– Пошли! – зовёт меня галчонок, заглядывая в кабинет. Пока она сидела за столом, мне была видна лишь верхняя её половина, теперь я вижу всю секретутку целиком и мне сразу бросается в глаза неслабая диспропорция между верхом и низом. Выше пояса Иришка безупречна. Белоснежная блузка подчёркивает не изнурённую диетами талию и пышную грудь четвёртого, а то и пятого размера. А вот снизу… Ниже пояса все объёмы чрезмерны и избыточны, вдобавок втиснуты в джинсы, что лишь подчёркивает общую несуразность. Мне становится жаль галчонка. А ещё я понимаю, что Копалычу по вкусу мясистые окорока.
– Дядь Миш! – кричит Иришка сонному старичку, когда мы выходим из отдела кадров. – Нам в первый отдел!
Я знаю, что в большинстве офисов турникеты открываются прикладыванием электронного пропуска, как в метро. В НПО «Сигнал» не так. Чтобы разблокировать вертушку и пропустить человека, дядя Миша нажимает специальную педаль в полу. Не кнопку – педаль! Идя через проходную, сотрудники предприятий обычно предъявляют пропуск, в шараге опять всё по-другому. Пропуска всех сотрудников изначально находятся в будке и пределов шараги не покидают никогда. Считается, что так их не смогут подделать гипотетические засланцы. Подходя к будке, сотрудник называет номер своего пропуска, допустим, Ж-133. Дядя Миша достаёт его из ячейки и сличает фейс сотрудника с фотографией. Кроме того, на пропуске отмечено, когда ты должен приходить на работу и когда уходить. Идёшь не вовремя, получаешь втык. Дядя Миша выдаёт сотруднику пропуск и тот держит его у себя весь день, а в конце рабочей смены возвращает вахтёру. Если пропуск пересекает косая черта, это даёт владельцу дополнительные преимущества. Полосы бывают разных цветов. Одна позволяет ходить через проходную в любое время, другая открывает доступ к секретным отделам, третья позволяет заезжать на территорию предприятия на личном автотранспорте и так далее. Всех тонкостей и нюансов я за неделю так и не узнал, но поверьте, их много.
По ту сторону вертушки моё внимание сразу же привлекают странные выпуклые штуки, торчащие из стен. Каждая размером со стиральный тазик обсидианово-чёрного цвета, издаёт низкое гудение, которое почему-то не воспринимается как шум, наоборот, оно убаюкивает. Не из-за этих ли штук дядя Миша постоянно клюёт носом? Я никогда не был в режимных секретных шарагах, но что-то мне подсказывает, что подобных штук здесь быть не должно. Их нигде быть не должно. Что это вообще такое?
– Подожди здесь, – говорит галчонок, не проходя вместе со мной через вертушку. – Сейчас за тобой придут.
Глазея на гудящие штуки и стараясь понять, для чего они могут понадобиться, я не замечаю двух типов, подкравшихся сзади. Под таблетками я иногда торможу, особенно в задумчивом состоянии, как тогда, при встрече с Братком на Кузнецком Мосту. Один из типов ломает у меня под носом стеклянную ампулу и я уже второй раз за день просыпаюсь в неестественных условиях. Вас когда-нибудь вырубали под таблетками? Если нет, лучше не пробуйте. Мозги натурально превращаются в густой кисель и мысли в них такие же тягучие, вязкие, ленивые.
Я полулежу в кресле, похожем на зубоврачебное, совершенно голый, как утром в ванне. Мои конечности крепко пристёгнуты ремнями, а кожа облеплена датчиками и электродами – все самые чувствительные места, включая и мужское хозяйство. Верхнюю часть головы охватывает что-то, похожее на шапку из проволоки и тонких металлических полос. Ремни затянуты крепко, не дают мне пошевелиться. Я пытаюсь скосить глаза и замечаю, что провода от электродов, датчиков и металлической шапки тянутся к стойке с приборами, за которыми сидит лицо кавказской национальности в белом халате. Глубоко посаженные глаза субъекта прячутся под нависшим лбом и кустистыми бровями, придавая ему облик карикатурного злодея.
