Читать «Теневая защита» — Олег Поляков онлайн
Страница 18 из 26
Блоки постепенно встраивались в сложную архитектуру стены, впаиваясь в нее, взаимопроникая молекулами граней и затвердевая навеки монолитным препятствием. Но с каждым последующим блоком встречное противодействие становилось все сильнее. Все сложнее становилось сосредоточиться на процессе. Кроме того, таяли силы. Те самые ментальные силы, позволявшие управлять реальностью, как их ни назови. Андрей просто постепенно утрачивал инициативу. В какой-то момент выглянувший из проема двери призрачный тентакль скользнул, извиваясь, словно глазами, по комнате, сканируя пространство. И замер, безошибочно определив местонахождение своей цели.
С этого момента он уже неподвижно и неотрывно следил за человеком, воспринимая его малейшие попытки сместиться, отползти, сжаться в комок. Андрей понял это очень быстро и уже не тратил время на подобные усилия.
Время и силы. Самый важный и нужный сейчас ресурс.
Он полностью сосредоточился на стене, которая никак не желала соединяться с потолком и стенами, чтобы окончательно перекрыть весь коридор вдоль, от стены до стены. Деля и без того не широкий проход на два узких непролазных туннеля. Озаботиться ее смещением вплотную к двери из ванной он не успел, а теперь это было уже невозможно.
Мощь пришельца росла. А температура в квартире продолжала снижаться. Пар изо рта клубами расходился перед лицом, и, не рассеиваясь, оседал на пол. Затрудняя возможность отслеживать поведение тентакля-наблюдателя. А тот, продолжая, как казалось со стороны, пристально всматриваться невидимыми глазами в Андрея, параллельно извивался змеиными телодвижениями, призванными, возможно, как-то расшевелить, расшатать, развалить незаконченную стену. И дать путь и простор тому, что яростными пульсациями било изнутри в дверь ванной.
Понимая, что так не может продолжаться вечно, Андрей, наконец, смог на мгновение отвлечься, микшируя свои отрывочные сведения об изменившемся пространстве и стараясь оценить не столько степень угрозы, сколько определить вектор наиболее безопасного, как бы это самонадеянно не звучало, направления спасения.
Однако получалось, что самым безопасным было вывалиться в окно. То есть ломиться в сторону, прямо противоположную направлению угрозы. Но четвертый этаж. Времени на то, чтобы придумать способ безопасно спуститься с такой высоты и ничего не повредить себе, уже не было. Мелькнула даже мысль убить себя прыжком головой вниз. Это, наверное, могло быть неплохой идеей, при условии, что подобный ход устранял все, любые последствия вторжения. Но в этом Андрей был не уверен. Почему-то росла внутренняя убежденность, что его смерть ничего не решит и не закончит. Ни для него самого, а главное, для близких ему людей. Для Марты. И для кота.
При мысли о Марте появилась растущая в груди злость. Еще мгновение назад приглянувшаяся мысль о суициде испарилась. Марта была достойна лучшего. Без него угрожающая ей опасность станет смертельной.
Утвердившаяся при мыслях о жене уверенность укрепила его решимость. Андрей даже сделал неловкую попытку приподняться с пола.
Лишь только клубящаяся в районе солнечного сплетения энергия получила новый импульс и источник, а дыхание из судорожного и прерывистого вернулось к глубокому и размеренному, все изменилось. Разом.
Жгучий холод, раскинувший по стенам искрящуюся изморозь конденсата, появившиеся пугающие стуки из ванной, неопределенный шум сооружаемой каменной кладки – все исчезло. Даже тентакль-наблюдатель, описав хитроумную дугу, утянулся за стену. Невнятный гул улицы за окном тоже исчез. Мир закапсюлировался, затаился и замер.
За исключением появившегося нового звука. Обостренным в навалившейся тишине слухом Андрей уловил неясный, доносящийся издалека, ритмичный гул. В подъезде, внизу, кто-то, или, скорее, что-то медленно поднималось наверх, сюда. Задевая в движении каждую металлическую балясину перил, порождая этот унылый печальный гул железной конструкции. Размеренный и протяжный «бумм, бумм» постепенно становился все ближе.
