Елизавета Ивановна Тиме поражалась той скрупулезности, с какой работал над спектаклем Мейерхольд. Придирчив был он и к ней, утверждая, что баронесса Штраль – центральная фигура в интриге против Арбенина, в ее руках – пружина действия.
На последние репетиции Мейерхольд разрешил пускать в зал актеров других театров. Когда он сам взбегал на сцену и показывал исполнителям те или иные эпизоды, монологи, реплики, движения, в зале вспыхивала овация. Ни один из актеров не мог сыграть так, как показывал Всеволод Эмильевич. Он демонстрировал, как следует читать великолепные стихи Лермонтова, как метать карты на зеленом сукне, как носить военный мундир того времени, даже как надевать старинный дамский лиф. Он придавал значение любой мелочи, каждому штриху.
Столь же скрупулезен и придирчив был и художник спектакля Александр Яковлевич Головин, выдающийся мастер декорационного искусства. Эскизы костюмов он обдумывал месяцами: они формировались для конкретного исполнителя с учетом его фигуры. Головин временами превращался в закройщика и портного.
Для баронессы Штраль художник придумал костюм клоунессы – ярко-красный бархатный корсаж и красный колпачок, закрывающий часть лица, голову, плечи. Черная газовая юбка покоилась на четырех подкладках, и однажды Елизавета Ивановна, полагая, что такое количество нижних юбок ее полнит, надела перед выходом только три. В антракте Головин ворвался в ее уборную и обрушил на нее град упреков. Увидел-таки из зрительного зала!.. Больше артистка не пыталась обмануть художника…
Особенно оберегал Головин от посторонних взглядов роскошную мебель, которую они создали вместе со скульптором С. Евсеевым. Над фасоном стульев они бились несколько лет! Когда первый стул был готов, Головин распорядился, чтобы его спрятали понадежнее – до премьеры…
«Маскарад», впервые поставленный в исторический день 25 февраля 1917 года, имел большой успех.
Он прожил на сцене Александринского театра почти четверть века и сошел с репертуара лишь незадолго до начала Великой Отечественной войны.
«Наследие» № 8 (417) опубликовано 22.02.1997 в № 35 (1460) «Санкт-Петербургских ведомостей»
Борьба с разъяренной стихией
Известно, что в 1924 году Ленинград подвергся катастрофическому наводнению. Оно до сих пор остается вторым по высоте (380 см) в истории города…
Руководство Ленинграда приняло тогда самые решительные меры для борьбы со стихией. В каждом районе, на всех предприятиях и учреждениях были организованы «чрезвычайные тройки», созданы рабочие отряды, мобилизованы трудящиеся. Подняты были милиция, войска гарнизона и округа. Самым суровым образом с участием ГПУ пресекались паника, мародерство и спекуляция. В город вошла даже кавалерийская дивизия для поддержания общественного порядка.
Решимость властей одолеть стихию распространялась и на будущее. Была поставлена задача покончить с наводнениями. Примерно через год после бедствия комендантское управление города издало книгу «Ленинград в борьбе с наводнением». В предисловии указывалось, что «…по поручению Ленинградского губернского исполкома строится система борьбы с бессмысленной разъяренной стихией на опыте тяжелого дня 23 сентября 1924 года, когда изумительная по размаху организация захватила даже детей…».
Новой системой предусматривались самые различные меры: например, улучшение работы Главной геофизической обсерватории по наблюдениям за погодой и «всеми атмосферными явлениями», усовершенствование средств связи и оповещений об угрозе наводнений. Так, с началом подъема воды на 3 фута (91 см) Петропавловская крепость – должна была предупреждать город тремя орудийными выстрелами, при достижении 5-футовой отметки (152 см) – пятью. Дальнейший подъем воды сопровождался выстрелами каждые 15 минут с увеличением их числа по числу футов. При 7-футовом наводнении включались уже гудки заводов и фабрик. В ночные часы помимо стрельбы выпускались ракеты и зажигались сигнальные красные фонари.
Большинство мероприятий было заимствовано из опыта прошлых лет, особенно из указов Екатерины Великой по случаю потопа 10 (21) сентября 1777 года. Но почти через 150 лет размах действий предусматривался куда шире. Инструкции составлялись для пожарных и врачей, шоферов и извозчиков, дворников и спасателей на водах, для многих других специалистов.
…А на первый план уже выдвигалась идея радикальной защиты Ленинграда «с помощью сооружений, абсолютно исключающих возможность наводнений». Единственным препятствием к воплощению этой идеи было отсутствие средств. Но когда в 1926 году во главе ленинградских большевиков стал С. М. Киров, нашлись новые возможности.
