тут на своей теме. Сидели тихо, по-домашнему, соседей не беспокоили. Как тут появились вы, поясни. Что за суета вдруг? – голос был тяжел и хамоват.
На мгновение вернулась тишина. Потом первый голос, более ровный и спокойный, продолжил.
— Неведение не меняет форму вины. Оно вообще ничего не объясняет. С чего ты решил, что тема ваша и вам на ней сидеть до второго пришествия? Кто-то деду вашему грамоту охранную выдал? Покрестил в дорогу и дверь за спиной закрыл?
— По понятиям так потому что. – Второй голос стал более хриплым и срывающимся на рык. — Не тебе понятия менять. Не тебе и не хозяевам твоим.
— Понятия. Угу. – последовала пауза. Потом голос будто сместился, отдалившись. — Я мог бы понять, если бы понятия были узаконены. Формализованы. Понимаешь о чем я? О единообразии. Для всех. Но у вас ведь не так, верно? Для блатных понятия одни, для фраеров они действуют по-другому. Почему? А потому что так кем-то сказано когда-то. И вчерашний отрицаловик сегодня может за секунду оказаться в числе опущенных. За бортом этих ваших понятий. Так? Так! Но вот ведь загвоздка. Вчера он жил по этим понятиям. А сегодня понятия действуют против него. Целиком. На уничтожение. По подставе. Для вас, оставшихся по ту сторону, это справедливо. Для других, по эту, нисколько.
— Понятия как закон. Едины, для всех. Просто не всем в масть.
— Да чхать я хотел… Разговор просто чтобы развеяться. Мне что понятия, что закон, что слово божие – все едино. Сейчас закон –Я. Тебе, и деду твоему, должно быть все равно, почему вы по итогу сдохли. Но, чтобы все же внести ясность, ведь вам с этой мыслью подыхать, я сообщу.
Последовала короткая пауза, в течение которой доносились странные шаркающие и шуршащие звуки, обезображивая холодную повисшую тишину.
— Мне плевать на вашу тему. На ваши барыши, общаки. На договорняки. Да на всех вас. Мне ничего из этого не нужно. Мне просто нужен этот город. Весь. Тема, на которой сижу я, настолько ммм… охеренная, что ни тебе, ни деду и не снилась. Вы просто оказались у меня на пути. Как все окружающие. И все также подохнут, только позже. Поэтому время ничего не решает. Для вас не решает…
— Ну а если так, то хрена ж ты сюда приперся? На понт нас брать? Да не таких понторезов видывали. Че ты можешь-то? В одну харю решил бабла срубить? Не спросясь и не поделившись? Вот это и не по понятиям. Думаешь, устроил шапито в зале у Гиви и все вокруг языки позасовывают, обосравшись? Да ты дятел просто, словишь пулю и шабаш.
Послышался мягкий смешок.
— Дружок, ты вякаешь просто потому, что я тебе позволяю. Кто ты есть без деда? Шелупонь. Даже при самом лучшем для тебя раскладе подергался бы ты немного, с полгода, и затих бы где-нибудь в лесопосадке.
Первый голос опять тихо рассмеялся.
— А я за себя не переживаю. Переживать ты за себя должен. Сейчас дед вернется, и накроется твоя тема медным тазиком. И тебя накроет.
Тут уже раздался ничем не сдерживаемый смех. Громкий, раскатистый, нарочито уверенный.
— Слушай, увалень, ты правда думаешь, что вам удастся вернуть деда? Что ваш местный замухрышник вам в этом поможет? Ха!
Кто, думаешь, вашего деда зачморил в жабу?
Опять непонятные шуршание и похрустывание заполнили паузу.
— Ну наконец-то. Стало доходить до тебя. Именно так, Погон, именно так. Я уж думал, ты сдохнешь так и не разобравшись. А вот теперь умрешь мудрым старым шакалом. Ха-ха. Ни ваш лубочный параноик, ни кто-либо другой не вернет деда, если я не захочу. Я тебе больше скажу – только некоторая моя озабоченность останавливает меня от того, чтобы у деда прямо сейчас не появилась родственная ему компания. Сечешь?
Сквозь шуршание проступили звуки злобно сцеживаемой глухой брани, падение чего-то со шлепком и с высоты и невнятный булькающий клекот.
Степан, стоя ни коленях посреди абсолютной и холодной темноты, продолжал вслушиваться в шумы, боясь даже на сантиметр сдвинуться с места. Его обострившиеся чувства опасности и осторожности удерживали его на месте, крича о скрытой в смоляном мраке бездне прямо перед ним. Которая, ничем не проявляя себя, ждала лишь одного неверного шага от него, одного неловкого движения вперед. Ждала и понимала, что рано или поздно это произойдет. Когда Степан потеряет бдительность и самоконтроль. Рванется в зев темноты, утратив разум и позволит бездонной глубине принять себя, разогнать и размозжить где-то далеко внизу. Нужно только подождать.
