Собрали всех, кто под руку попался, и в пекло, не глядя.
Вооруженная группировка, неустановленной численности, засела в заброшенном цеху на окраине города, приспособив это укромное место под свою перевалочную базу. Но информаторы вовремя слили информацию, бандиты не успели сменить дислокацию со всем своим награбленным добром.
Непосредственный начальник Никишина, майор Соколов, человек уже тогда пьющий и циничный, на удивление решил вдруг не рисковать.
«Подождем ОМОН, ребята, — сказал он тогда развязным тоном, сидя в теплой, натопленной «Ниве» неподалеку от цеха и попивая горячий чай из термоса. — Не наша это работа, штурмовать. Пусть профессионалы занимаются. Им за это деньги платят. Повышенные».
Блокируя своей Нивой центральный выезд со склада они могли сколь угодно долго околачивать тут груши, особо не напрягаясь. Даже в случае, если бы бандиты на своих двоих, с обратной стороны территории, перемахнув через забор, помахали бы ручкой, никто бы не обвинил группу Соколова в трусости, безинициативности или же в коррупционном сговоре.
Но Никишин, движимый жаждой славы и жгучим желанием прекратить пассивное высиживание, выглянув в запотевшее окно, сквозь снежную дымку и небольшую расщелину в покосившихся заводских воротах увидел, что бандиты уже заводят во внутреннем дворе старый «Краз». Они уходили.
На таком монстре на городских дорогах, уходя от погони, они представляли реальную, смертельную опасность. Если бы им позволили вырулить на улицы, город бы захлебнулся кровью.
Не сказав ни слова, лейтенант Никишин вывалился из «Нивы», не реагируя на грозные и грязные окрики взбешенного майора Соколова, вытягивая и передергивая на ходу затворную раму ПээМа, нырнул в проем соседнего с воротами безрамного окна. Дальше он не помнил. Память вырезала короткий кусок последовавших событий.
Тогда, стоя над окровавленным бетоном, держа на весу раненую кисть, с дрожью в руках и адреналином, бьющимся в висках, он понял главное: головой нужно думать, а не только лишь в нее есть. Но также и то, что если есть шанс, и есть силы, надо действовать. Всегда. Самому. Не считаясь с шансами на успех. На других надеяться нельзя. Система зачастую неповоротлива, люди либо слабы, либо ленивы, и только личный, жесткий контроль способен гарантировать результат. С тех пор он ни разу не нарушил этого правила.
Вот и сейчас, в этот самый момент, что-то, угрожающее и мощное, еще не видимое, но вполне мысленно осязаемое, сложилось в его мозгу огромным, титаническим КРАЗом. Его фары с надбровными дугами маскировочных светогасителей враждебно уставились на него, стараясь еще тут, на месте, сломать его волю. Прогазовывая оборотами двигателя, кренящаяся злобная морда монстра готовилась рвануться вперед, смять и расплющить его, Никишина, прямо в кабинете.
Никишин резко потряс головой, снимая навеянный морок.
Беспорядки в центре города принимали характер, который его подчиненные просто не могли адекватно осознать. Они писали рапорты о «стихийных скоплениях граждан», но интуиция, отточенная десятилетиями службы, кричала о чем-то гораздо более страшном и непостижимом. Кричала, но он, Никишин, ее не услышал. Ибо не захотел. Не распознал. А теперь пожинает плоды.
Нужно ехать самому. Возглавить полицейскую операцию по восстановлению правопорядка лично. Показать этим идиотам, как нужно работать.
Натянув ставшую на груди и животе узковатой шинель, он достал из сейфа запасные снаряженные обоймы, проверил обойму табельного Макарова, дослал патрон в патронник и убрал пистолет под полу шинели. Осмотревшись, он решительно толкнул дверь кабинета.
В коридоре его снова поразила странная, стеклянная, звенящая тишина.
Лишь люминесцентные лампы под потолком мерно гудели, отбрасывая на линолеум болезненно-бледный, мертвенный свет.
Он шагнул вперед, ботинки гулко стукнули по полу, и этот единственный очеловеченный звук показался ему неестественно громким, почти кощунственным.
— Дежурный! — крикнул он, но голос не эхом разнесся по коридорам, а просто упал в пустоту и умер.
Никишин быстрым шагом, уже переходящим на бег, спустился на первый этаж. Пусто. В дежурке продолжала пришепетывать рация, майора Манагарова нигде не было видно. На столе лежали снятые телефонные трубки, из которых доносился монотонный, непрерывный гудок. Журнал дежурств белел открытыми чистыми страницами, лежавшая в развороте журнала ручка не успела вывести до конца какую-то фразу в колонке, словно дежурный просто испарился в воздухе, прервав запись на полуслове.
И ни души, ни одного человека во всем здании. РОВД, сердце городского правопорядка, встречало мертвенной безжизненностью.
