– Да ну этих собак! И что от них хорошего? Никакого умного поведения не просматривается. Скажем, пукнешь на людях секретно, а она уже тут как тут – возле тебя крутится, воздух нюхает. Одни неудобства! – закончил старик.
– Ну, а если бы она у твоей бабки заначки отыскивала? – спросил с улыбкой постоялец.
Дед сразу оживился.
– А что, есть такие? Какой породы?
Тут сын Колька со школы пришел. С фингалом.
– С кем подрался? – Мария Сергеевна ждала.
– С Федоровым. Он меня обезьяной обозвал.
– Если бы ты был обезьяной, то лучше бы учился в школе, – отрезала мать. – Быстро мыть руки и за стол! И позови отца. Давайте обедать,– обратилась она уже мягче к своим советникам.
– А с собакой мы… повременим, пожалуй. Жили без нее и еще поживем.
Из открывшейся двери подъехавшего сельского автобуса спустилась по ступенькам усталая женщина с огромной хозяйственной сумкой на тележке.
Переведя дух, она потащила ее за собой по пыльной дороге. Сумка икала разболтанными колесами и сопротивлялась, как могла.
У дома встретился дед Алексей.
– Откуда, Сергевна?
– Да вот!
Она усмехнулась.
– На рынок ездила. Лук свой покупать.
Когда дед отошел, женщина сказала сама себе:
– А, может, действительно нужда была. Тогда пусть. Я не в обиде. Потом она затащила поклажу на крыльцо и, отворив дверь, миролюбиво крикнула внутрь:
– Стеееп! Хорош дуться! Я тебе тут кое-что привезла. Беееленькая!
София
Молодая охотница резко остановилась. Она почувствовала опасность. В ту же секунду сзади обрушился мощный удар, швырнувший ее лицом в снег. Ружье слетело с плеча и утонуло в сугробе. Женщина быстро перевернулась на спину, смахнула рукавицей снежную крошку, забившую глаза и… прямо перед собой увидела оскаленную волчью пасть…
Обледенелые верхушки елей сверкали звездами не хуже кремлевских. Лежащие на ветках пласты слежавшегося в причудливые формы снега напоминали старые елочные игрушки из папье-маше, серебристые и серые. С высоты земля выглядела манящей, пушистой и мягкой, как взбитый крем на поверхности праздничного торта. Авиаторы знают, как обманчива эта кажущаяся мягкость. Случись что непредвиденное, спасти сможет только лишь искусство и опыт пилота. Плохие на Севере, к счастью, не летают.
Самолет приземлился неожиданно и жестко. Как же я была рада тому, что мы катим по твердой земле и изнуряющая воздушная часть путешествия наконец-то закончена. Моя доченька, так и не почувствовав посадки, спала, утомленная качкой, у меня на руках. Открыли дверь, впустив в салон волну непривычно холодного воздуха, от которого малышка закашлялась и проснулась.
Подвели и закрепили обледенелый трап. Даже ступить на него было страшно, но сильные мужские руки уже уверенно и осторожно принимали нас с верхней ступеньки. Я только успевала повторять: «Спасибо, благодарю, спасибо».
– Да не за что! С прибытием!
Работник аэропорта, одетый в тулуп, валенки и огромную кроличью шапку, донес чемодан до ожидавшей меня «нивы» и попрощался, помахав мох-натой рукавицей. До работы мужа и моего нового места жительства нужно было еще долго добираться на машине, но после болтанки перелета хотелось думать, что самое тяжелое осталось позади.
Так началась моя жизнь в небольшом таежном поселке, расположен-ном в 100 километрах от Тынды. Казалось, что невозможно привыкнуть к тяжелому климату, редкому солнцу, без которого я очень страдала, затяжным дождям летом и жестоко низкой температуре зимних долгих месяцев. А вот дочка совершенно не замечала холода и каждый раз отвечала на мой призыв идти домой обычным детским: «Ма… Еще чуть-чуть» – как будто речь шла о купании в теплом море. Она – гибрид сугроба и человечка, возвращаясь с улицы, переступала порог, смешно переваливаясь и звеня при этом свисающими с одежды сосульками.
Я училась нелегкому женскому труду в еще более нелегких условиях. Когда я жила дома в Кишенёве, то хозяйством занималась мама, и принцесса, как она меня шутя называла, в свои 20 лет о многих вещах не имела ни малейшего представления. Но мама была далеко, а муж – рядом, и о нем надо было заботиться.