Холодный, почти разреженный воздух гостиной, утратил свою плотность, но не сумрачность. Продолжая потуги встать на ноги, Андрей лихорадочно шарил глазами по комнате, подыскивая любое, способное его защитить, оружие. Ничего подобного в поле зрения не попадало. Пришлось довольствоваться сломанной ножкой от журнального столика.
Преодолев еще несколько лестничных маршей, звук прекратился, застыв перед самой дверью квартиры. Андрей, не в силах пошевелиться и вздохнуть, окаменел.
В мертвенном беззвучии замершей в затравленном ожидании квартиры громогласным боем прозвучал тяжелый удар в дверь. Затем еще.
Попытки проникнуть за дверь обрушивались одна за другой. Что могло находиться по ту сторону входа он не понимал. Какая-то тревожная, слабофиксируемая пустота. Нечто, отбрасывающее любые попытки контакта.
И удары были словно мешком с песком, какие-то нечеткие, распластанные по всему полотну входной двери. Потом они также внезапно прекратились, как и начались.
Шла секунда за секундой, но воцарившаяся окончательно тишина продолжала давить и тяготить.
Медленно, стараясь ничем не выдать себя, Андрей пополз спиной по стене, переминаясь на ватных ногах. Сантиметр за сантиметром, ощущая слабое шуршание обоев, он вытянулся, заполнив собой угол. В глазах помутнело, и тут только он сообразил, что дыхание его остановилось. Срочно требовалось вдохнуть кислород.
Жадно глотая холодный и сухой воздух, Андрей разом вздрогнул от внезапного громкого удара в дверь.
За первым последовал второй, потом целая дробь ударов разорвала могильное безмолвие и заставила сердце застучать еще быстрее.
Стук повторялся вновь и вновь.
Переполненная ужасом и трепетом голова перестала соображать, поэтому Андрей просто бессильно стоял и ждал, что последует за этим. Пока наконец до него не дошли доносимые из-за двери выкрики. Ноги окончательно сдались и он резко сполз по стене обратно на пол.
— Андрюха, ну где ты там?! Открывай, ёкарный пингвин! Хорош дрыхнуть. Давай уже. Алё! Слышишь меня?!
Неуместно развеселый, бесшабашный голос Валерона грохотал на лестничной площадке, сопровождаемый неизменным стуком в дверь. То кулаком, то ногами.
В бесплодных попытках приподняться Андрей что-то бурчал себе под нос, как ему казалось, громко сообщая за дверь о том, что уже на подходе. Но этого шепота не слышал даже он сам.
Когда дверь наконец была открыта, Валерон ошалелыми глазами принялся, не двигаясь с места, озирать внутренние покои квартиры. Входить внутрь вот так, сразу, он пока еще опасался. Видимый из прихожей разгром в гостиной комнате, стены в искрящемся инее, недостроенная и совершенно неестественная посреди коридора каменная стена порождали многочисленные вопросы и ни одного ответа.
Открывший наконец дверь Андрей устало отступил вглубь квартиры, не переставая озираться и бросать затравленные взгляды в сторону полузастроенного входа в ванную.
— Охренееть, - протянул обалдевший Валерон, медленно переступая порог вчера еще вполне жилой квартиры. — Что за ремонт ты затеял?
Андрей, стараясь не поворачиваться к стене спиной, отступил вглубь комнаты и пятился до тех пор, пока не опустился, споткнувшись, на скособоченный и припорошенный пылью диван. Свесив руки и голову, он постепенно восстанавливал дыхание, стараясь дышать не глубоко, чтобы не застудить в воцарившемся холоде горло.
Валерон опустил в прихожей удерживамую до сих пор на весу массивную камуфлированную сумку, прикрыл входную дверь и вновь присвистнул.
— Ндаа. На праздник жизни это не похоже. И пустых бутылок тоже не наблюдается. Как и радости в глазах.
Потоптавшись у стены, потрогав ее, ойкнув от обжигающего холода камней, он наконец приблизился к Андрею и аккуратно ткнул его в плечо.