К креслу подходит рослый крепыш с широкими ладонями, одетый в потёртый камуфляж. Не иначе бывший военный, о чём свидетельствует стрижка бобриком. Его мясистый нос покрыт узором из красных прожилок – результат пристрастия к зелёному змию. Через мгновение к нему присоединяется плюгавенький человечек в невзрачном сером костюме. Этот похож на отставного партийного инструктора. В целом троица выглядит неприятно и зловеще.
– Меня зовут Сан Саныч, – представляется плюгавый инструктор тихим вкрадчивым голосом. – Я возглавляю первый отдел НПО «Сигнал». Добро пожаловать на вторую и самую главную фазу собеседования. Это мои коллеги, – он показывает на носатого, – Борис Вячеславович, начальник охраны предприятия. А там, – он кивает в сторону кавказца, – Гиви Ираклиевич, главврач нашей санчасти. Он здесь на тот случай, если в ходе собеседования вам вдруг поплохеет.
Я сомневаюсь, что под таблетками мне поплохеет, наоборот, мне сейчас очень хорошо. Таблетки и то, чем меня вырубили, смешались в причудливый коктейль, от которого я словно плыву в вязком киселе и тот приятно обволакивает всё моё естество. Мне неохота сообщать об этом злодейской троице, вдруг они выберут для собеседование другое время и заставят проходить через голое унижение ещё раз. Вместо этого я активирую генератор прозвищ, после чего Гиви Ираклиевич становится «Геракловичем», Борис Вячеславович «Брячиславовичем», а Сан Саныч – как главный инициатор всего безобразия – «Ссаным Санычем».
Гераклович следит за приборами, остальные двое склоняются надо мной.
– Мы будем задавать вам вопросы, – говорит Ссаный Саныч, – на которые вы должны отвечать максимально честно и искренне. За ложь и недомолвки будете получать анти-поощрение. Вот такое.
Он делает знак Геракловичу и тот пропускает сквозь меня разряд тока. Не сильный, но достаточный, чтобы вызвать неприятные ощущения в мужском хозяйстве. Не плавай я в вязком киселе, мне было бы куда больнее.
Даже моему заторможенному рассудку ясно, что кричать бесполезно, меня никто не услышит. Мы, судя по всему, находимся в каком-то глубоком подвале, типа каземата. Оштукатуренные стены, низкие сводчатые потолки, плохое освещение. Раз снаружи сюда не проникает ни звука, значит и отсюда наружу не проникнет. Идеальная шумоизоляция. Именно в таких подвалах гестапо, инквизиция, опричники и кровавая гэбня истязали людей. Меня, судя по всему, ждёт нечто подобное, лукаво обозначенное «второй фазой собеседования».
– Считайте это кресло чем-то вроде детектора лжи, – говорит Брячиславович. – Датчики считывают ваш пульс, частоту дыхания и сердечных сокращений, интенсивность потоотделения, температуру, кровяное давление, электролитический потенциал и множество других параметров, включая биоритмы мозга. Когда мы говорим правду и когда мы лжём, эти параметры заметно разнятся.
Не очень-то напуганный инквизиторами, я интересуюсь:
– Неужели все соискатели проходят подобное собеседование? А если бы, к примеру, на моём месте оказалась девушка, вы бы её так же раздели и били током?