К концу второго года пребывания в Сибири я начала осваиваться и, благодаря мудрости и терпению супруга, стала смотреть на свою судьбу пози-тивнее. Солнце мне заменяла растущая дочь, а тепло – любовь мужа.
Однажды со мной из-за неопытности случилась беда. Разгоряченная, в одном халате, я выбежала за загулявшейся дочкой на улицу и, подняв ее на руки, почувствовала, что в пояснице что-то хрустнуло. Опустила Леночку осторожно на землю, а… разогнуться не могу.
Местная фельдшерица, вызванная на дом, потому что мне становилось хуже, и я уже была не в состоянии без помощи подниматься с дивана, только качала головой. Подумав некоторое время, сказала:
– Если не поможет укол, то скорее всего придется везти в Тынду. Есть здесь, правда, одна женщина, старуха. Человек сложный и людей сторонится, но может вылечить, если согласится. А может и дверью хлопнуть без всяких объяснений. Я расскажу, как до нее добраться.
Муж Николай без промедления собрался и отправился к знахарке. К счастью, избушку нашел сразу. Пройдя через калитку и взойдя по ступенькам на крыльцо, он нетерпеливо постучал кулаком по бревенчатому косяку. Дверь открыла маленькая, худенькая женщина.
«Что нужно?»
Николай объяснил все, как есть: жена просто загибается и, если знахарка не поможет, может и умереть. Та, выслушав, усмехнулась:
– От этого не умирают. Ладно, пусть приходит!
Муж завозражал, что я мол даже ходить не могу, на что старуха строго ответила:
– Хоть на санки сажай, хоть на трактор. Мне дела до этого нет. Хочешь, чтобы выздоровела – привезешь.
Волк неожиданными бросками старался добраться до горла, хватал клыками за плечо, раздирал полушубок сильными и быстрыми ударами лап. Когти одной из них, чудом не зацепив глаза, скользнули по лицу и оставили на лбу глубокую рваную рану, из которой сразу хлынула кровь…
После того как муж внес меня в комнату и положил на топчан, София, так звали знахарку, помогла мне перевернуться на живот. Затем ее твердые, как дверная ручка, пальцы тщательно обследовали спину. Сев сверху, старуха несколько раз неглубоко, но резко надавила ладонями вдоль позвонков.
Почти сразу я почувствовала облегчение. Вздохнула. Муж заметил это и заулыбался. София, не обращая на нас внимания, продолжила манипуляции. Упершись одной рукой чуть выше бедра, она согнула другую ногу в колене и быстрым, сильным движением дернула ее вверх и в сторону. Раздался хруст.
Боль я почувствовала только на секунду, но ее сразу сменили тепло и легкость в пояснице.
– Вот эту мазь будешь втирать в спину по утрам, – наставляла знахарка моего мужа, передавая ему баночку с каким-то снадобьем, когда я уже сидела в санках. –Не вздумай на ночь, а то не заснет. Через неделю пусть опять ко мне придет. Сама. К этому времени уже сможет.
Заснула я крепче, чем набегавшаяся за день дочка. Правда, наутро всетело ныло. «Упиралась ты слишком сильно, – объяснила мне потом София, – отстраха, что больно сделаю».
Лечение помогло, и через день я начала вставать, а через три – выходить на улицу. К концу недели я сама пришла к Софии, и она выдала мнесобственноручно сшитые, как по мерке, беличьи трусики с широким поясом со словами:– Поваляешься с мужем и сразу одевай. В другие разы не снимай. Носи все время.
Больше проблем с поясницей у меня не было.
София не была похожа ни на одну женщину, которую я знала. Будучи уже в преклонном возрасте, она делала все с невероятной энергией и никогда не сидела без дела. После нервных городских жителей меня сразу поразили в ней спокойствие, неприхотливость, простота в мыслях и поступках. Жила знахарка в избушке, которую построила сама, топором и пилой, без чьей-либо помощи. Жилище находилось в получасе быстрой ходьбы от поселка, у самой кромки леса, и увидеть его можно было только поднявшись на пригорок. Вид оттуда открывался чудесный – настоящая иллюстрация к русской сказке. Перед крошечным домом зеленая лужайка, огороженная неровной, но крепкой изгородью из толстых веток; деревянная скамейка под развесистой лиственницей, окруженной кустами можжевельника и брусники. На заднем дворе, за ухоженной грядкой растущих в огороде овощей, уже начиналась тайга.