Андрей поднял на него красные, с огромными зрачками, глаза. Не мигая, долго всматривался в неподвижного, со своей извечной ухмылкой на мясистом лице, Валерона, не выказывая ни единой эмоции на лице. Потом отвел взгляд в сторону, косясь куда-то ему за спину.
— Я разное слышал про невменюг. Что-то и повидать пришлось. Но такого бардака даже в фильмах ужасов не видывал.
Андрей шумно перевел дух.
— Ужасы бывают не только в кино, Валера. — слабым голосом заключил он.
— Вижу, ёпта. И боюсь спросить, за каким таким ты этот простенок строить взялся? Стен для крючков и вешалок не хватало. Решил расширить свободную плоскость? Натюрлихь! Ты гигант!
Валерон впервые с момента своего появления хихикнул и направился в сторону кухни. С некоторым трудом протиснувшись вдоль нового простенка, он продолжил цокать и громко вопрошать незримому свидетелю наблюдаемого бедствия.
Немного придя наконец в себя, Андрей также появился на кухне, смел со стола пыль и остатки осыпавшейся штукатурки, приоткрыл форточку и зажег под чайником газ. Вид прыгающего, теплого и знакомого пламени газового цветка успокоил еще сильнее.
Достав кружки, чайные пакетики и рафинад, он уставился в окно, уперевшись лбом в стылое стекло окна. Что-то пытаясь высмотреть внизу.
— Нет, если бы ты давно мне сказал, что хочешь свою хату превратить в знатный хлев, ну, или в японскую коммуналку, я бы лучше разменялся с тобой. Моя конура под эти цели подходит куда лучше. Такая милая сердцу теснота, обшарпанность, давиловка. Все как ты любишь. Даже перестраивать ничего не пришлось бы. Просто наклеил бы еще один слой обоев и несколько квадратных метров долой. Ходи боком по-крабьи и приветствуйся с женой – Коннишуа! А она тебе в ответ – нихао!
Он загоготал, довольный своей шуткой. Потом опомнился.
— А Марта-то где? Так и не вернулась еще? Ты точно ждешь ее назад? Или, может, она уже вольный житель прибрежной морской зоны. Моет яблоки, а Вартан их продает!? Ха-ха!
Андрей пропустил шутку мимо ушей, морозя о стекло лоб и продолжая всматриваться вниз, ловя пустоту скамеек у подъезда и заметенного истоптанным снегом тротуара.
Повернувшись к товарищу, пряча скачущие глаза, еле слышно спросил:
— Ты… когда поднимался, никого не видел, не встретил?
— Бабайку! Еле разминулись с ней. С ним. С этим, в-общем. Я ж с сумкой, а оно налегке. Но я-то вверх, а оно куда так и не понятно было. Пришлось пинками отодвигать. — Валерон опять заливисто заржал. Андрей не сразу понял, что это просто обычная его шутка, ничто другое. Обреченно выдохнул.
Чайник закипел. Валерон сам, не дожидаясь вялого гостеприимства хозяина, повтыкал в кружки пакетики чая, разлил кипяток, покидал куски рафинада, погремел ложкой и, подвинув одну кружку Андрею, сам принялся дуть на вторую. Шумно отхлебывая, продолжал что-то громогласно вещать, безуспешно пытаясь овладеть вниманием Андрея.
Андрей, обхватив горячую кружку с чаем ладонями, согреваясь, иногда скупо кивал, глядя в стол, иногда плющил губы невпопад, временами кидая затравленные взгляды в коридор. Но Валерона такие реакции не смущали и не сбивали с толку.
— Когда ты успел столько камня наносить? Зачем я уже не спрашиваю. Вижу, что ремонт твой назрел, а без стены поперек всей квартиры дальше жить было уже невмоготу. Но камень! И ведь не ракушечник, не песчаник даже. Это ж какой вес поднять нужно было!
Отхлебывая и отпыхиваясь, он восхищенно окидывал взглядом знаменитую пластилиновую технологию полигональной кладки.