Сердце в груди полковника начало учащенно биться, холодный, липкий страх подступал к самому горлу, но разум, привыкший отрицать панику, упорно искал рациональные объяснения. Учения? Эвакуация? Но почему никто не доложил ему, начальнику РОВД?
С предчувствием катастрофы Никишин выскочил на улицу. От крыльца РОВД в сторону центра города уводила скользящая, петляющая цепочка следов. Вокруг, куда не забрасывал взгляд, не наблюдалось ни души. По снежным наметенным торосам полковник Никишин пробрался к служебной стоянке, где в одиночестве стоял его темно-синий, со светло-голубой полосой, «УАЗ». Уж какой достался.
Мотор завелся со второй попытки, натужно взревел, стряхивая с плюющейся черной гарью выхлопной трубы снежную кашу. Стараясь сосредоточиться на одной, самой важной в настоящий момент мысли и отмахиваясь от заполоняющего голову хаоса, Никишин развернулся. Включив во избежание все мосты и блокировки, направил автомобиль в центр, прочь от темного здания райотдела. УАЗ сразу же утонул в белой, непроглядной пелене наваливающейся ноябрьской метели.
Дворники работали на максимальной скорости, но едва справлялись. Фары выхватывали из темноты лишь несколько метров занесенного снегом асфальта. Но по мере приближения к центру города, картина за окном становилась все более странной и пугающей.
Улицы по-прежнему встречали абсолютной, угрожающей своей неуместностью пустотой. Ни кутающихся пешеходов, ни суеты, ни привычного городского гула. Но самое страшное было не это. Дороги, широкие проспекты и узкие переулки, были заставлены с двух сторон проезжей части автомобилями. Стоявшими плотно, бампер к бамперу, образуя правильные шеренги, выставленные аккуратно, словно по линейке, с математической, нечеловеческой точностью.
Никишин сжал руль так, что кожа заскрипела.
Это было неправильно. Это резало глаз, вызывало тошноту и головокружение. Картинку впереди повело, размытое пятно света лобового стекла размазалось на всю ширину поля зрения. В голове загудело, мысли слиплись, тошнотворным киселем выдавились наружу. И вдруг, сквозь пелену страха и непонимания, в его памяти всплыло лицо молодого оперативника Бакулина.
Бакулин пришел к нему в кабинет несколько дней назад. Или уже неделю?! Бледный, с дергающимся глазом, он лепетал что-то про «странные аномалии», про застывающий город, про людей, похожих на «сломанные куклы», и про выстроенные на улицах города машинах «как на параде призраков». Никишин тогда едва не уволил его за пьяный бред и распространение панических настроений. Отправил парня в отпуск за свой счет, решив, что у того крыша поехала от переработок.
— А пацан был прав, — разгоняя кашу из бессознательных суждений и воспоминаний, прошептал Никишин, и его голос дрогнул. — Господи, пацан был абсолютно прав.
Никакого пьяного бреда. Бакулин видел эту самую, невыносимую, мертвую симметрию. Он видел, как реальность дает трещину, как город превращается в декорацию для чего-то необъяснимо чудовищного.
Мотая головой в попытках сконцентрироваться на дороге и руле, в проулке Никишин заметил согбенную удаляющуюся фигуру майора Манагарова. Тот тоже явно петлял, теряя и тропу, и контроль за телом. Руки его были засунуты глубоко в карманы шинели, а шапка, державшаяся за затылок, почти попрощалась с хозяином.
Никишин, словно про себя, молча зачем-то кивнул, вернув рассеянное внимание на дорогу. Спустя мгновение все же резко затормозил, дал задний ход. УАЗ вылетел на снежный придорожный бруствер, буксанул и рванул вправо, в переулок. Вот только Манагарова уже нигде не было видно. Одиноко бредущая фигура в длиннополой шинели провалилась сквозь землю. Никишин, не покидая машины, через открытую дверь попробовал найти то место, где свежие следы свернули в подъезд, или в расщелину между пятиэтажками. Но тщетно, с дороги сквозь снегопад это было бесполезно. После двух размашистых ударов дверью, наконец закрывшейся, УАЗ рванулся вперед, объезжая квартал по внутридворовым улочкам. Пару раз, боковым зрением он. Казалось видел мелькающий темный силуэт во дворах пятиэтажек, уже без шапки, но также сгорбленный и сосредоточенно движущийся к намеченной неведомой цели. Хотя, какой там неведомой. Все дороги ведут в центр. Голова принялась пухнуть еще сильнее, утрачивая контроль не только за руками, обхватившими тяжелый руль, но и за воспоминаниями. Никишин со спокойным удивлением обнаружил, что забыл свое имя. Фамилию еще помнил, и помнил, что должен зачем-то добраться во что бы ни стало до центральной площади города. Добраться чтобы что?! Этого он уже не помнил, но подобный ответ его не пугал.