Разработку проекта поручили вновь организованному Научно-исследовательскому институту коммунального хозяйства. На одном из первых мест в его планах значилось изучение «классовой борьбы в хозяйстве города», но были и более конкретные задачи. Проект защиты от наводнений разработали весьма детально и в короткие сроки.
Он предусматривал сооружение оградительной дамбы с водо- и судопропускными воротами по трассе Лисий Нос – остров Котлин – Ораниенбаум. Идею такой защиты предлагал еще после наводнения 1824 года первый ректор Института путей сообщения Пьер Доменик (а по-нашему – Петр Петрович) Базен.
Строительство собирались начать сразу же «централизованным хозяйственным способом подобно Днепрострою – Магнитогорскстрою – Беломорстрою и другим союзным гигантам». Завершить его предполагали в 1938 году.
Проекту защиты от наводнений не суждено было осуществиться. 1 декабря 1934 года в коридоре Смольного прогремел выстрел, оборвавший жизнь Кирова. Ленинград и страну затопила волна репрессий. Волнами наводнений заниматься перестали.
К вопросам защиты города от наводнений вернулись только в конце 1950-х. Разрабатывался новый генеральный план развития Ленинграда с застройкой низких приморских районов и замыслом создания «морского фасада» города. К тому же случилось сильное наводнение 15 октября 1955 года (293 см). Начался новый этап проектирования и исследований, завершившийся постановлением ЦК КПСС и СМ СССР «О строительстве сооружений защиты г. Ленинграда от наводнений». Оно было опубликовано в газетах 19 августа 1979 года.
Осенью того же года стройка, объявленная Всесоюзной комсомольской ударной, началась…
«Наследие» № 13 (422) опубликовано 29.03.1997 в № 59 (1485) «Санкт-Петербургских ведомостей»
Всего лишь артистка…
Если, взяв кроссворд, к неизвестному слову из восьми букв вы прочтете вопрос «Великая русская артистка XIX века», то, вероятно, напишете: «Семенова», имея в виду действительно великую трагическую актрису Катерину Семенову. И вряд ли вам придут в голову восемь букв другого бессмертного имени – «Асенкова».
И дело, наверное, не только в том, что Семенова прожила шестьдесят три года и прочно вошла в историю русского театра, в том числе и благодаря воспевшему ее Пушкину. Не только в том, что Асенкова умерла всего в двадцать четыре, недоиграв, недолюбив: она все же поспела стать участницей первых русских представлений «Горя от ума», «Ревизора», «Гамлета», «Собора Парижской богоматери». Но она была несравненной, ошеломительной героиней водевилей, а без водевиля не обходился тогда в Александринском театре ни единый вечер.
Увы, прилагательное «великая» мы чаще отдаем трагическим актрисам. Это не только несправедливо, но и противоречит самому значению слова: «ВЕЛИКИЙ – превышающий обычную меру…» (В. Даль).
Варвара Николаевна Асенкова родилась в Петербурге 10 апреля 1817 года.
Поначалу судьба улыбалась ей. Природа одарила ее красотой и талантом. Публика восторгалась. Мужчины теряли голову и совершали безумства. Сам император после первого же робкого ее появления на сцене прислал ей подарок – бриллиантовые серьги. Рецензенты поднимали ее до небес.
К чему все это должно было привести? Разумеется, к зависти. О зависть, величайшая стародавняя сила тяжелого механизма искусства! Его колеса, колесики, шестерни смазаны ядом и желчью, и трудно очистить от них рычаги и поршни. Зависть, я уверен, давно стала шестым природным чувством человека.
Зависть рождается от бессилия. Тот, кто может, – делает и делом доказывает свое право, утверждает свое положение, обеспечивает свой успех. Если же ты не способен доказать, что сам хорош и талантлив, остается объявить всем, что твой соперник плох и бездарен.
Увы, увы, не от актрис
Актрисе ждать пощады,
– писал в поэме, посвященной памяти Асенковой, влюбленный в нее на всю жизнь Николай Некрасов.
Сила неправого отрицания, ложь, клевета, сплетня, подметное письмо – вот средства завистника, вставшего на путь бескровного убийства удачливого соперника, на путь неподсудного преступления.
Этим можно убить любой талант.
И вся эта грозная машина театрального закулисья нацелилась на хрупкую юную девушку, Вареньку Асенкову, ненадежно защищенную от атаки только огромным талантом и душевной чистотой.