— Ты, кстати, соседа снизу предупредил, чтобы он подпорками озаботился? На всякий пожарный. Я бы при таком размахе вашим перекрытиям не особо доверял, знаешь ли. А вообще, ты почти перещеголял Гуля. Слушай! – Валерон даже оторопел на миг от посетившей его изощренной догадки. — Вы с ним договорились что ли? Соцсоревнование у вас? Это программа какая-то? Первый денежный приз за самый невменяемый ремонт? А, понял! Это у тебя инсталляция такая будет! Типа – он на секунду призадумался – Естесственная безобразность бытия! Андрюха, ты победитель! Я не сомневаюсь в этом! До такого просто додуматься – уже предгениальность. А воплотить… - Валерон вновь запнулся, что-то вспоминая. — Да, ты Гауди местного разлива!
Отпуская только что пережитый страх и приходя в себя, Андрей медленно начинал раздражаться от обилия и вездесущности Валерона. Но на протест сил так и не было.
— Слушай, Валера, ты прости, мне сейчас немного не до шуток твоих. Совсем не до шуток, — поправился он. Дождавшись, когда до Валерона дойдет смысл сказанного и сказанное возымеет свое действие, Андрей, втянув в себя глоток горячего чая, добавил.
— Надо отсюда рвать когти.
Но неторопливость и усталость, с которыми это было сказано, размывали высказанное требование к скорости бегства.
— Так допивай и пошли. Тебя не поймешь. То присаживайся, то побежали. Я захватил с собой все, что нужно. Одевайся, и помчали.
Что было нужно, для чего, а главное, почему этим занимался Валерон Андрей не понимал и не помнил. В голове засела сцементированная мысль – нужно уходить, и быстро.
Все еще кидая опасливые взгляды на дверь ванной, он быстро оделся, положил в карман куртки извлеченный из недр голодающего холодильника заветренный отрез колбасы и подхрустывающего под пальцами половину багета, захватил спички, початую бутылку дешевого вина, и, еще раз отстраненно осмотревшись, вслед за Валероном покинул квартиру, захлопнув за собой инвалидного вида дверь.
Спускаясь по лестнице вниз, Андрей, то и дело озираясь и оглядываясь, внимательно присматривался к лестничным маршам. Ничего подозрительного не увидев, с видимым облегчением выскочил вслед за мелькнувшим баулов Валерона на улицу, враз задохнувшись от морозного воздуха и стылого северного ветра.
Загрузившись в старенький, заскрипевший амортизаторами, седан Валерона, ожидая, пока прогреется несмело запустившийся двигатель, друзья ежились, ощущая холод стылых сидений из кожзама.
Андрей, внезапно что-то вспомнив, вполоборота повернулся к водительском уместу.
— Валера, ты ж вроде должен был тёщу куда-то везти?
Валерон разухабисто разгоготался, барабаня руками по рулю.
— Да на кой мне все эти поездки, садовые центры, кондитерские ларьки! Достали! Пацана нашли. Помыкают как пионером. Ты че, не рад что ли? Что я к тебе рванул, а не с ней за каланхоей этой гребаной.
Андрей неуверенно кивнул, глядя в боковое окно на ярко-зеленые с оранжевыми полосами пуховики первоклашек, оккупировавших покосившуюся дворовую карусель. Скособочило ее еще в его детстве. Потому что старшие пацаны, не захотев дождаться затвердевания бетона, залезли на нее сразу же по уходу строителей. С тех пор она так и бедует, накренившись.
— Ну и я о том же! Будет скандал, но это буде завтра! – опять хохотнул он и после долгой прогазовки запустил двигатель.
Андрей продолжал молча наблюдать за детьми, запорошенными снегом машинами, пустым двором. Ничего не менялось. Ни сейчас, ни вообще. Вокруг него происходит какая-то необъяснимая и совершенно выстужающая мозги хрень, а по сути не меняется ничего. Нигде. Никак. Может, только карусель эта была скособочена в другую сторону? Но полной уверенности в этом не было...
— Андрюха – не выдержал молчания Валерон, — куда едем-то?
Андрей покосился на приборную доску, высматривая показания датчика уровня топлива. Убедившись, что бензина залито в достатке, успокоился. Еще раз окинув взглядом почти безлюдный двор, махнул неопределенно рукой. — Туда. Езжай, я по дороге сориентирую. План немного изменился. Вернее, совсем.