Добраться, а там разберемся, что к чему.
Выскочив из очередного проулка, уазик резко и остервенело затормозил, вильнув и уткнувшись мордой в большой сугроб. Коммунальщики накануне успели собрать первый снегопад с просторной площади и возвести по периметру снежные навалы.
Да и снега здесь было явно больше, он кружился в огромном, завораживающем вихре. И в центре этого бесконечного вихря стояла толпа.
Уазик продолжал тарахтеть холостыми оборотами, замерев в десятке метров от людской массы. Там были сотни, тысячи людей. Они стояли неподвижно, лицами куда-то в сторону памятника. Молча, скованно, недвижимо.
Подобно конски пьяному алкоголику Никишин с трудом вылез из салона, забыв заглушить двигатель. Как его глушить он уже и не помнил. Обвел взглядом человекоподобное стадо, всмотрелся вдаль. На основании памятника вождю маячила одинокая фигура.
— Граждане! — заорал Никишин, распахивая дверь и вываливаясь из машины. Он уже почему-то держал в руке пистолет, направив его в землю. — Я вот тут! Тут! На страже! И нет… Вам… Немедленно разойтись! Это приказ!...
Чей приказ он уже вспомнить не мог. Просто продолжал стоять, подняв над головой служебное оружие и глядя куда-то поверх голов. Никто не обернулся, не заинтересовался им и его заявлениями. Даже не покашлял, не поёжился, не переступил с ноги на ногу.
Он еще подкоркой ожидал криков, гнева, ожидал, что в него полетят снежки или камни, что толпа начнет возмущенно гудеть. Но толпа не издала ни звука. А потом и ему стало все равно. В голове растекся всепоглощающий, теплый, пахнущий хвоей и банным веником туман. Стало невыразимо приятно, подняв лицо к небу, хватать раскрытым ртом падающие пухлые снежинки, пережевывать их, с блаженством ощущая на языке вкус джина, ледяного и густого как сгущеное молоко. Опьянение казалось даром божьим, ниспосланным свыше. И кто он такой, чтобы противостоять этому наслаждению?!
Медленно, чрезвычайно медленно, с пугающей синхронностью, сотни людей одновременно развернулись и повернули головы в его сторону. Никишин, еще продолжая блаженствовать, кожей почувствовал, как по спине пробежал ледяной ужас. Их лица... это были не лица. Это были маски, вылепленные из серого, потрескавшегося воска. Глаза были широко открыты, но в них не было ни эмоции, ни разума, ни души. Пустота. Абсолютная, звенящая пустота, как в глазах мертвой рыбы.
И они все также медленно, нащупывая носками обуви путь, двинулись на него. Не побежали, не пошли. Медленно, шаркающей, зомбированной походкой, волоча ноги по снегу, покачиваясь, они приближались метр за метром. Они не кричали, не размахивали руками. Слышен был только шелест их одежды, хруст снега под ногами и их собственное, синхронное, хриплое дыхание.
Никишин, укусив себя за язык, резко протрезвел и навел пистолет на шевелящуюся толпу.
— Млять! Стоять! Я предупреждаю! — Никишин старался удержать пистолет ровно, целясь в голову ближайшему «человеку». Потом за спинами первых рядов он заприметил стоявшую неподвижно фигуру, наблюдавшую за ним. Ярко-желтый шарф служил отличной прицельной меткой. На фигуре, маячившей на постаменте, был точно такой же шарф. Тут Никишин был уверен. И перевел пистолет, целясь теперь прямо в лицо стоявшему в паре десятков метров незнакомцу.
Но тот даже не моргнул. Толпа продолжала обстуцпать со всех сторон, сужая кольцо. Пришла внезапная и чужеродная мысль - они не хотят его убить или растерзать. Они хотели другого. Десятки, сотни бледных, безжизненных лиц направлялись к нему. Медленно, методично охватывая и стараясь заслонить кого-то и отнять у него пистолет.
Ледяные, как мертвая плоть, первые пальцы сомкнулись на рукаве шинели Никишина.
— Разойтись, суки! — словно выныривая и приходя в себя взревел полковник, выстрелив в воздух.
Оглушительный выстрел разорвал тишину, эхом ударился о фасады зданий. Но толпа не дрогнула. Ни один мускул не дрогнул на их восковых лицах. Они просто продолжали тянуться к пистолету, их руки накладывались друг на друга, создавая живую, неумолимую волну, которая медленно, но верно прижимала его, отступавшего, к капоту урчащей машины.
Никишин отбивался, толкал их, бил ногами, но их было слишком много. Они были слабы по отдельности, но их было бесконечно много, и их ледяное прикосновение высасывало из него силы. Он чувствовал, как чьи-то тонкие пальцы нащупывают затворную раму, рукоять Макарова, пытаясь вырвать оружие из его слабеющей хватки. Сжав зубы, Никишин расталкивал наваливающиеся на него тела, бросаясь на них из стороны в сторону. Но его все теснее и плотнее прижимали к xрипящему уазику, лишая свободы маневра. Потом и ноги его будто увязли по колено в мерзлой земле, уйти или отодвинуться стало невозможно.