— Вот значит как. Ссуки… Мы ж вас как бродяг приняли, со всем почетом и вниманием. А вы нам перо в спину. Ссуки… - еще раз повторил грубый голос, уже без хамских нот.
— Жало прикуси – бросил беззлобно первый.
— Поступим теперь следующим образом. — Голос принялся смещаться, и Степану на миг показалось, что говорящий расхаживает по невидимому помещению, подобно лектору.
— Предоставлю вам всем право выбора. Вот такой я сегодня добрый боженька. Либо все разом в отказ, и тогда подыхаете тут же, не отходя от кассы. Сразу или с оттяжечкой, это я еще подумаю.
В наступившей паузе отчетливо проступил утробный клокочущий рык. Или, скорее, урчание. Похожее на утробный желудочный спазм.
— Или что? — осторожно поинтересовался грубый голос.
— Воот. Понимаю. Заинтересовал. Или – будет задание, одно для всех.
— А нам-то что с того? Как сявкам за еду бегать, кости из мусорки рвать?
— Ну, если быстрой и легкой смерти взамен долгой и мучительной вам недостаточно, то…
Степан даже дышать перестал, боясь, что его сопение выдаст его в нависшем безмолвии и мертвости пространства. Прикрыв в подкатившем ужасе даже глаза, он стоял на коленях, с опущенной к груди головой, невидимый и неслышимый в этом царстве никогде. Понимая, что, став невольным свидетелем, его тем более ждет смерть в случае обнаружения, страшная и неумолимая.
— Я могу подумать над тем, как дать вам второй шанс. Единственный.
— Я сейчас подумаю над тем, как тебя…
Долгий, мучительный стон наполнил все вокруг, завис как дождевые струи, проникая сквозь поры кожи прямо в тело, в мозг, в душу. Степан тоже принялся корчиться, воспринимая чью-то нестерпимую боль как свою собственную. Из носа брызнула кровь, он почувствовал ее горячие струи на губах, на кончиках пальцев рук, слизывал ее языком и утираясь рукавом. Протяжный стон только усиливался, возбуждая вибрации и усиливая внутренний панический ужас. Какие-то иные голоса, до той минуты молчавшие, с возгласами и вскриками рассыпались во все стороны, оставляя Степана наедине с криком ужаса и боли. Суставы крутило и выворачивало, было подозрение, что руки в локтяx уже совершили не один оборот. И готовились к очередному. Челюсть он ощущал где-то упирающейся в свой же затылок. И глаза. Их не было. Их выдавило и размазало по щекам.
Длилось это испытание ужасом бесконечно долго. Когда наконец все прекратилось, Степан, пошатываясь от испытанного напряжения, ощупывал себя, размазывая густые потеки крови по лицу, куртке и джинсам. Головокружение могло быть и следствием большой потери крови.
— Еще нужны аргументы? Убедительно?
— Нет, хорош. – Голос второго стал слабым и неуверенным. Говоривший выдавливал слова из себя с большой натугой, тщательно проговаривая согласные. — Говори что нужно.
— Другое дело.
Голос приблизился к самому Степану вплотную, стал липким и вкрадчивым. Накрыл его с головой, обволакивая и принимая в свое лоно.
— Город. Мне нужен этот город.
Степан, ползая на коленях по холодному неровному камню поверхности и нащупывая невесть что, все еще испытывая шлейф болевого шока, слушал голоса в пол уха. Сейчас важнее было найти свои глаза. Вернуть их обратно, заправить за веки. Они должны были находиться где-то тут, поблизости. Они не могли далеко отскочить. Тем более он к ним так привязался за все годы. И руки. И тоже следовало перекрутить назад. Иначе он не сможет ими написать рапорт. А рапорт писать придется. Более того, необходимо это сделать, и как можно скорее.
— Тебе ключи на блюдечке что ли вынести? Или карту изобразить?
— Смешно, — совсем невесело заключил первый голос. — Смешно, но глупо. Повторить?
Последовала заминка. Второй явно не желал никакого продолжения, чтобы там он не испытывал и с чем бы ни столкнулся, в невидимой Степану комнате.
— Ты конкретно говори, что нужно. Не до загадок сейчас.
— А я без загадок и толкую. Мне нужен полный контроль. Над всем и над всеми. Но прежде всего – и первый голос понизил тембр, превратившись почти в громкий шепот, — для начала требуется обеспечить отсутствие всякого контроля. Вообще. Мне нужен хаос. Один сплошной хаос.
Голос стал затухать, меняться. Искажения разорвали всю прежде сложившуюся в мозгу Степана картину.
— Вмешайтесь в протестную группу. Раскалите там все до предела. Придется вам со всеми вашими …
Потеряв устойчивость, глубину и силу, Голос исчез. Ровно и без остатка растворившись в небытие. Степан, скрюченный и сжатый в зародыш, пытался унять гул в голове и собрать мелькавшие мысли в кучу. А они никак не собирались, сопротивлялись, разваливаясь словно замок из песка. А обступившая тяжелая и абсолютная тишина навалилась всем весом, давя и крича громче всякого голоса. И страшнее этой мучительно давящей тишины не было ничего более.
Медленно разлепив глаза, Степан тут же зажмурил и снова. Невыносимо яркий свет колол и щипал глазные яблоки даже через веки. Лишь спустя минуту он смог их бережно и медленно открыть, пытаясь определить свое местонахождение. Здесь его ждал сюрприз. Скорее даже чудо.
Обводя вокруг прищуренными и красными налитыми глазами, он, сжимаясь от ужаса, обнаружил себя в городском сквере, за десяток кварталов от «Парфенона», сидящим на давно не крашеной скрипящей детской качели. Холодные и сырые от налипшего снега, качели уныло и тоскливо тянули ржавую волынку от томительного раскачивания. Ржавые и облупившиеся поручни примораживали даже через толстую с подкладкой ткань куртки. Рядом также истошно скрежетала толкающаяся безо всякого внешнего усилия другая качель. Заунывный, вызывающий болезненный отклик в зубах, скрежет разносился по замершей заснеженной округе, теряясь среди деревьев и уходящих в туманную дымку аллей.
Деревья, терявшие верхушки в плотном белесом тумане, прятались в мглистой клубящейся пелене, расходящиеся в разные стороны тропки почти сразу терялись в молочном мареве. Издалека, вторя ржавым стонам, доносился ленивый вороний гай, и гулкие отзвуки строительных работ.
Пар изо рта долго не рассеивался, кучковался и облаком оседал прямо у ног. Степан, затравленно озираясь, с трудом достал себя из детских узких качелей. Осмотрел себя. Следов крови не было. Нигде. Куртка и джинсы радовали чистотой и сухостью. Руки, растопыренные перед собой, тоже не хранили остатков испытанного без малого мгновения назад болевого шока.
Что произошло с ним и чем можно было объяснить случившееся там, в неведомой темноте, а после непостижимым образом телепортирование сюда, к позабытым и заброшенным детским качелям, он объяснить себе не мог. Мозг отказывался выдавать какие-либо предположения или догадки, у него их не было. Не мог сейчас Степан и дать вразумительный ответ на вопрос – свидетелем чего он невольно стал. Что за голоса он слышал. Кому они принадлежали. А главное – о чем в итоге шла речь? Голова слабо кружилась, ноги немного подводили, хотелось вернуться обратно и втиснуться в детское сиденье. Дождаться обратного телепорта к оживленному перекрестку, трамваям, людям и «Парфенону». Он даже невольно на мгновение зажмурил глаза, ожидая неизвестно чего. Не случилось. Вокруг по прежнему царило белесое безмолвное запустение, удерживаемое скелетированными спящими деревьями.
Степан потоптался, осматриваясь и задирая голову вверх, зачем-то пытаясь рассмотреть слипшиеся заснеженные кроны старых ясеней и кленов, потом медленно двинулся в направлении выхода из парка, примерно сориентировавшись насколько это было возможно. Отсутствие иных знакомых указателей, помимо, детских, памятных по школьным каникулам, качелей, не мешало выбрать нужное направление. Поэтому Степан двинулся к дому. На сегодня ему событий хватило с избытком. Хотелось спрятаться, уединиться. Истошно хотелось в горячий душ. И чай. Тоже горячий.
Отойдя на десяток шагов по тропе, он, испытывая прилив смутной тревоги, медленно обернулся. Обе качели продолжали движение в унисон, не думая останавливаться. Разливая на укрытую плотным и влажным туманом захиревшую детскую площадку, на лес и на затерянные вдали город и вороний гай холодящие душу ржавые скрипы и металлические постанывания.
Глава 23
- 23 -
Вязкий, липкий холод вваливался в комнату, перетекая через диван и подбираясь к ногам. Вместе с холодом, с ощущаемым все сильнее уплотнением воздуха становилось сумрачнее. Мрак тоже уплотнялся, останавливая едва просачивающийся из окна тусклый свет.