Об изменении плана Андрей понял только сейчас.
Валерон хмыкнул, с неприятным скрежетом воткнул передачу и рывком, с пробуксовкой, словно на лысой резине, направил автомобиль к выезду из двора. Вслед удаляющемуся автомобилю в окнах четвертого этажа на миг стекла стали непрозрачно-белого цвета, потускнели, затем кухонное окно резко протаяло в центре и вслед удаляющейся машине исторгся пронзительный и долгий скрип, прерываемый пощелкиваниями и потрескиваниями. Лишь только автомобиль, свернув на проспект, скрылся за домами, стекла намертво затянуло белой пеленой, подпираемой изнутри бесконечно глубокой жирной чернотой.
Глава 24
- 24 -
Молчащие, почти безлюдные улицы, скованные холодом, неубранным снегом и брошенными невпопад вдоль дорог автомобилями, отзывались пустотой и неприкаянностью. Наползавшая на город завеса отчаяния и стылой, чуждой подавленности уже давила, касаясь даже не крыш, а трамвайных проводов и верхушек скелетов придорожных рябин. Редкие и крикливо-яркие пуховики прохожих пугливо мелькали где-нибудь в переходах и арках домов, словно осознавая всю нелепость несуразных цветных пятен на фоне серых и скукоженных унылостью улочек.
Морозец, заставлявший то и дело растирать нос и мочки ушей, подгонял все сильнее. Зимняя форменная одежда, явно и изначально не предназначенная для спасения от суровых вьюг и стуж, спустя час блужданий уже казалась фланелевым костюмчиком, норовившим примерзнуть на ляжках к коже. Хотя нет, бушлат еще спасал, еще что-то мог.
На входе в райотдел, выплясывая замысловатый танец обитателей африканских прерий, боролся за жизнь совсем еще зеленый автоматчик. В новенькой, словно вчера выданной и не обмятой униформе. Забыв про сползший набок укороченный автомат с убранным прикладом, он, беспощадно натянув форменную шапку с опущенными и подвязанными ушами, топтался из угла в угол, стараясь не терять избранный однажды ритм.
Вскользь глянув на Степана и сделав судорожную, в три этапа, попытку кивком поприветствовать, рядовой юнец продолжил обреченно вытаптывать одному ему известную мелодию. Его полусогнутая фигура с безжизненно сведенными под болтающимся на груди автоматом руками посторонилась, давая Степану просочиться внутрь.
Степан проник в райотдел, словно призрак, всплывший из мрака. Крашеные серой краской стены, знакомые хмурые лица — все это казалось ему теперь чуждым, как будто он вернулся в мир после долгого странствия по затмению собственного сознания. Дежурный, что-то односложно выкрикивавший в трубку телефона, даже не взглянул в его сторону. Помдеж, уткнувшись в телефон, сосредоточенно высматривал что-то, поминутно увеличивая картинку на экране.
Учащенный после торопливого марша пульс отбивал сумасшедший ритм где-то в висках. Воздух в коридорах райотдела, пропитанный букетом из хлорки, ваксы, сырости и стойкого запаха несвежего кофе, казался после очищенного морозом воздуха улиц особенно удушливым. И неприветливым.
Степан шел, временами озираясь, стараясь максимально скрыть нервозность, но руки предательски подрагивали, а под лопатками выступил холодный пот. После унизительного разноса на ковре начальника РОВД он с трудом контролировал свой внутренний страх. А после недавних событий его стрессоустойчивость уверенно находилась ниже нулевой отметки. И переломить ситуацию с тремором рук и сумбуром в голове никак не получалось.