«В случае, если болезнь лишила меня возможности исполнять мои обязанности в продолжение трех месяцев, то по истечении срока сего дирекция имеет право прекратить выдачу мне жалования впредь до моего выздоровления…» Это она написала своим детским каллиграфическим почерком по требованию дирекции императорских театров в контракте на следующее трехлетие ее службы в театре. Нет, не выполнит она условий этого контракта! Она все чаще простужалась (так думали окружающие), кашляла, куталась в теплый платок, пила горячее молоко. По сути, это начало ее «скорбного листа», как в ее время называли историю болезни. Настоящий «скорбный лист», составляемый не самим больным, а врачом, полагался, правда, лишь высокопоставленным особам и знатным пациентам. Варвара Николаевна Асенкова была всего лишь артисткой.
2 февраля 1841 года началась очередная, шестая и последняя в ее театральной жизни Масленица, актерская страда. Варенька играла. Для нее это было теперь как восхождение на Монблан. Правда, воздух Альп, кто знает, мог бы и спасти ее, а затхлая атмосфера кулис безвозвратно губила. В ту неделю она играла… 17 раз! После такого напряжения она слегла.
А вот отрывок из отчета, данного дирекции театров доктором Гейденрейхом. Сей листок ярче любых мемуаров воскрешает бессилие тогдашней медицины и безнадежное положение молодой артистки:
«В сентябре месяце 1840 года был я призван для пользования актрисы г-жи Асенковой, которая уже около восьми месяцев страдала болью в груди, живота, спины, горла, рук и ног… Хоть трехмесячное пользование почти уничтожило угрожающие симптомы, однако остались оные, показывающие, что малейшая простуда или другая причина могут всю болезнь и даже усиленную возвратить. Для уничтожения сей наклонности и остатков болезни считаю непременно нужным для г-жи Асенковой перемену климата и употребление Карлсбадских минеральных вод».
Совет опоздал. Она умерла.
Работая над своей первой книгой о жизни Асенковой, я отправился к опытнейшему ленинградскому фтизиатру профессору Софье Михайловне Кузнецовой. Странный визит к врачу через много лет после смерти пациентки дал поразительные результаты. Я спросил тогда Софью Михайловну:
– Что следует считать главной причиной того, что актеры болели туберкулезом в прошлом столетии? Копоть от ламп, пыль от декораций, ледяные сквозняки? Переутомление?
– Нет, – ответила Софья Михайловна очень определенно. – Прежде всего – длительное и высокое напряжение, нервная нагрузка нетворческого характера!
Вот она, главная причина болезни великой артистки. Сплетни. Подметные письма с грязными намеками. Угрозы, что контракт с нею, кормилицей всей семьи, продлевать не будут. Незаслуженная брань в газетах – мелкая месть не привыкшего к отказам императора.
Позднее другой великий артист Александр Мартынов скажет: «Не труд расстроил мое здоровье, а попирание моего человеческого достоинства».
«Любите ли вы театр?..» – вопрошал Белинский.
Любите?
«Наследие» № 15 (424) опубликовано 12.04.1997 в № 69 (1494) «Санкт-Петербургских ведомостей»
Часы Столыпиных
1 сентября 1911 года в Киеве на торжественном спектакле в Городском театре террорист Богров выстрелами из револьвера смертельно ранил председателя Совета министров России П. А. Столыпина. Среди потока телеграмм, сообщений, обрушившихся затем на газетные полосы, мелькнула в «Петербургской газете» и такая корреспонденция:
«У раненого Столыпина украдены часы. Киев, 3 сентября. Выяснился замечательно любопытный факт. В тот момент, когда к раненому председателю совета министров бросились на помощь со всех сторон различные лица, какой-то любитель чужой собственности пробрался к Столыпину и вытащил у него карманные часы. Сыскная полиция буквально с ног сбилась, разыскивая похитителя часов. Вчера в киевских газетах напечатано объявление о крупном вознаграждении лицу, которое доставит украденные или найденные часы П. А. Столыпина. До сих пор, однако, никто часов не доставил».
В другое время такая новость, наверное, была бы обыграна фельетонистами, не упустившими случая проехаться по «избранному обществу», собравшемуся в тот день в театре. Но тут масштабы разыгравшейся трагедии были таковы, что тихая просьба Столыпина вернуть часы утонула в водовороте событий. Что это были за часы, с поисками которых было связано последнее распоряжение П. А. Столыпина как председателя Совета министров и министра внутренних дел?