И вдруг, сквозь это море серых, безумных, пустых лиц, его взгляд зацепился за нечто иное. В нескольких шагах от него, посреди этой медленно наступающей массы, стоял человек. Тот самый. С желтым шарфом и холодным, прожигающим взглядом. Он не тянул рук. Он не шаркал ногами. Стоял абсолютно неподвижно, и эта неподвижность в центре хаоса резала глаз сильнее, чем идеальные ряды машин.
Человек был одет в длинное, тяжелое черное пальто, доходящее до самых пяток. Воротник пальто был поднят, а нижняя часть лица скрыта толстым, желтым шерстяным шарфом. На голове не было шапки, и снежная крупа таяла в коротких, темных волосах.
Никишин отметил эти элементы одежды по ходу, цепляясь глазами за силуэт, прорисовывающийся в моменты покачивания толпы. Оахваченный гневом и яростью, он смотрел в глаза этого человека.
В отличие от тысяч пустых глаз вокруг, эти глаза были живыми. Рассматривающими. Они горели темным, странным, нечеловеческим огнем. В них читалось не безумие зомби, а глубокое, холодное, интеллектуальное любопытство. Человек в черном пальто пристально, не отрываясь, изучал, исследовал Никишина. Он смотрел на него так, как энтомолог смотрит на жука, приколоченного булавкой к доске. В этом взгляде было спокойствие всемогущества и легкая, едва уловимая насмешка. Как так получилось, что в какие-то считанные мгновения этот субъект переместился из центра запруженной людской толпой площади сюда, к ее окраине, полковник додумать не успел. Да уже особо его это не интересовало.
Никишин почувствовал, как его разум, привыкший к логике и законам, начинает трещать по швам, вновь заволакиваемый плотным инертным туманом. Обрывки сказанных однажды фраз, далекие позабытые образы, давно испытанные эмоции проносились вихрем в сознании человека, еще недавно занимавшего пост начальника райотдела полиции. А сейчас превращавшегося в невидимый и почти бестелесный элемент человекосубстрата.
Все происходящее не было бунтом. И не акцией протеста. Это было что-то совсем иное. А человек в черном пальто был …
Страх, липкий и холодный, отступил перед бешеной яростью. Яростью старого, упрямого мента, который всю жизнь боролся с тем, что мешало жить. В чем бы это не заключалось…
Сквозь ряды колышущихся тел промелькнули сержантские погоны на темно-сером бушлате. Исчезнувший автоматчик из дежурки находился тут, в этой изъятой из реальности массе, вместе со своим штатным автоматическим оружием. Что могло говорить о присутствии в толпе и всего остального личного состава РОВД. Лишенного и воли, и сознания, и человеческого функционала.
— Ах ты, гад... — прошипел Никишин.
Глубоко внутри зародилось желание действовать. То самое, позабытое, но не исчезнувшее, не вытравленное годами и системой. Оно просто жило, дожидаясь своего часа. Так бывает всегда, кажется, что жизнь строго линейна и подчинена строго выверенным законам мироздания. А смысл жизни нужно искать, создавать, добиваться, до него нужно расти. Но истина все же намного проще и лаконичнее – мир, окружающий тебя, абсолютно нейтрален и безучастен, ровно до те пор, пока ты сам не обратишь на него внимание. Смысл не требует поиска и определения предназначения, он нуждается только в осознанной интероцепции. Смыслы назначаем мы сами. Однажды прозревая. Выныривая из глубины своих собственных заблуждений. В один момент переходя когда-то установленные границы, превращаясь из созерцателей в творцов.
Отбросив всепоглощающий внутричерепной туман, собрав последние силы, Никишин рванулся вперед, вырывая руку из цепких, ледяных пальцев зомбированной толпы.
Подкорковым, взращенным долгими годами службы, чутьем полковник уловил, что центр, причина, исток всего творящегося вокруг сосредоточен в этом субъекте в черном пальто. И никакие фабулы законов, неумолимые вердикты судов, кадровые угрозы вышестоящего командования не остановят его сегодня. Сейчас только он в силах устранить причину. Завтра будет поздно, завтра не будет и его…
Тогда, в заброшенном цеху покинутого завода он промахнулся. Высадил всю обойму, но ни разу не попал. Схватив левой рукой ответную пулю, просто заорал от боли и отступил. Горячность и неопытность сделали свое дело. Он не смог тогда. А вот сейчас должен смочь. Сейчас он не мог промахнуться. Права такого не имел.