То, что он собирался рассказать начальнику, полностью перечеркивало обыденную реальность, к которой привыкли они оба. То, что он видел, не вписывалось ни в один протокол. Беспокоил также вопрос – а стоило ли ему, начальнику, рассказывать все в подробностях. Не сочтет ли Корнейчук его больным, и не направит ли на комиссию? Случаи бывали. Как-то рассказывали ему про выпускника военного училища, отличника до мозга костей. Который, в состоянии неимоверного стресса на выпускном экзамене по тактике ушел в аудиторный закуток к развешенным там схемам и таблицам, что было разрешено при подготовке к ответу на экзаменационный билет. Спустя некоторое время его принялись вызывать к доске, а в ответ послышалось разудалое «ку-ку». Психика парня, зубрилы и педанта, не выдержала нагрузки и дала окончательный, пожизненный сбой. Понимая, что сейчас он находится в не менее психологически тяжелой ситуации, Степан на ходу принялся трясти головой, разминать кисти рук и усиленно дышать. Не будучи уверенным до конца, что его действия верные, он продолжал попытки приободрить себя, понимая, что иного в данный момент времени он позволить себе не может. Но, с другой стороны, а что ему уже терять? Нужен дед - на те, не нужен - да и хрен с вами со всеми.
В коридорах было пусто. Лишь на лестничном марше навстречу вниз сбегал кадровик, поправляя очки на ходу и стараясь не растерять из коричневой пухлой папки слегка примятые листы. Степан, посторонившись, выдавил что-то вроде «здражела» омертвевшим и примерзшим к зубам языком, но кадровик его не слышал. Его сосредоточенный взгляд был сейчас не здесь. А где-то, возможно, в архиве, в рядах между стеллажами, лихорадочно обыскивающий заваленные полки в поисках одному ему известного материала. Без которого сегодняшний день не сулил ему ничего хорошего. Суетливые короткие шажки и опущенная голова выдавали его чрезмерные напряженность и тревожность.
Степан кинул ему вслед настороженный взгляд и продолжил свой путь. Кабинет Корнейчука находился на втором этаже, в глубине, в самом дальнем и всегда скудно освещенном тупике коридора. Своей отстраненностью помогая Корнейчуку спрятаться, слиться с пустотой стен, исчезнуть из приказов и постовых ведомостей.
Дверь кабинета была приотворена, из щели просачивался прерывистый кашель и звук ворошимых бумаг.
Степан замешкался на мгновение, собираясь с мыслями.
Отряхиваясь на всякий случай, приводя себя в порядок и принимая бравый вид, он запоздало лихорадочно соображал.
Как объяснить Корнейчуку, человеку максимально прагматичному и начисто лишенному буйной фантазии, произошедшее? Его шеф мыслил категориями Уголовного Кодекса, а не паранормальных явлений. Более того, любого барабашку тот в одно мгновение мог подвести под статью, извлечь на свет божий, обжиться его персональными данными и, запротоколировав его демонскую сущность и пакостные его деяния, сдать в дежурку для помещения в ИВС. Составив документы таким не вызывающим никаких нареканий образом, что и сам темный лорд, вздумав выступить защитником обездоленного шумного духа, убрался бы в серных клубах восвояси не солоно хлебавши.
Корнейчук мог.
Но отступать было некуда.
Глубоко вздохнув, собравшись как перед амбразурой, Степан постучал костяшками пальцев по притолоке.
— Товарищ подполковник, разрешите войти?
Корнейчук, словно не веря своим ушам, медленно, нарочито заторможенно поднял тяжелый, мутный взгляд и уставился на Степана, замершего в дверях. Примятый и несвежий вид начальника говорил о том, что, скорее всего он не покидал кабинет уже несколько суток. С момента начала уличных беспорядков.
Пристально изучая вошедшего с бутс до шапки и обратно, начальник следствия подполковник Иван Сергеевич Корнейчук неспешно свирепел. По лицу его этого было не понять, но Степан это знал абсолютно точно. Поскольку не в первый раз и, что печальнее, не в последний явно.
Остановив готовый убить одними тяжелыми флюидами взор где-то в области отсутствующей пряжки ремня, по причине исключения оного из штатного обмундирования полицейского, Корнейчук пожамкал губами и глухо поинтересовался.
— Свой смертью не умрешь. Мм?!
Степан продолжал стоять на вытяжку, ожидая прямого обращения к нему или разрешения войти и прикрыть за собой распахнутую дверь.
Корнейчук, натужно выдохнув, понимая, что морок сам собой не рассеется, с силой зажмурил глаза. Потом, открыв, вперил взгляд теперь уже прямиком в Степанову переносицу.
— Чего тебе, чудовище?