Устройство дома было незатейливым, но практичным. Две невысокие ступеньки вели на дощатое крыльцо. Дверь открывалась в узкий, но длинный коридор. Если сдвинуть доски, из которых были сделаны его стены, то по обе стороны открывались полки, на которых София хранила хозяйственные запасы.
Там было много чего: и прессованное в брикеты сено, веревки и нехитрые инструменты, мотки лески, мешки с солью и рулоны пленки. За второй дверью в конце коридора находилась крошечная закопченная комната с высокой печкой в углу. Возле нее – деревянный стол с двумя лавками и топчан, покрытый самодельным матрасом, набитым травой.
Было время, когда многие люди с ума сходили по импортным гарнитурам. Я и сама мечтала о таком, но, пообщавшись с Софией, почему-то начала находить все это не таким уж необходимым.
Вылечив меня, она, не без колебаний, разрешила ее навещать. Я приходила с дочкой, которая уже звала ее бабушка, будучи в полной уверенности, что это папина мама. Леночка забиралась на печку и играла там тихонько со своими куклами, пока мы о чем-нибудь беседовали. Голос у Софии был тонкий, старческий, но не резкий. О чем говорить со мной, она поначалу толком не знала и, будучи с детства немногословной, предпочитала уважительно, но односложно отвечать на мои вопросы. Оживлялась знахарка только тогда, когда я спрашивала ее про маму. Тогда на лице старушки появлялась улыбка, и, подперев голову рукой, она неизменно начинала:
– Ни одна мама не любила свою дочь так, как моя мама любила меня.
В такие моменты можно было разговорить Софию и попросить рассказать что-нибудь о себе. Прочитав в детстве Киплинга и Арсеньева, я невольно сравнивала ее с Дерсу Узала и «волчонком». Так велико было это сходство в главном – душевной чистоте и наивности. Про жизнь за пределами поселка София не знала ровным счетом ничего. Она совершенно не умела лгать и не понимала зачем. Жадность ей тоже была незнакома. Окружали ее только необходимые для жизни вещи. Животных она добывала исключительно для пропитания и вне сезона размножения. В тайгу уходила, бывало, на несколько дней, в такие места, где, кроме нее и матери, человек никогда не бывал.
Когда ей нужны были грибы или ягоды, она точно знала, где их найти. Так же, как и то, где живут лоси, зайцы, кто из животных ожидал прибавления и какие тропы ведут к медвежьим берлогам. Животные признавали ее и даже приходили за помощью, особенно в суровые зимы. Я сама видела, как лесная птица однажды села к ней на вытянутую руку, а горный козел, неизвестно как забредший сюда, ел с ее ладони. София никогда не удивлялась этому, а мой вопрос «как это возможно?» был знахарке просто непонятен. Животными ее удивительный контакт с природой не ограничивался. Комары в тайге лютые, и мы с дочкой страдали от них неимоверно, не успевая сгонять с лица. А вот София никогда не жаловалась и не махала руками. Я спросила однажды: «Почему?» На что старушка спокойно ответила:
– Думаете не о том.
Иногда София предупреждала меня, что уйдет на несколько дней в тайгу. Я каждый раз волновалась:
– А если что случится?
И получала на это ставший привычным ответ:
– Вот там как раз ничего случиться не может. Я животных не боюсь.
Мне же старушка всегда наказывала:
– Никогда не ходи в тайгу.
– Почему?
– Ты слабая. Зверь чувствует слабых издалека.
Но бывало, что животные заглядывали к ней не только за помощью.
Однажды, когда мы с дочкой пришли угостить Софию приготовленным мной студнем, она поведала нам, что ночью в ее дом забирался медведь, пришлось даже «стрельнуть из ружья». Моя дочка спросила:
– Ты убиля его, бабушка?
– Нет, маленькая. Выстрелила в воздух, он и убежал. Глупый! С него и испуга хватит.
Студень, как ни странно, Софии понравился, в отличие от многих других привычных для нас продуктов, которые она раньше, не стесняясь, отвергала. Попробовав мое угощение, она неожиданно попросила:
– Знаешь что! Есть тут один старый глухарь. Помирать ему скоро. Так я его лучше завалю, и ты мне на Рождество вот такой же холодец сделаешь, хорошо?