– Пока вы были в отключке, мы вкололи вам сыворотку правды, – стращает меня Брячиславович, игнорируя мои вопросы. Бедняга ещё не знает, что пока я плаваю в кисельной трясине, никакая сыворотка на меня не подействует. Вот если б я не был под таблеткой…
Первым начинает допрос-собеседование Ссаный Саныч. Поначалу его вопросы выглядят логичными и разумными. Инквизитора интересует моё настоящее имя, возраст и адрес, моё семейное положение, наличие жены и детей, имена и краткие биографии родителей, моя собственная краткая биография. Между его вопросами то и дело вклинивается Брячиславович и постепенно градус терминальности нарастает. Бывшего военного интересует: состою ли я в экстремистских молодёжных организациях? В легальных или нелегальных партиях и общественных движениях? Являюсь ли иноагентом? Что думаю о власти? Как отношусь к религии? Каковы мои политические взгляды? Принадлежу ли к какой-нибудь секте? Что думаю о духовных скрепах и национальных традициях? Исповедую ли сатанизм или иные деструктивные культы? Какова моя сексуальная ориентация? Выступаю ли я против абортов? Считаю ли ЛГБТК+ сборищем извращенцев? Расист ли я? Действительно ли важны жизни чёрных? Называю ли представителей нацменьшинств хачами и чучмеками? Виноваты ли во всём евреи? Нормально ли использовать во время половых актов кал и мочу? Какие ассоциации возникают у меня при упоминании следующих имён: Гитлер, Пол Пот, Усама бен Ладен, Пиночет, Саддам Хуссейн, Муамар Каддафи, Андреас Брейвик, Марцинкевич-Тесак? Как отношусь к Pussy Riot, FEMEN и крестоповалу? Считаю ли допустимым осквернение святынь? Одобряю ли публичное обнажение интимных мест? Какое устройство мира мне больше по душе – буржуазное или социалистическое? Контактирую ли с криминалом? Согласен ли с мораторием на смертную казнь? С какого возраста людям уместно сношаться? Верю ли я в эволюцию? Какую порнуху предпочитаю смотреть? Имею ли контакты с иностранной разведкой? Страдаю ли непроизвольным мочеиспусканием и дефекацией? Ласкал ли когда-нибудь орально половые органы животных? Совокуплялся ли с ними? Пробовал ли когда-нибудь совать себе в задний проход посторонние предметы?
Я понимаю, что эти вопросы призваны сбить меня с толку, заставить растеряться, испугаться и стать послушной овечкой. На самом деле их намного больше, я озвучиваю лишь самые приличные, потому что иногда Брячиславовича заносит в такие физиологические и психологические экстремумы, какие у меня язык не поворачивается повторить. Войдя в раж, этот человек нависает надо мной и орёт прямо в лицо:
– Признавайся, на кого ты работаешь? Кто тебя подослал? Учти, мы всё знаем! Лучше сам скажи, не то мы тебе такое устроим! – Изо рта у него воняет хуже, чем из кошачьего туалета. – Что тебе посулили в награду? За сколько продался? Каков твой позывной? За что привлекался к уголовной ответственности? Как тебя взяли на крючок ЦРУ и Ми-6? Как часто выходишь на связь с заокеанскими хозяевами? Что делал в таком-то посольстве в такое-то время, с кем встречался, кому и что передал? Почему на твой счёт регулярно поступает десять тысяч долларов через оффшор на Кайманах? За что сидит твой друг Жорик и как вы с ним познакомились?
Происходящее напоминает сцену из дешёвого пропагандистского фильма и эти мысли постоянно отвлекают моё и без того заторможенное сознание. Гераклович безжалостно подгоняет меня анти-поощрениями. Я что-то вяло лепечу, словно аутист, да вдобавок контуженный. Впору требовать от Братка и Куратора прибавку к гонорару за такие издевательства.
Мои палачи то и дело поглядывают на главврача, но тот всякий раз отрицательно качает головой – приборы не показывают наличия в моих ответах лжи, испуга или вероломства. На самом деле приборы вообще ничего не показывают, кроме кисельной трясины, которая на шкалах и графиках совпадает с честностью, искренностью и добрыми намерениями. Совпадает не по смыслу, а по частоте сердечных сокращений, электролитному балансу, степени потоотделения, темпетаруре, кровяному давлению и биоритмам мозга. Как и ожидалось, все детекторы лжи – сплошное фуфло и надувательство. Обмануть их не сумеет только ленивый. Гераклович просто никогда не имел дела со сталкером под таблеткой. Второй этап собеседования рассчитан исключительно на дрожащего обывателя-нэпса, готового обделаться от малейшего окрика и слить на самого себя весь компромат.