Забившись в угол комнаты, с подтянутыми под себя плотно ногами, чтобы не дать возможности вытащить себя в коридор, Андрей пытался как можно скорее отгородиться стеной от продолжавшего набухать нечто. Могло это нечто вытащить его или нет, он не знал. Интуитивно предпринимал самые рациональные, инстинктивно оправданные попытки к самосохранению. Как в детстве, пряча под одеялом конечности, чтобы не дать возможности чудищам из-под кровати схватить себя. Кто ж знал, что чудища это не выдумки детской психики.
Ощущая на коже сгущающийся холод и испытывая нервный озноб, Андрей судорожно мотал головой, панически озираясь в попытке найти способ выскользнуть из создавшейся западни. Выход себя не обнаруживал, и от осознания этого паника только увеличивалась. Ни сосредоточиться толком, ни унять мелкую дрожь в руках никак не удавалось.
Все, что в первые секунды пришло на ум, воплотилось в идее отгородиться, запереть то, что было там, не дав возможности выбраться.
Стена росла медленно, поминутно словно тая в воздухе, грозя развалиться, обрушиться, скомкаться в самое себя, оголив, раскрыв и комнатный проем, и дверь в подъезд. Разом вобрав в себя диванозавра вместе со всем содержимым гостиной. Включая и самого Андрея. Утробный, алчный, неутолимый аппетит неведомого чудовища, рвавшегося из ванной и имевшего целью поглотить, смять в атомарную песчинку Андрея, ощущался и определялся шестым чувством. Так представлялось ему, иначе зачем бы этой хрени ломиться сюда, к нему.
Все происходило почти беззвучно, без видимых проявлений, без напираний или ударов в дверь ванной комнаты. Без криков, рыка или трубного рева. Практически без всяких видимых и слышимых сигналов. Но Андрей чувствовал. Как чужая, неистощимая воля только росла, как пульсирующие волны накатывались на слабую преграду двери, как волны холода, исходящие оттуда, вырывались клубами и бросались в стороны, ища свободные пути. И, оставляя на стенах и потолке блестящий покров инея, метались в завихрениях, устремляясь дельше, сюда, в комнату, к нему.
В намерениях адской твари не было и тени сомнений. Причины, побудившие это создание на вторжение, оставались не ясны, да были и не важны сейчас. Мозг домысливал и дорисовывал неисчислимые подробности ожидаемого ужаса и боли. В первой, слабой, попытке просканировать пространство ванной обрисовалось нечто громоздкое, бесформенное, непрерывно двигающееся и стремящееся наружу. Потом и эти потуги определить чужака сошли на нет, их место заняли внутренний шок и смятение. В таком состоянии даже дышалось сложно, натужно, о каком-либо самоконтроле речи и не шло.
Требовалось лишь одно – как максимум выжить, но на данное короткое время имелась необходимость покинуть квартиру. Улизнуть. Убежать. Скрыться. Ни стена, будь она даже закончена и усилена, ни любые иные попытки Андрея противопоставить упорству и натиску Того-Что-За-Дверью другую силу противодействия, обладай он даже ею, только отсрочили бы конец. Силы были не равны. Ситуация какой она была сейчас не имела приемлемого решения. Мощь, рвущаяся вовне, только росла, это чувствовалось на расстоянии. Не только мощь, но и враждебность, агрессия, ярость. Ответом на это был лишь растущий страх. От невозможности избавиться, выстоять, справиться.
Андрей этого не знал доподлинно, просто чувствовал. Энергетика вторгшегося существа была огромна и бешенна. Вступать с такой в открытое противостояние походило бы на безумную попытку встать на пути атомного ледокола. Застигнутый врасплох, Андрей только и смог что сосредоточиться на бесперспективной, но единственно очевидной попытке отгородиться. Паника и ужас, овладевшие и двигательными возможностями и мыслительными, блокировали все попытки мыслить рационально.
Продолжая представлять себе тяжелую, монументальную, сложенную из тяжеловесных каменюк, стену, Андрей изо всех сил стремился как можно скорее поднять ее к потолку, соединить с перекрытиями, упереть в стены коридора и кухни, оставив чудовище за ней.
Получалось нечто вроде полигональной каменной кладки инкских поселений. Не похоже и не соответствующе его намерениям. Но так бывало почти всегда. Проявления теневых усилий никогда стопроцентно не соответствовали мысленным образам. С этим всегда приходилось мириться. Пока же стена продолжала ползти вверх, принимая возникающие из ниоткуда, материализующиеся в легком мареве блоки. Со стороны стройка походила на накрытую плотным туманом синюшно-сизую стену, постепенно высвобождаемую из-под него, проявляющуюся из ниоткуда, из незримого и недоступного взгляду пространства.