Вскинув выдранный из цепких холодных рук тяжелый, вороненый ствол Макарова, полковник полиции Никишин, усилием воли удерживая ускользающее в темноту сознание, навел оружие прямо на грудь человека в черном пальто, и, не дав себе времени на сомнения, нажал на спусковой крючок…
Глава 29
- 29 -
День разворачивался всеми доступными солнечными бликами, тенями, звуками, запахами трав и прибрежного ила, торопился навалиться летней жарой и полуденным зноем. Казалось, он ничем не отличался от предыдущих дней, обещая быть обычным и стандартно приветливым. В отличие от Реки.
Река вызывала смутное беспокойство. Или даже таила угрозу. Она перестала следовать правилам, перестала быть похожей на саму себя.
Вода в реке уже не текла, а словно ползла, тяжело проталкиваясь вперед по течению, вязкая и абсолютно черная. Вбирающая в себя последние, умирающие отблески отступающего над водой летнего дня, превращавшегося тут, под ивой, во что-то серое, противное, неживое. Еще не ночь, не сумерки, но уже не день.
Вода казалась не жидкостью, а расплавленным свинцом, медленно и неуверенно перемещающим свою массу куда-то в небытие, унося с собой обломки прошлогоднего камыша и гнилую, невесть откуда взявшуюся осеннюю размокшую листву. Воздух над этой мрачной, гипнотизирующей гладью сгустился, став почти осязаемым. Он давил на плечи, проникал в легкие холодными, колючими иглами, пахнущими неожиданно сырой, промерзшей землей, тлением и той особой, металлической остротой, которая всегда предвещает не просто смену сезона, а необратимый, фатальный сдвиг в самом фундаменте жизни.
Андрей по-прежнему стоял по пояс в воде, вблизи обрывистого берега, все также с недоумением наблюдая происходящие вокруг пугающие метаморфозы, гусиной кожей ощущая внезапный и неуместный xолод, обволакивавший и сковывавший все сильнее. Xолод пробирался гораздо глубже, просачиваясь под кожу, в мышцы, в костный мозг, словно стремясь заморозить не только физическую оболочку, но и само время, и ту хрупкую, израненную конструкцию, которую он привык называть своей памятью. Он пришел к этой воде в поисках забвения, или, по крайней мере, той иллюзии тишины, которая могла бы заглушить постоянный, фоновый шум его собственной, слишком громко работающей психики.
Но ничего не выxодило, тишины не существовало. Она была лишь мифом, придуманным теми, кто никогда не слышал, как звучит внутренняя пустота. Сначала это был лишь намек на звук, едва уловимая вибрация на самой грани восприятия, тонущая в монотонном, чавкающем шепоте воды и порывах ветра, безжалостно трепавшего упругие ветви прибрежной ивы.
Но вот этот нараставший звук…
Дробный, ритмичный, размеренный стук. Он доносился откуда-то из-за поворота извилистой тропинки, петляющей сначала вдоль кромки воды, а затем уводившей за пригорок, к деревне.
Андрей хотел отвести взгляд, отвернуться, развернуться спиной к нараставшему топоту, но ничего не выходило. Его тело окаменело, превратившись в еще один безжизненный элемент этого пейзажа. И, впитывая всем телом разом этот подступавший ужас неизбежной встречи с подступавшим неумолимым будущим, он напитывался страхом и пустотой. Он уже знал, давно знал, что случится через минуту, через мгновения. Но всем своим сознанием, всей еще способной сопротивляться волей отталкивал, не принимал эту реальность. Он ее не хотел.
Он знал этот ритм. Он знал эту частоту вибрации, передающуюся через трамбованную сотнями ног корку земли. Это была перкуссия неизбежности, знакомая до боли, до спазма в горле. Но по мере того как этот звук становился громче, четче, настойчивее, в его сознании начала также происходить пугающая, метаморфическая трансформация. Внешний шум постепенно терял свои физические, пространственные очертания. Он переставал быть просто звуком, возможно, рождавшимся где-то там, в том, реальном мире.
Здесь, он просачивался внутрь, проникая через барабанные перепонки, обходя защитные барьеры черепа и напрямую сливаясь с биением его собственного сердца. Граница между внешним, иллюзорным, и внутренним, реальным, стерлась. Дробный стук приближающегося присутствия превращался в дробный, неумолимый стук пульса в самой голове Андрея. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Этот внутренний барабан бил с нарастающей, пугающей силой, отдаваясь болезненными, тупыми толчками в висках, в затылке, в каждой отдельной клетке его мозга. Голова раскалывалась, грозя взорваться от прилива боли. И вместе с этим безжалостным ритмом, словно по мановению невидимого, жестокого дирижера, в его сознании принялась разворачиваться картина. Андрей медленно, с тягучим, липким ужасом осознавал, что категорически не желает этого, но бессилен был что-либо изменить. Его разум все еще пытался возводить отчаянные, хрупкие барьеры, стараясь отогнать навязчивое видение, закрыть дверь в тот закрытый и забытый наглуxо склеп, но память, эта предательница, с жестокими настойчивостью и упорством, с садистской, фотографической точностью возвращала ему малейшие, самые незначительные детали того рокового дня.