Многие продукты ей были не по душе. Особенно тушенка.
– Консервы? Зачем, когда всегда можно взять с собой мясо.
Я терпеливо объясняла, что если куда-то идешь на один-два дня, то это нормально, а если дольше, оно же испортится! София несогласно крутила головой:– Тьфу! Гадость! Пахнет мертвецом!
И тут же интересовалась, как это мясо так ловко закрыли в банку.
Ее метод консервации, которому она научилась от матери, был прост. Завалив лося, София щедро пересыпала тушу солью, которую обменивала для этих целей мешками. Затем разрезала мясо на части и тщательно заворачивала в толстую строительную пленку, идущую обычно на теплицы. Мой муж доставлял ее Софии по мере надобности рулонами. Потом она зарывала пакеты в мерзлоту.
Вернувшись как-то из очередной поездки в Крым к маме, я угостила Софию вином и грецкими орехами. Вино ей понравилось, а вот орехи – нет.
– Кедровые все же лучше. От них сила чувствуется. Эти же… делают меня ленивой.
Она расспрашивала меня про жизнь в городах, но их устройство казалось ей непостижимым, и единственное, что она поняла, это то, что «там живут председатели». Космос тоже вызывал вопросы, но мои объяснения про размеры вселенной и то, что звезды невообразимо далеко, София восприни-мала скептически. «Горы, вон, тоже кажутся далеко, но дойти-то до них все же можно», – приводила она свой аргумент. Подарки категорически не любила и не знала, что с ними делать. Принесенную мной сковородку назвала «кастрюлей с хвостом» и никогда ей не пользовалась, а нижнее белье, переданное моей мамой, аккуратно сложила и хранила в сундуке. Оказалось потом, что она его в жизни не носила. Ни своего возраста, ни тем более дня рождения София не знала. «Зачем мне праздновать день рождения, когда я праздную каждый день» –такова была ее нехитрая философия.
Нож съехал куда-то за спину, и до него невозможно было дотянуться. Кровь заливала глаза… Волк продолжал неутомимо и методично вырывать куски полушубка с плеча и груди…
Сила у Софии была, можно сказать, нечеловеческая.
Как-то я заметила, что один из деревянных столбов калитки у дома Софии расшатался, и попросила мужа его поправить. Он одобрял мою дружбу со старушкой, так как после Молдавии, в которой я родилась и выросла, адаптироваться в Сибири мне было трудно. Очень скучала без общения, пока муж был на работе, и София была единственным взрослым человеком, с которым я сошлась.
Я прошла в дом, а муж остался у калитки, примериваясь, как лучше укрепить наклонившийся столб с помощью захваченных из дома тяжеленного молотка и топора. София приветливо кивнула мне и вышла на крыльцо. Спросила удивленно, увидев моего мужа с инструментами в руках:
– Григорич? А что там за беда?
– Да вот жена вызвала. Столб, говорит, качается. Сама, небось, и расшатала. Гостей-то у вас, я слышал, немного. Пришел подсобить.
София проворно, а она только так и умела ходить, сбежала вниз и потрогала столб рукой.
Разволновавшись, что муж меня ругает, как ей показалось, она суетливо заговорила:
– Да я сама. Пустяшное дело.
И на наших изумленных глазах она, поставив столб вертикально, несколько раз ударила сверху по его торцу кулаком.
– Ну вот, больше не шатается. Спасибо, Григорич, за заботу.
Коля потрогал калитку.
– Трактором не свернешь.
София пригласила нас в дом, но муж отказался и, посмеиваясь, ушел, сославшись на дела.
Мы сидели друг напротив друга и пили из железных кружек чай. София думала о чем-то и молчала. Потом она как-то по-особенному посмотрела на меня и спросила:
– А что деток-то… только одна. Не выходит больше?
Я засмеялась:
– Муж тоже уговаривает, да мне что-то пока не хочется. С этим верете-ном еле управляюсь.
София с лаской, которой я от нее не ожидала, вдруг сказала:
– Ты молодец. Вижу, муж тебя любит. Только никогда не знаешь…
Сделала паузу.
– Придет муж с работы или нет. Проснется ли утром. А ребенок-то только один. Мужская судьба… она на небесах делается. Это женская – на земле.
Я о таких вещах в силу своего возраста еще не задумывалась и ответила беззаботно:
