Младший сержант Петкеев был не до конца прав.
Иногда говно предпочтительнее Маккэлана.
Тем более что говно как куча локализуется лишь в одном месте. Выйди, закрой дверь, выдохни, и ни говна, ни запаха, ни следа о нем.
Тем более, если говно тут, а там, за дверью, тот, кто примет тебя в любом говне. Не боясь ни испачкаться, ни пропахнуть, ни замарать свою репутацию. О детей не мараются! И важнее этих людей нет никого и ничего на свете. Тем более в момент, когда, возможно, им нужна помощь.
Гриня, перехватив недоуменный взгляд Мазура, примирившись с обстоятельствами, собрался в пружину, медленно набрал полные легкие воздуха, и, для прикрытия отведя на время взгляд, рванулся…
Глава 28
— 28 —
После тридцатиминутного беспорядочного ковыряния в ворохе нескончаемых и бесполезных бумаг, в приступе внезапной ярости Никишин широким взмахом отправил всю, кривобоко сложенную, кипу веером разлетаться по ворсовому полу кабинета. Туда же, почти под дверь, отлетели бардовые рапортички, какие-то неподписанные грамоты и не распакованные открытки из мэрии. Голова пухла от тревожных мыслей, яростного раздражения и третьей таблетки анальгина. Легче не стало.
Никишин, сумрачно пыхтя и озираясь в попытке дотянуться до чего-то еще, способного долететь до двери и, не обнаружив подходящих своими планерными и массо-габаритными качествами предметов, тяжело откинулся на спинку кресла. Потолок, изукрашенный мелкими трещинами и серый от ежедневного табачного дыма, бесил не менее. Смотреть на него не хотелось. Но, тяжело унимая отдышку, Никишин пялился вверх, блуждая взглядом по выщербинам и теням.
Пепельница, еще утром встретившая его стерильной чистотой и хрустальной прозрачностью, не в силах справиться с никишинской тягой, давилась и блевала окурками и пеплом, переваливавшимися через край.
Никишин поморщился, что-то еле слышно буркнул матершинное в пространство, и прикрыл на минуту глаза.
Голова, гудевшая и грозившая уже взорваться, гасила не только волю, но и сознание. Такой боли он не испытывал никогда и не понимал ее причин. Много вчера не пил, курил как обычно, пачку в день. Кабинет, в неизменном табачном дыму, временами качался, напирал стенами и становился реально опасен. Он мог обрушить стены внутрь, задавить, грохнуть головой об пол и приплюснуть сверху ржавым, неестественно блёклым, светом измочаленных ламп. Но не делал этого, чего-то ждал. Выжидал, сумрачно и удушливо дожимая Никишина до обморочного припадка.
Никишин это понимал, и не сдавался. В блистере оставались еще таблетки аспирина, в сведенной мятой судорогой пачке виднелись еще несколько странным образом выживших сигарет, а в графине на приставном столике еще отсвечивала недопитая вода. Можно было какое-то время продержаться. И Никишин, не вполне понимая, сколько ему нужно выдержать и до какого именно момента, держался. Избрав кабинетный, трюмный, смрад своим, личным Сталинградом. Все, от рядовых пэпээсников до майоров начальников служб и подразделений там, на улицах, в непосредственной близости от очага событий. А он, начальник всего этого бедлама, тут, в центре принятия решений.
«Хрен вам всем в ваши золотые фиксы, господа дармоеды. Никишина этим хрен испугаешь, Никишин пуганый уже. Стреляный. Вдоль и поперек ломаный. Так что сам, кого хочешь, через колено и зубами о подоконник…»
Он медленно вздернул пухлые, но жесткие пальцы рук к вискам и принялся методично, с усилием, натирать. Голова стреляла ответными блуждающими болями, заставляла его, Никишина, гулко ухать, не в силах сдержать стоны и глухие проклятия. Требовалось чем-то себя отвлечь. Служебные организационные вопросы могли бы неплохо сейчас принять на себя эту функцию, но и телефоны, и рация, и даже дверное полотно молчали. Ни писка, ни звона, ни стука. Обычная суета и беготня сегодня исчезла, испарилась, растворившись в напряженной тишине коридоров.