Временами, накладываясь прямо на фоновую подложку реки, ему представлялся не абстрактный образ, а проступавшие из сгустившегося мрака конкретные, до боли знакомые фрагменты последовавшей за точкой невозврата у реки реальности: облупленную, выкрашенную в тускло-зеленый полинялый цвет масляную краску на стенах длинного коридора, пахнущего хлоркой, лекарствами. старым линолеумом и безысходностью. Он слышал не просто голос, а конкретную, тщательно выверенную интонацию, с которой произносились сложные, чуждые, смертоносные термины, облаченные в профессиональную, отстраненную мягкость, которая на самом деле звучала как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Он видел свои детские руки, лежащие на коленях, и замечал, как мелко, почти незаметно для постороннего глаза, подрагивает указательный палец, выдавая внутреннюю бурю, скрытую за маской напряженного спокойствия. Он помнил узор на клеенке, покрывающей стол, и то, как луч холодного, зимнего солнца, пробившись сквозь пыльное стекло, выхватывал из полумрака пылинки, танцующие в воздухе, словно насмехаясь над рушащимся миром. Для чего? Почему это происходит именно сейчас, в этой застывшей реке, у этого проклятого берега? Его разум, отточенный годами выживания в обыденности и недавними, травмирующими столкновениями с непознаваемым, лихорадочно искал логику, причинно-следственную связь. Было ли это предупреждением от подсознания? Проверкой психической устойчивости перед лицом грядущих, еще более страшных испытаний? Или же это его собственные, поврежденные прикосновением к теневой стороне реальности нейронные связи давали фатальный сбой, проецируя самую глубокую, самую незаживающую травму на холст настоящего момента? Тотальное непонимание рождало дополнительный, липкий и холодный страх, с которым он пока справиться не был в состоянии. Страх перед собственным разумом, перед тем, что он теряет контроль над тем, что должно быть последним, неприкосновенным убежищем человека – над его внутренней монолитной реальностью.
Страх стал живым существом, ползущим по позвоночнику, сжимающим грудную клетку ледяными пальцами. Он не мог этого допустить. Он не позволит прошлому сожрать его настоящее, превратить его в марионетку, дергающуюся под нитями чужой, давно минувшей боли. Собрав волю в кулак, напрягая каждую фибру души и сознания, Андрей попытался вмешаться в работу собственной памяти. Он потянулся к тому дару, к той проклятой способности, которая недавно стала его неотъемлемой, пугающей частью. Он призвал тени, ту холодную, вязкую субстанцию, что дремала на периферии его восприятия, и мысленно, с нечеловеческим усилием, попросил, нет, приказал ей остановить этот кошмар. Он закричал внутри себя, беззвучно, но с яростью загнанного зверя: «Замри! Замолчи! Довольно!»
И когда топот стал невыносимо громким, грозясь обьявиться из-за зарослей ирги и поворота тропинки, мир, на мгновение, послушался. Произошел полный коллапс, абсолютный стасис воссозданного мира и того дня. Звук пульса в голове оборвался на полуслове, сменившись звенящей, неестественной, вакуумной тишиной. В его мысленном взоре картина застыла, превратившись в гиперреалистичную, но мертвую фотографию. А следом и возникшая из ничего прямо над водой фигура в белом халате с полуоткрытым ртом, застывшая в момент произнесения рокового слова. Руки с замершим в полудвижении, дрожащим пальцем. Пылинка, висящая в луче света, не в силах упасть вниз, нарушив законы гравитации.
Даже река перед ним, в настоящем времени, казалось, закристаллизовалась, замерла, окончательно перестав течь. Ее поверхность превратилась в черное, матовое блестящее стекло, отражающее серое, застывшее небо. И ветер намертво стих. И xолод перестал служить ощущением и превратился просто в аналоговую констатацию факта.
Андрей неуверенно, чрезвычайно медленно выдохнул, чувствуя призрачное, ложное, но такое сладкое облегчение. Он добился своего. Он загнал демона обратно в клетку, заморозил время, остановил неумолимый ход событий, ведущих к боли. Он вновь стал хозяином своего разума. Он снова был в безопасности. Но эта безопасность виделась лишь хрупкой иллюзией, карточным домиком, построенным на краю вулкана. Память и подсознание неумолимы. Они не подчиняются приказам воли, они живут по своим собственным, древним и темным законам, неподвластным человеческой логике.