Пока Брячиславович орёт мне в одно ухо, Ссаный Саныч нашёптывает в другое: здесь ты никто, здесь царят свои законы, по которым с тобой можно делать что угодно, и тебе лучше поскорее к этому привыкнуть, если действительно хочешь работать на предприятии. Постарайся доказать, что ты свой, не то тебе придётся худо!
Мне вот интересно, после таких собеседований кто-то действительно остаётся здесь работать? Такое впечатление, что на работу в шарагу берут только своих, а чужаков нарочно стараются отсеять. Несмотря на вязкий кисель, я представляю себе последствия своей откровенности, не будь я под таблеткой. Наверняка бы всё выложил – и про Братка с Куратором, и про Марчеллу, и про педофильские фото… После чего вряд ли покинул бы шарагу живым. Мне уже не кажутся излишне преувеличенными рассказы об исчезнувших группах захвата и одурманенных госчиновниках. Получается, в моём лице обе заинтересованные стороны нашли идеального засланца. Теперь мне уже самому хочется разнюхать, что тут творится.
Троица инквизиторов о чём-то шушукается, потом Гераклович ломает у меня под носом новую ампулу и я прихожу в себя в вестибюле проходной. Я одет и сижу в старом кресле, обтянутом потрескавшимся дермантином. Галчонок тормошит меня и протягивает ламинированную карточку.
– Ты что, уснул? Держи временный пропуск. Отдай его дяде Мише, а сам пока возвращайся домой. Завтра постарайся прийти пораньше, не опаздывай.
Секретутка говорит со мной как заботливая мамаша. Я благодарю её, вручаю пропуск вахтёру, отстёгиваю байк от дерева и уезжаю. Ничего, кроме пребывания в кабинете Копалыча я не помню. Инквизиторский допрос, анти-поощрение – ничего. Отсутствие воспоминаний о первом отделе должно меня напрячь, но не напрягает. Под таблеткой меня вообще ничто не напрягает. Поскольку провалы в памяти для меня не редкость, я утешаю себя тем, что, наверно, просто задремал на проходной в ожидании временного пропуска и всё забыл. А раз мне дали пропуск, значит собеседование пройдено успешно. Первая задача выполнена, я таки устроился в шарагу!
е) Сисирина
Метров за сто от дома я ощущаю запах гари. Серая панельная многоэтажка окружена пожарными и полицейскими мигалками. Возле подъезда толпятся жильцы, их опрашивают серьёзные и сосредоточенные люди в форме. Усталые и перепачканные в саже пожарники сворачивают шланги. Крепкие ребята в голубых спецовках загружают в труповозку мешки с чьими-то телами. На седьмом этаже чернеют выгоревшие оконные проёмы, похожие на два подбитых глаза. Это окна моей хаты.
Стоя ко мне спиной, моя соседка, старушка, божий одуванчик, докладывает полицейским:
– Надька-то Кукушкина, ты подумай, какая зараза! А с виду завсегда такая приличная. Сдала квартиру каким-то неграм и цыганам, да вчерась вечером с ними оргию устроила. Всю ночь людям спать не давали. Завезли туда наркотиков, выпивки разной и пошёл у них тама сплошной разврат. Всю ночь ор, топот, музыка гремит. Надька по рукам ходит, от одного к другому. Срамота! Потом ещё Марчелку, уборщицу нашу, к себе завлекли, с мужиком ейным, Богдашкой. А как стали её за мягкое щупать, Богдашка-то не стерпел, он у ней мужик горячий, так за нож-то и схватился. Чаво тады началось! Светопреставленье! Дралися всё утро напролёт, да, видать, в пылу-то квартира и занялась, а никто не заметил. Кого Богдашка не зарезал, те сами заживо сгорели и он заодно с ними…
Пока шустрая старушка меня не заметила, проезжаю мимо и, не замедляя хода, сворачиваю в соседний двор, откуда звоню Братку.