Время неумолимо шло, раздражение не унималось, а никаких докладов так и не поступало. Хотя все начальники подразделений и служб были обязаны приказом начальника РОВД докладывать об обстановке в городе на подконтрольных им территориях и участках каждый час.
Вновь вспомнив об этом, Никишин снова принялся свирепеть. Мешала только боль, не дававшая ему не только думать и принимать решения, но даже громко и смачно выругаться, даже достать трубку телефона, если тот вдруг зазвонит.
Но телефон не звонил.
Никишин, кряхтя, дотянулся до шнура аппарата и подтянул его к себе. Сняв трубку, ткнул пальцем в кнопку быстрого набора дежурки.
— Дежурный! Манагаров!?
— Я, товарищ полковник!
Нарочито бодрый голос старого капитана несколько успокоил первоначальный гневный пыл начальника РОВД.
— Манагаров, где новая сводка? Почему нет докладов? Где все люди? Где тактическое расписание на утро, которое я поручал составлять четырежды в день? Где мои замы?!
Голос его хрипел и гневно разжевывал абонента на другом конце линии внутренней связи. Дежурный, хотя и был уже предпенсионного возраста, зная и угадывая настроения шефа с первых слов, стушевался и напрягся.
— Товарищ полковник, вся информация и ваши устные распоряжения доведены до начальников подразделений, все убыли на распределенные подчиненным места согласно тактическому расписанию для личного контроля обстановки и…
— Манагаров! – рявкнул Никишин и тут же схватился за голову. — Так где оно, это тактическое расписание?!
На другом конце провода возникло замешательство.
— Не могу знать, товарищ полковник.
Никишин набрал в легкие воздуха, но закашлялся.
— Майор Манагаров, а кто, по-вашему, должен составлять это тактическое расписание? Автоматчик у входа? Водитель дежурной буханки? Или может баба Клава, уборщица?! Вы охренели там в конец?!
Манагаров, впитывая мозжечком словесные удары и гася вибрации усиливающейся паники, и без того шатающие его вторые сутки, беспорядочной мимикой, судорожно соображал форму ответа. Что такое это треклятое тактическое расписание он не знал, до сего дня в руках не держал и с приказами, утверждавшими как форму, так и содержание треклятого документа, ознакомлен никогда не был. Но накануне составления кадровиком проектов приказов о годовом премировании гнев начальника был ему совсем не с руки.
Решив, что молчание сейчас это худший из грехов, дежурный собрал все моральные силы в кулак и переспросил.
— Товарищ полковник, вам с нанесением обстановки на карту или табличный вариант?
Где-то, этажом выше, собираемая в едином спрессованном в сингулярную точку энергия вулкана, не менее мощного, чем извергавшейся Этны, почти ощутимо завибрировала в стенах и перекрытиях. Манагаров уже понял, что ошибся с вопросом, но было поздно.
— Твою ж мать, майор, ты с какого года на службе?! Ты где, млять, работаешь, в детском саду? Или в колхозном депо?! Ты что, морда, делать должен в своей дежурке? Чаи распивать да футбол присматривать? Какого нетаньяху ты дрочишь там, полудежурный?!...
Начальник, грохнув трубкой о столешницу, закашлялся, булькая легкими и скрежеща стонущим креслом.
Дежурный, майор Манагаров, высиживая последний год перед выходом на заслуженный отдых, понимая также и свою непростительную промашку, вжался в свое, изгвозданное годами и задами, дежурное кресло и молчал. Теперь было неважно, что он скажет в ответ. Ответа или доклада сейчас от него и не ждали. Ждали действий, выполнения полученных вчера инструкций. Правда, без уточнений, кому именно адресовалось поручение по составлению этой хреновой тактической обстановки. Дожидаясь окончания приступа мучительного и затяжного кашля начальника, он лишь пытался сообразить, существует ли возможность оперативного перевода по рапорту в другое РОВД. Если, не дай бог, возникнет надобность дослужить оставшееся время до пенсии, чтобы не потерять ее.
Никишин отбулькался, прочистил рыком горло, и сипло предупредил.
— Я сейчас спущусь, а ты пока, майор, одевай бронежилет, он сейчас тебе понадобится…
Пистолет, лежавший всегда в сейфе, Никишин не стал пристегивать к брючному поясу. Взяв кобуру с пистолетом в левую руку, в правую дубинку ПР-73, пылившуюся с незапамятных времен за сейфом, он медленно и грузно вышел из кабинета, оставив нараспашку дверь.
Преодолевая расстояние от своего кабинета до стекляшки дежурки на первом этаже, Никишин пытался для себя решить. Понять, есть ли его, начальника, вина, в том, что каждый, мать его, приказ, каждое его устное распоряжение нуждается в переводе на человеческий, понятный каждому дятлу, язык? Почему в ситуациях, отличающихся от повседневной ровной службы, коих не так уж и много случилось за годы его руководства отделом, каждый раз приходилось переходить на микроуровень постановки задач. Начинать со стволовых клеток, с общих дефиниций, с напоминаний, матьихтак, что начинать движение требуется с левой ноги. И не прыжками, не сползая со стульев, и не шаркающей походкой вразвалочку. Половина отдела даже не служили срочную в армии. Поэтому многие элементы записанного на подкорку уставного порядка, обязательно переносимого и применимого в любой военизированной организации, не говоря уж о полиции, становились для этого плюшевого контингента китайской грамотой. Сутулые построения, сверзившиеся набок кокарды, руки в карманах и пакеты с кефиром, таскаемые в форменном обмундировании домой, все это вызывало в нем гнев праведный и раскачивало его психику. Выдержать и смириться, даже спустя годы, с этим он не мог. Да и не хотел. Да и с чего бы вдруг?
Всякие там объективные трансформации общественных отношений, видоизмененные психосоматические парадигмы, еще всякая разная хрень, несомая очкастыми хлюпами с голубых экранов, в точности голубых, обтекали его, не касаясь и не затрагивая раз и навсегда впитанного и вмороженного в его сознание принципа. А принцип был нехитрый и простой. Делай. Делай-делай-делай! Перекури, и снова делай!
Как в том фильме. Если не мы, то … кто?!
Кто, матьихзаногу, прокормит твою семью? Поступит детей в институт. Отправит жену на море. Уберет с улиц блатную шпану и им поддакивающих.
Вот то-то же.
Только он, Никитюк, только он. За ноздри всю эту шушеру, и в парашу.
В мусорный бак.
В помойную яму.
Подходя уже к светящимся в полумраке входной группы внутренним окнам дежурного помещения, начальник райотдела немного сбросил пар вместе с сигаретной одышкой. Понимая, что психоз, усталость, внутреннее напряжение, не сброшенное накануне вечером и не принятое Верочкой.
Мысли о Верочке еще немного вернули стрелку его личного психометра влево, почти в зеленое поле.
Манагаров уже стоял, вытянувшись в кривую струну и безуспешно подбирая заполсотенный живот, покраснев от натуги.
Вращая злющими глазами и подыскивая, чем бы в него тяжелым запустить, Никитюк замялся на мгновение.
И в это мгновение проснулась радиостанция, оставленная дежурным на столе. Пошли хаотичные и немые шумовые сигналы, формируемые тангентой. Словно кто-то баловался.
Полковник зло и прямо смотрел в немигающие глаза дежурного, выжидая. Не дождавшись, рявкнул.
— Ну?! Мне на связь выйти?!
Дежурный отмер, отпустил в свободное плаванье живот и кинулся к рации.
— Я пятый, на связи.
Рация продолжала шумовой рэп, не реагируя на попытку дежурной части связаться.
— Я пятый. Я пятый. На связи, прием.
Шш-шшш-ш-шшш.
Никитюк угрюмо наблюдал за дежурным, не вмешиваясь. После минуты безуспешных попыток установить радиосвязь наклонил голову набок.
— Это что за нахер?!
— Вот так уже в который раз, товарищ полковник. Идут помехи занятия канала, и ничего. Ни слова.
Никитюк заиграл желваками.
— Вызови мне второго.
Манагаров принялся истов, с высокими, не характерными обертонами, вызывать второго – заместителя Начальника райотдела Тугаева.
Рация молчала в ответ, транслируя обидную и индифферентную тишину.
— Корнейчука мне.
Дежурный майор с тем же показным усердием, упираясь животом в столешницу, стал вызывать четвертого.
Рация молчала, все также игнорируя и Манагарова, и Никитюка, и морозно-зимнюю среду распространения радиоволн.
— Немедленно послать помощника посыльным за Тугаевым.
Рука дежурного медленно опускала радиостанцию, замедляя и сам ход времени, для продумывания ответа. Ответа, которого не было.
— Не помощника, товарищ полковник. Отсутствует.
Никитюк тяжелым взглядом предельно медленно прошелся по всей сжавшейся фигуре старого майора, сверху вниз и обратно. Зафиксировался на переносице. Леденящим, подобно стальному, лучем сфокусировался в одной точке лба и также медленно принялся проникать внутрь, под черепную коробку, сквозь разжижаемую, растворяемую кость. Потом внезапно взгляд потеплел, прищурился, нащупывая более короткий и легкий путь к содержимому головы подчиненного.
— И где же он — ядовито-ласково поинтересовался начальник райотдела у умирающего на служебном месте дежурного.
— Не могу знать, товарищ полковник. Вышел покурить, и исчез. Рацию не взял. Но с личным оружием.
— Как давно? – не меняя елейного голоса продолжал выспрашивать у него полковник.
— С ночи еще.
Никитюк приподнял кустистую бровь, наводя прицел и готовясь испепелить майора взглядом.
— Когда?!
— Во втором часу ночи. В час двадцать. — тут же поправился дежурный.
Никитюк, разглядывая старого, уже обязанного обладать служебной не единожды приобретенной конфирмацией майора, размышлял.
Все те мысли, с которыми он шел сюда минуты назад, вернулись вновь. Вернулись к самому началу.
Почему? Или даже – за что? Или нет, скорее – когда же, наконец?!
Манагаров сделал попытку еще что-то сообщить, что-то важное, касающееся отсутствия, вернее – пропажи, сотрудника РОВД заступившего на суточное дежурство и исчезнувшего с порога дежурной части, но Никитюк жестом его остановил.
— Кто сейчас в здании? — с расстановкой, хрипло, спросил он.
Майор полиции Манагаров помялся, зачем-то потрогал пальцами пуговицу у себя на груди, обежал затравленным взглядом дежурку и тихо ответил.
— Нет никого…
Никитюк не поверил. Не сразу. Какое-то время пытался выудить другую, более адекватную моменту информацию прямо из мозга дежурного. Не смог. Ее и не было, другой информации. Он это почувствовал. Почувствовал он это даже раньше, еще после второй таблетки анальгина, там, у себя в кабинете. Тишина эта, отсутствие рабочих звуков, шагов. Но не до того было, голову требовалось удержать от разрыва. А вот теперь, после слов Манагарова, он наконец понял.
Понял, что происходящее с самого начала представляло собой нечто из ряда вон выходящее. Необъяснимое. Чуждое. И неподконтрольное. Все эти многочисленные тревожные звоночки, маркеры, признаки и маячки изо всех сил сигнализировали ему, что обычным порядком, ранее выработанными шаблонами тут не сработать, не разрулить. Нужно бросать все и врубаться в ситуацию, с самого начала придать ей наивысший приоритет, бросить все силы и ресурсы на определение угрозы и ее устранение. Когда это еще было возможно.
Полковник Никитюк с остановившимся взглядом и шарящей в районе сердца рукой развернулся и покинул стекляшку, направляясь к выходу. Автоматчика на крыльце здания также не оказалось. Еле видимые на снегу следы уходили прочь от РОВД, в направлении центра города, в начинавшуюся метель.
Голова, то ли от морозца, то и от свежего бодрящего, насыщенного зимним хрустом и кислородом воздуха закружилась, мысли принялись спутанно и бестолково роиться в голове, наскакивая, наслаиваясь друг на друга, вовлекая все новые обрывки в ширящийся хоровод. Табель постов, зимняя резина, театр в пятницу, омлет на завтрак, ручка Parker от мэра, родительское собрание у дочери, новый пеньюар Верочки, топливная карта, патроны, день рождения у тещи, яблоки в овощном, шинель в кабинете, хоккейный четвертьфинал вечером, патроны, следы на снегу, пустые дороги, яркая вспышка со стороны центра города, патроны, патроны, патроны…
Утратив равновесие, он спиной ввалился внутрь райотдела, дверь на пружине с силой захлопнулась, голова продолжала кружиться и заволакиваться туманом. Но ненадолго. Постепенно стало отпускать. Уперевшись вытянутой рукой в стену, восстанавливая вестибулярку, под пристальным и испуганным взглядом дежурного майора, Никитюк простоял минуту, пока хриплое дыхание не вернулось в норму. Затем, не глядя в сторону дежурной части и замершего Манагарова, рванулся вверх, обратно к себе.
Кабинет тонул в густых, клубящихся табачных сумерках раннего ноябрьского вечера. Только что было дообеденное утро.
Какой нахрен вечер?! Откуда?!
За толстым, зашторенным стеклом окна, покрытым ледяными разводами, разворачивалась ненашутку метель. Снежная крупа хлестала по стеклу с таким яростным, почти осознанным ожесточением, словно природа пыталась пробить эту преграду и ворваться внутрь, чтобы стереть все следы человеческого присутствия. И дотянуться до него, Никишина, застав врасплох, от холода заставив задохнуться, потерять последние силы, и на выдохе, с хрипом, заставить сдохнуть.
Полковник Никишин, перешагивая через разбросанные завалы рапортов, писем, залежалых инструкций и почты, тяжело и с надрывом дыша, прошагал к шкафу. Задержался лишь на секунду над мятым листом, испещренным цифрами и названиями улиц.
Последняя, вчерашняя сводка о массовых беспорядках в центре города. Цифры скакали, показания менялись, комментарии патрульных и дежурных звучали как панический лепет перепуганных детей. Никишин сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели, натянув тонкую, покрытую возрастными пятнами кожу. Он устал. Он устал от этой бесконечной череды некомпетентности, трусости и идиотизма своих подчиненных. И от этой, еще не начавшейся толком зимы он тоже уже успел устать.
«Если хочешь, чтобы было сделано хорошо, сделай это сам», — глухо повторял он вслух, и его хриплый голос тонул в завывании ветра за окном. Эта простая, грубоватая истина, вынесенная им из далекой молодости, стала для Никишина не просто жизненным кредо, а стальным каркасом, на котором держалась вся его многолетняя карьера в органах правопорядка. Замешанная на презрении прятавшихся за спины, выслуживавшихся, трусливых и безнадежно тупых.
В памяти, словно кинопленка, ожил случай почти четвертьвековой давности. Он тогда был совсем зеленым лейтенантом, только что выпустившимся из академии, полным романтических иллюзий о службе, да и вообще вселенской справедливости. Спустя всего неделю после вхождения в должность его привлекли к задержанию серьезной банды.