Загнанная в угол, подавленная грубой силой направленной мысли, травма не исчезает – она медленно и неотвратимо накапливает потенциал, как сжатая до предела пружина, как вода, замерзающая в микроскопических трещинах скалы и расширяющаяся с чудовищной силой, чтобы в итоге разорвать камень на части. Кровь, пульсирующая в висках, которую он считал остановленной, вдруг снова дрогнула. Сначала это был едва заметный толчок, слабое биение где-то в глубине черепа, словно эхо далекого взрыва. Но затем оно принялось разгоняться. Усиливаться. Набирать сокрушительную мощь. С каждым ударом сердца ледяная корка стасиса давала микроскопические, но фатальные трещины. Тук-тук. Тук-тук. ТУК-ТУК. Пульс превращался в грохот, в барабанный бой, который сотрясал не только его голову, но и саму ткань застывшей то ли памяти, то ли реальности.
Андрей чувствовал, как внутри него поднимается волна паники, горячая и неконтролируемая. Он пытался снова сжать волю, снова приказать миру замереть, но его ментальные мышцы отказывали одни за другими, словно перегоревшие провода под слишком высоким напряжением. Застывший мир с неслышимым скрежетом сдвинулся с мертвой точки.
В мысленном взоре пылинка дрогнула и начала свое неизбежное падение. Палец совершил следующее, роковое движение, завершая цикл дрожи. А в мире реки, наложенном на больничные запаxи обшарпанного коридора, звук, который он так отчаянно пытался стереть, материализовался с новой, пугающей, физической силой. Андрей загнанно, словно преодолевая сопротивление густой, вязкой воды, вперился взглядом в излучину реки и выбегавший на ее берег поворот тропинки. Ощущая уже не страx и панику, а неизбежность. Из-за поворота тропинки, скрываемого густой, непроницаемой тенью от деревьев и теми самыми зарослями дикорастущей ирги, чьи черные, сморщенные ягоды казались в сумерках застывшими каплями древней, запекшейся крови, показывалась приближающаяся тень. Она была вытянутой, искаженной преломлением света, но он узнал бы эту походку, этот бег, силуэт, эту энергетику из тысячи. Это было воплощение того самого присутствия, чье появление тогда запустило необратимый механизм перемен, чье присутствие теперь стало триггером, запускающим эту пыточную машину воспоминаний. И в этот момент Андрея захлестнула волна внутренних противоречий, настолько мощная и всеобъемлющая, что он почти физически покачнулся, пытаясь схватиться за свисавшие ивовые ветки, чтобы не упасть.
Ему отчаянно противна была сама мысль о необxодимости делать тот выбор, который неминуемо приближался вместе с надвигавшейся тенью. Он знал, что эта встреча, этот разговор, это воспоминание несут в себе точку невозврата. Если он примет то, что предлагает ему эта память, если он позволит этому возгласу, диалогу состояться заново, в его сознании, это потребует от него повторного признания определенных, неоспоримых истин. Того, что не было им сделано ранее и до сиx пор. Истин о его собственной природе, а главное, о том, что его обычная, бестолковая, предсказуемая жизнь уже мертва, что он больше не может прятаться за иллюзией нормальности и стабильности. Этот выбор потребует от него взять на себя ответственность, способную раздавить его хрупкую психику. Выбор между тем, чтобы остаться сломленным, пассивным наблюдателем собственной трагедии, или принять дар, принять проклятие, и шагнуть в тот самый мрачный, опасный мир, где правят тени, невидимые структуры и потусторонние сущности. Уже осознанно, принимая со способностью и ответственность. Он не хотел этого. Боже, как же он не хотел этого! А хотел остаться просто собой, прежним, тем, кто ходит на работу, платит за коммунальные услуги и изредка пытается заглушить шум в голове доступными средствами. Алкоголем, прострацией и имитацией жизни. Он не хотел быть носителем силы, не хотел быть мишенью, не хотел нести на своих плечах груз, для которого у него не было ни имени, ни инструкций. Этот выбор означал полную, тотальную ломку его нынешнего мира и состояния. Он означал, что тот человек, который стоял здесь раньше, должен умереть, чтобы дать место кому-то другому. Кому-то жесткому, холодному, готовому к бесконечной борьбе. В первую очередь борьбе с собой. Своими страхами, предубеждениями и ленью.
Тень из-за поворота надвигалась, микроскопическими пикселями проявляясь сквозь листву. Ритмичная перкуссия синхронизировалась с бешеным, разрывающим голову пульсом. Заросли ирги шелестели, словно шепча ему на ухо о неотвратимости судьбы, о том, что бегство невозможно. Как невозможен и отказ от выбора. Выбор о необxодимости выбора сделан за него.
Андрей закрыл глаза, но это не помогло. Картина была выжжена на сетчатке его разума кислотой жестоки воспоминаний. Он словно стоял на краю пропасти, и внезапно набежавший ветер, дующий откуда-то снизу, пах не только речной сыростью, но и озоном грядущей бури, и металлическим привкусом крови, и пеплом его сгоревшего, утраченного прошлого.