– Чё-как, чувачила? – Браток, как всегда, на позитиве. – Как бодрость духа? Сообщи чё-нить хорошее.
– Вот, успешно устроился в шарагу, – сообщаю я. – Завтра первый рабочий день.
– Ништяк, в натуре. – Браток, чувствуется, доволен. – Молоток, базара нет. Я в тебе, типа, не сомневался.
– А теперь позволь спросить: что с моей хатой?
– Да всё пучком, в натуре. – Браток будто не понимает вопроса. – Прибрали хату, как я и обещал, короче. И с соседями перетёрли, верняк. Теперь они даже под пытками будут повторять эту байду про оргию. Сечёшь?
Поскольку сам Браток не догоняет, спрашиваю конкретно:
– Нафига вы в это Кукушкину с Богданом вовлекли? Они-то при чём?
Браток в ужасе.
– Ты чё, чувачила! Берега попутал, в натуре? Это ж лишние свидетели, точняк. Они бы нас сдали, зуб даю. Сечёшь? Вот ты дятел! От таких в первую очередь надо избавляться…
Мне впервые становится страшно за свою судьбу. Как бы и от меня потом не избавились…
– А пожар зачем устроили?
Браток тяжело вздыхает, поражаясь моей несообразительности.
– Ну и лошок ты, чувачила. Огонь всё подчистил, типа. Сечёшь? Никаких теперь улик, в натуре. Ни один следак не подкопается, верняк.
Суровый прагматизм Братка в принципе понятен, только вот жить-то мне теперь негде.
– Чё ты как маленький, в натуре, – блеет Браток своим быдло-гопническим голосом в ответ на мои жалобы. – Ты ж не чурка, любую хату запросто снимешь, верняк. Ты при бабле, так что хорош ныть. Короче, жду результатов, бывай.
Про то, что можно снять другую хату, я и без него знаю. Просто на это нужно время, а его у меня нет. Сейчас я бы уже завалился на диван с ноутбуком… Кстати, где мой ноутбук? Я ощупываю рюкзак. Уф, хорошо хоть не забыл взять его утром с собой.
Питая слабую надежду, звоню Куратору, докладываю об устройстве в шарагу и заодно спрашиваю, нет ли у него свободной комнаты, где я мог бы до завтра перекантоваться, пока буду искать новую хату. У Конторы же наверняка полно конспиративных квартир на все случаи жизни. Ей что, жалко? Однако Куратор ненавязчиво меня посылает, как и Браток.
Какое-то время я бесцельно зависаю на лавочке возле детской площадки и раздумываю, как поступить. Идея в конце концов приходит, но все идеи, пришедшие под таблетками, всегда очень странные. Их потом вспоминаешь и думаешь: как такое вообще взбрело в голову?
К четырём часам я возвращаюсь к проходной НПО «Сигнал». В начале пятого выходит галчонок. Я трогаюсь с места навстречу секретутке.
– Привет, – говорю я как можно дружелюбнее. – Я Семён Косачевский, но все зовут меня Сэм. Помнишь, я приходил сегодня устраиваться на работу? Тебе Ирой зовут, да?
Галчонок кивает и смотрит на меня так бесхитростно, что любой на моём месте почувствовал бы себя законченной сволочью за предстоящую ложь. Но я под таблеткой и ничего не чувствую. Вру, потому что приходится.
– Тут такое дело… Я снимал квартиру с несколькими парнями, молдавскими гастарбайтерами, и они её сегодня сожгли. Притащили вина, насвая, тёлок каких-то подцепили и всё закончилось пожаром. Прихожу, а хата сгорела дотла. Может даже в новостях сегодня покажут… Одним словом, можно мне у тебя разок переночевать? А завтра я подыщу себе другое жильё. Если хочешь, могу расплатиться натурой.
Последнюю фразу я произношу в шутку. Замысел таков: будь секретутка стройной длинноногой цыпой, она бы меня сразу отшила, а вот Иришка с её избыточными окороками вряд ли избалована вниманием парней (если не считать Копалыча). Все шансы за то, что просто ради разнообразия в своей унылой жизни она примет моё предложение. Под таблетками я довольно самоуверен. Обычно говорят, что отношения с девушками нельзя начинать со лжи, но иногда по-другому не получается. И если уж откровенно, на первом свидании никто из парней не говорит девушкам правды. По крайней мере всей правды. Так что я не один такой ушлёпок.
Галчонок, в ожидании подвоха, смотрит настороженно.
– Мне много места не надо, – быстро добавляю я. – Где-нибудь приткнусь и ладно. Можно даже на полу.
Иришка колеблется и я хорошо её понимаю. Когда кто-то рассказывает о действительно трагичном событии, вроде пожара в своём доме, он обычно потрясён и подавлен. Но я веду себя как ни в чём не бывало – таковы последствия регулярного приёма таблеток. Последствия двоякие – с одной стороны они помогают мне абстрагироваться от жизненного дерьма, а с другой я из-за них иногда не в состоянии вспомнить своё имя.
– Только с одним условием, – говорит галчонок. – Своди меня в японский ресторан. Не в суши-тошниловку, а в нормальный ресторан. Покруче «Якитории». Я давно хочу сходить, но со здешней зарплатой пока не могу себе позволить.
Покруче? Я надеюсь, она не рассчитывает, что я поведу её в «Megumi»?
– Замётано, – с облегчением говорю я, имитируя воодушевление. – Уже выбрала место?
Как и в случае с устройством на работу, мне не хочется никуда ехать, да ещё в час пик с электробайком. Не дай бог придётся переть в центр на метро, когда в транспорте максимальная концентрация народу, среди которого немало пенсионеров, инвалидов и приезжих туристов, чья логика мне совершенно непонятна. Вот ты пенсионер, инвалид или турист, ты не работаешь, в твоём распоряжении весь день, так почему бы не воспользоваться городским транспортом, когда он свободен? Нет, еле ползущие старухи, инвалиды и приезжие с огромными баулами выбирают непременно час пик, когда народ прёт с работы и транспорт набит битком.
– Возле метро есть неплохой ресторанчик, – говорит Иришка и опускает массивное седалище на багажник моего «Volteco», отчего рама издаёт протестующий скрип. – Хорошо иметь собственный транспорт, да? Я тоже когда-нибудь куплю электроскутер…
Прежде я никого не возил на багажнике, а если и возил, то ничего об этом не помню. Байк с усилием трогается с места и не спеша везёт нас по Проектируемому проезду номер XYЙZ. Я ловлю себя на мысли, что прямо сейчас мы с Иришкой похожи на типичную парочку из анимэ. Это свидетельствует о том, что я смотрю анимэ, хотя и ничего об этом не помню. Возможно, сравнение с анимэ возникает из-за конечной цели поездки – японского ресторана…
– Я думал, что ты как все, предпочитаешь стандартные обжираловки, типа «Кей-Эф-Си» или «Старбакса», – говорю я, чтобы не ехать молчком. О чём завести приятный разговор с секретуткой, я не представляю.
Оказывается, галчонок из тех девушек, кто за словом в карман не лезет.
– Ненавижу джанк-фуд, пищу-мусор, и ни за что не буду её есть, – произносит она с нескрываемым отвращением. Её лица мне не видно, но я представляю, какое на нём выражение. – Нашпигованное гормонами и антибиотиками мясо! Ты в курсе, что скотину пичкают всякой фармацевтической дрянью, чтобы быстрее наращивала массу и меньше болела? Таким образом производитель минимизирует затраты на корм, уход и содержание. А мы потом покупаем мясо и вся эта дрянь попадает в наш желудок. И потом все удивляются: ой, откуда такой рост онкологий?
Иришка одной рукой держится за мой ремень, а другой тормошит меня за майку.
– Ты знал, что избыточная концентрация этих гормонов может влиять на вторичные половые признаки – у женщин вырастают усы, у мужиков сиськи… А вот фертильность наоборот снижается, потому что выработка собственных гормонов блокируются, демография идёт на убыль. По официальным данным, за последние тридцать лет уровень тестостерона у мужиков упал вдвое. Не в нашей стране, а во всём мире. Потому стольких тянет на однополый секс – ведь для людей это скорее игра, баловство, а не настоящие отношения. Все думают, что это новейшее социальное явление, а виновата еда. Вернее, её производители…
Я еду не очень быстро, не хочу, чтобы Иришка ненароком слетела с багажника посреди улицы. Но её седалище покоится на нём устойчиво и прочно. Она говорит:
– Это так называемое мясо обезвоживает организм, делает кости хрупкими и нарушает белковый обмен. Синтетические гормоны – главная причина рака.
Она шлёпает себя ладонью по ляжке.
– Это, думаешь, откуда? Много лет неправильно питалась. Сейчас взялась за ум, да уже поздно. Вон какая жопень!
– Неужели планируешь стать веганом? – спрашиваю я и слышу в ответ возмущённое фырканье.
– Вот ещё! Предпочитаю морепродукты. Они питательны, лучше усваиваются и от них не заплываешь салом.
Я стараюсь не ударить в грязь лицом и показываю, что тоже кое в чём разбираюсь.
– А как же быть с тем, что все отходы нашей жизнедеятельности в конечном итоге стекают в водоёмы, нарушая хрупкую экологию? Разве в морепродуктах не меньше всякой дряни?
Иришка с этим не согласна:
– Не такая уж экология и хрупкая. Всякая дрянь, как ты выражаешься, опускается на дно океана в виде осадочных пород, которые никогда не всплывают на поверхность из-за температурного и болометрического градиента. Так что всё нормально с морепродуктами, не слушай разных болтунов. В прибрежных водах, конечно, экология самая скверная, ну так не все морепродукты вылавливают у берегов. Просто выбирай другие.
Я останавливаюсь на светофоре и оборачиваюсь к пассажирке.
– Хочу перед тобой извиниться, – говорю я. – Всегда считал симпотных секретуток безмозглыми куклами. Прости, пожалуйста, за этот глупый стереотип. Ты только что доказала его ошибочность. Обещаю исправиться.
Галчонок гордо молчит, а у меня некстати включается генератор прозвищ и я понимаю, что сейчас он выдаст нечто, чего я никогда не осмелюсь произнести вслух при Иришке. Иришка… Ира… Ирина… Сисястая Ирина… Сисирина!
– Ты петь не пробовала? – спрашиваю я. – У тебя довольно нежный и мелодичный голос, прям заслушаешься. Считается, что парни терпеть не могут слушать девчачий трёп. Честное слово, я готов тебя слушать сколько угодно. Говори, о чём хочешь.
Сисирина поступает в точности наоборот и остаток пути молчит. У метро нас встречает обычная толкучка в час пик. Мы подъезжаем к ресторану, чудом ни на кого не наехав, но я весь во власти дурных предчувствий. По закону Сэма, уже давно должно было что-то произойти. Сгоревшая хата не в счёт. Раз мы с Сисириной не навернулись с байка и никого не задавили, значит что-то произойдёт в самом ресторане. Не окажется свободных мест или я отравлюсь едой, не смогу завтра выйти на работу и Браток с Куратором меня уроют…
Однако и здесь облом – возле входа весьма кстати освобождается парковочное место для велосипеда, а в ресторане нас сажают за освободившийся столик. Миловидная официантка-узбечка приносит меню и старательно изображает японку. Сисирина заказывает овощной салат с кальмарами, суп суимоно и копчёного угря с рисом. Я решаю ограничиться сашими из тунца. Из напитков, не мудрствуя лукаво, берём пиво.
То ли в ресторане такое освещение, то ли я ощущаю внезапный всплеск гормонов (тех самых, что якобы уменьшились вдвое), но, когда я смотрю в глаза Сисирине, те кажутся мне необыкновенно красивыми и бездонными. Повторяю, выше пояса Сисирина сказочно хороша. Думается, было бы неплохо узнать её поближе…
– Что за причина заставляет тебя торчать на жалкой должности в какой-то дыре, пока другие устраиваются в крутые фирмы и зашибают бабло? Ты могла бы позволить себе ходить в такие рестораны в любое время, носила бы модные дизайнерские шмотки и отдыхала бы на Мальдивах…
Узбекская «японка» приносит заказ и расставляет перед нами блюда.
– Сэм, – произносит Сисирина таким тоном, словно я непроходимо туп, – скажи, с чего ты взял, что я секретарша? Я вообще-то кадровичка и не такая уж это жалкая должность. Виктор Палыч не настолько крут, чтобы ему по штату полагалась секретарша. И потом, ты действительно веришь, что гетеросексуальный самец, предвкушающий всякие шалости, взял бы в секретарши такую, как я, с жопенью поперёк себя шире? А если б даже и взял, полагаешь, я стала бы его любовницей? Ответ на твой вопрос прост, Сэм: для работы в крутых фирмах нужно образование, а его у меня пока нет. Детский дом – это тебе не институт благородных девиц. Можно считать удачей, что мы не выходим оттуда откровенными маугли.
Ого, так она детдомовская. Не будь я под таблеткой, покраснел бы от стыда.
– Прости, что затронул неприятную тему, – говорю я, а сам набрасываюсь на сашими. Расспрашивать о детдоме сейчас было бы неуместно. Не стоит ворошить прошлое, которое Сисирине явно неприятно.
– Ничего, – снисходительно машет она рукой. – Я уже поступила в вуз на вечернее отделение. Буду изучать экономику. Тогда и о крутой работе можно будет помечтать.
Она с искренним интересом пробует салат и говорит с набитым ртом:
– Теперь твоя очередь. Виктор Палыч утверждает, что ты крутой хакер. Почему такой парень устроился в какую-то дыру на жалкую должность с грошовой зарплатой? Не смог взломать чей-то счёт в швейцарском банке?
В её восхитительных глазах блестят лукавые искорки. Меня так и подмывает рассказать ей про нынешнее утро, но я не могу. Может когда-нибудь и расскажу, только не сегодня. Вместо этого навожу тень на плетень и напускаю тумана.
– Считай мой поступок одним из необходимых испытаний, через которые я обязан пройти, – говорю я и небрежно пожимаю плечами. – Человеческая личность, если ты вдруг не знала, по-настоящему закаляется лишь в горниле жизненного дерьма. Только тогда она заслуживает право называться целостной и завершённой. Абсолютно всё в мире равнозначно и равноценно, нельзя выделять только что-то одно, хотя бы даже себя. Нечто кажется нам невероятно важным и имеет для нас особенное значение лишь потому что мы так думаем. Такова наша модель мира, из-за которой мы напрягаемся то по одному поводу, то по другому. А вот я совсем не хочу напрягаться, ведь это невосполнимо истощает нервную систему и попусту расходует жизненную энергию. Понимание бессмысленности подобного бытия приходит, когда начинаешь всё воспринимать одинаково, ничего особо не выделяя. Наступает состояние полнейшего абстрагирования, в котором неожиданно можно заметить, что это не цивилизация и не общество генерирует жизненное дерьмо, и даже не отдельные злонамеренные индивиды. Оказывается, жизненное дерьмо изначально прописано в самой структуре реальности. А раз так, какой смысл напрягаться и реагировать эмоционально? Навязанные модели мышления и восприятия, как и типовые реакции на раздражитель, забивают башку разным хламом и помехами, мешающими обнаруживать истинные взаимосвязи во всём сущем и воспринимать реальность такой, какова она в действительности.
– Ого! – поражённо восклицает Сисирина. – Вот это ты выдал! Особенно мне понравилось, как ты увязал жизненное дерьмо со структурой реальности. Тянет на Нобелевку!