Он понимал, что стасис был лишь временной отсрочкой, детской, наивной попыткой спрятаться от цунами под бумажным зонтиком. Волна уже здесь. И ему придется либо встретить ее, расправив плечи, либо позволить ей смыть себя в небытие, оставшись тем же безвольным призраком в этом искаженном, безумном, разваливающемся мире. Дробный стук в висках достиг своего пика, превращаясь в единый, сплошной, оглушительный гул, и в этом гуле он услышал не только животный страх, но и первый, робкий, но уже неумолимый зов той силы, что дремала в его крови, требуя пробуждения и разрушения старого мира ради рождения нового.
--
Глава 30
- 30 -
Морозный воздух выстужал легкие с каждым глубоким вдохом, наполняя грудь ледяной, колкой, почти осязаемой тяжестью. Но Степан этого почти не замечал. Он был сосредоточен и нацелен на одном – найти. Непонятная и вполне уже фиксируемая угрожающая атмосфера растерзанного невидимой и необъяснимой силой города сжала его внимание в лазерный пучок целеуказателя. Какая-то властная притягивающая мощь направляла его, выдавливала с окраины города в центр, одновременно засасывая и размазывая. Превращая одновременно в послушный инструмент. Это превращение ужен нельзя было не заметить. С каждым шагом он ощущал усиливающееся чувство потерянности, утраты, необъяснимой скорби и подступающего ужаса. Что-то сминало его в куль, отключало все потребности, кроме одной. Идти. Идти вперед. Идти туда…
Временами он готов был просто осесть в сугроб, чтобы отключиться, перестать волевым напряжением бороться с внешним давлением, подчиниться. Это все, что он мог себе еще позволить. Развернуться, ступить назад не было сил. Но следом вспоминались глаза матери, ее голос, тайком совершаемое в спину крестное знамение перед его уходом на службу, бережно завернутый в газету обеденный тормозок. А потом, сразу же, вызывавший неизменное восхищение красивый профиль Катиного лица, волнующие изгибы ее бровей, губ и груди, мимолетом брошенные гневные взгляды широко раскрытых глаз. Сегодня их образы были рядом, неизменно сменяющие и дополняющие друг друга. Каким-то подспудным образом Степан соединил две эти жизни воедино, сплел их сути, зафиксировал перед собой, не позволяя их образам рассеиваться. И получалось идти дальше, вновь, самому.
Он двигался по пустынной, заснеженной улице, и каждый его шаг отдавался глухим, хрустящим эхом в безмолвии тусклого, сумеречного дня. Белесая серость покрыла город мороком забвения, залив собой все улицы как фиксатором. Фонари, зачем-то зажженные и пермигивающиеся с раздражающей периодичностью, отбрасывали на сугробы еле угадываемые, искаженные тени, которые, казалось, тянулись к нему, словно пытаясь ухватить за ноги. В окнах, невзирая на сумрак, не горели огни. Окна были мрачны и пусты. Не пуская никого внутрь, они хранили от взглядов все тайны и секреты. Людей, которых там уже не было.
Он искал своих. Эта мысль пульсировала в его сознании навязчивым, болезненным ритмом, вытесняя все остальные соображения, включая элементарный инстинкт самосохранения. Эту мысль Степан хранил, не давая ей истончиться и испариться. Краем сознания понимая, что в противном случае также исчезнет с улиц зловещего города, сольется с его иссякшим, растерзанным ритмом, превратившись в еще одну тень.
Город, обычно шумный и живой, сейчас напоминал декорацию к постапокалиптическому фильму: застывшие автомобили, занесенные снегом витрины магазинов, абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра, гуляющего между бетонными коробками многоэтажек.
Слева, меж двух приютившихся рядом с автобусной остановкой ларьков, у высокого, заваленного несметенным снегом столика, он заприметил стоявшую фигуру человека. Ржавый свет маломощной лампочки, подвешенной на растянутом проводе, выхватывал своим конусом ссутуленного мужчину, безуспешно втягивавшего непокрытую и припорошенную снегом голову в плечи, под прикрытие поднятого воротника телогрейки. Двумя озябшими руками он держал сочащийся комбижиром чебурек и сосредоточенно жевал. Не обращая никакого внимания на проходившего мимо Степана, человек смотрел куда-то прямо перед собой, замороженно поглощая жирное и еще теплое придорожное хавло.
Снег на его голове, голые вымороженные руки, стеклянный взгляд приковывали к себе, заставляли несколько раз обернуться. Одинокая фигура продолжала маячить, растаивая в сумраке погибающего дня.
Одиночество – самая страшная из катастроф. Голод, холод и одиночество по одиночке и тем более сообща способны раздавить и стереть из памяти. Свои этого не позволят.
Свои – это бетон жизни.