…В сентябрьскую ночь 1882 года в северных окрестностях Петербурга, близ деревни Юкки, остановилась коляска, запряженная тройкой лошадей. Через некоторое время к ней присоединились две такие же. О том, что произошло затем, сообщил популярный «Петербургский листок»:
«7 сентября на рассвете по Выборгскому шоссе, между станциями Парголово и Левашово, произошел поединок на пистолетах между состоящим по гвардейской пехоте поручиком князем Шаховским и прапорщиком лейб-гвардии Преображенского полка С-м. Противники, каждый с двумя секундантами, прибыли на место поединка в глухую ночь. Как только рассвело, противники стали у барьеров, и по команде одного из секундантов последовали одновременно два выстрела: прапорщик Ст-н, раненный в грудь, пал мертвым; поручику князю Ш. пуля попала в пах…».
Перелистывая пожелтевшие листы газет минувшего века, мы можем узнать и о подробностях дуэли, и о биографиях ее участников.
Прапорщик С-н – 22-летний Михаил Аркадьевич Столыпин, старший брат Петра Столыпина, тогда еще студента 1-го курса Петербургского университета. В 1877 году 17-летний Михаил пошел рядовым добровольцем на войну за освобождение славян, дослужился в боях до унтер-офицерского чина и был награжден Георгиевским крестом и серебряной медалью. После войны вольноопределяющийся Столыпин сдал экзамены за курс военного училища и был принят офицерами лейб-гвардии Преображенского полка в свою полковую семью. Ссора между однополчанами Столыпиным и Шаховским случилась в июле в известном в то время ресторане А la Cascad, пользовавшемся репутацией «колыбели разных столкновений между молодежью».
Столыпин вступился за честь своей невесты. Последовавшее затем собрание офицеров потребовало от поручика Шаховского выйти из полка. Столыпин был отправлен в отпуск, который он провел на водах в Карлсбаде. По возвращении его ожидала свадьба, но еще раньше – вызов на поединок.
Оба противника были отличными стрелками. Оружие – нарезные пистолеты. Между барьерами отмерили дистанцию – десять шагов… «На месте дуэли Столыпин снял сюртук, смеясь, и говорил, шутя, своему секунданту: „Прапорщик Н., обыщите меня, если я буду убит, часы мои отдать брату Петру». Столыпин целил в ногу, а Шаховской в сердце своего противника. Оба попали…
Завещанные на месте дуэли часы имели значение не только памятное. Вместе с ними Михаил Столыпин «передал» брату-студенту, которому предстояло жить и в следующем, двадцатом веке, и свою любимую, невесту – Ольгу Нейдгарт. Через два года Петр Столыпин женится на ней, несмотря на отказ в разрешении на это университетского начальства. У них будет счастливый брак, шестеро детей. Часы, мерно стучавшие в жилетном кармане у сердца, были связаны и с другим заветом – следовать всегда по пути чести, вооружившись при этом смелостью.
…Похоронили М. А. Столыпина на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, неподалеку от южной стены Никольской кладбищенской церкви. Расходы по похоронам и по сооружению памятника взяли на себя преображенцы. Составленный из блоков красного и полированного черного гранита, монумент напоминал тот, что поставлен в Тарханах над могилой Михаила Юрьевича Лермонтова – двоюродного брата Михаила Столыпина.
Семь лет спустя рядом на Никольском была похоронена и мать Михаила и Петра – Наталья Михайловна Столыпина.
Ее беломраморное надгробие не сохранилось. А у памятника М. А. Столыпину утрачены лишь венчавшие его «малые формы» (очевидно, печальная урна с крестом). Наверное, массивность памятника была причиной того, что он пережил время ликвидации многих «бесхозных» памятных сооружений на этом некогда богатом кладбище.
А может, памятник уберегла высеченная на черном камне евангельская надпись – загадочная, указывающая на необычную жизнь и необычную кончину покоящегося под ним молодого человека: «Больше сея любве никто же имать, да кто душу свою положит за други своя»…
«Наследие» № 17 (426) опубликовано 26.04.1997 в № 79 (1504) «Санкт-Петербургских ведомостей»
После царского нагоняя…
В одном из дворов Академии русского балета стоит здание, окруженное одноэтажными кладовыми. Второй его этаж украшен в стиле, напоминающем о флорентийских постройках эпохи Возрождения, – и этим дом выделяется среди соседних, гладко оштукатуренных, дворовых флигелей. Что было в этом здании, над которым ныне возвышается труба котельной?
…В 1832 году за Александринским театром на месте небольших частных домиков, окруженных садами и огородами, выросли два огромных каменных корпуса, украшенные колоннами и протянувшиеся на всю длину вновь образованной улицы, – шедевр знаменитого К. И. Росси. Нижние этажи корпусов напоминали привычные открытые галереи Гостиного двора и были арендованы предприимчивыми торговцами.
Восточный корпус принадлежал Удельному департаменту, который предполагал доходами от дома покрыть расходы, понесенные казной при застройке этой части города. В 1833 году квартиру в Удельном корпусе снял вновь назначенный директор Императорских театров А. М. Гедеонов. Это маловажное, казалось бы, обстоятельство оказалось началом последовавших затем значительных перемен.
Давно уже назревала необходимость переселения подведомственного дирекции Театрального училища в более подходящие для его значения помещения. Дом на Екатерининском канале (у Львиного мостика), купленный в 1858 году у сапожного мастера Крепса, был ветхий и во всех отношениях неудобен. Гедеонов, опытный администратор, проживая во вновь построенном казенном доме, постепенно ознакомился с его обширными и светлыми залами, столь нужными для училища. 20 мая 1836 года он обратился с просьбою об «исходатайствовании Высочайшего Его Императорского Величества соизволения на уступку Дирекции… помянутого здания… чем обеспечив совершение благосостояния школы, которая есть рассадник и главное основание театра…». Уже 30-го числа того же месяца и года таковое «высочайшее соизволение» было получено.
Все совершалось быстро. К концу 1836 года новые хозяева заселили корпус, теперь уже поименованный Театральным.
Однако торопливость, с которой проводилась перестройка, дала неизбежные в спешке промахи: так, не подумали о бане, прачечной и всякого рода кладовых, удобных для длительного хранения продуктов. Очевидно, что некоторые неудобства в быту училища несколько затянулись, и это привело к неожиданным последствиям.
Император Николай I свои прогулки или инспекционные поездки предпочитал совершать в одиночестве, без свиты. Таким образом в начале 1853 года он посетил и Театральное училище. Император появился перед воспитанницами в столовой, в обеденное время, в обществе только растерянного, с царской шинелью в руках, швейцара, не успевшего известить о визите начальство. Государь поздоровался с воспитанницами, подсел к ним, поинтересовался, почему на столе так много тарелок с недоеденными кушаниями. Потом понюхал второе блюдо (телятина под белым соусом), показавшееся ему дурно пахнущим. Затем побывал в спальне, где отвернул одеяло и оценил чистоту постельного белья. Далее он осмотрел лазареты, умывальные, ватерклозетные… Прибежавшему начальству училища царь выразил при отъезде свое неудовольствие, заявив: «У меня собаки лучше содержатся, чем мои детушки!».
Узнал ли также Николай Павлович о том, как часто моются в бане «его детушки»? Ведь им приходилось много и напряженно физически трудиться во время своих занятий в танцевальных учебных залах. Мы же можем узнать об этом из воспоминаний: «…в четверг ездили в баню. Делалось это так. Баня нанималась в Лештуковском переулке на целый день. Возили нас в тех же линеях, но линеи делали несколько оборотов. Начиналась перевозка рано с 7 часов утра, к молитве все уже должны быть обратно в Училище. Кто скорее мылся, того отправляли домой. В баню посылали горничных мыть нас, и маленьких и больших. Обыкновенно баню нам устраивали раз в два месяца».
Последствием «страшного» приезда императора в училище были не только административные взыскания, наложенные на виновных. Была составлена и Высочайше утверждена целая строительная программа, по мере осуществления которой обновлялись помещения училища и появлялись в нем новые удобства. Что касается обнаружившихся проблем, связанных с чистотой и питанием, то они были кардинально решены посредством постройки внутри училищной ограды здания – того самого, о котором мы говорили в начале. В этом здании находилась баня, в которой «воспитывающиеся в Училище дети могли пользоваться здоровым и безвредным паром» и мыться не реже одного раза в неделю (как того требовал и народный обычай); а также прачечная с обширной сушилкой. В окруживших здание кладовых с ледниками сохранялись от порчи съестные припасы.
Здание проектировалось в 1854-м, а было построено в 1855 году. В этом году умер Николай I. Новое здание, возведенное по проекту знаменитого театрального архитектора А. К. Кавоса, было как бы его прощальным подарком тем, кто только вступал на стезю служения русскому театру…
«Наследие» № 30 (439) опубликовано 26.07.1997 в № 139 (1564) «Санкт-Петербургских ведомостей»
Эй, ямщик, гони-ка к Яру…
Ресторан «Яр» сохранился в истории строками песен и романсов: «Эй, ямщик, гони-ка к Яру…», «Соколовский хор у Яра был когда-то знаменит…». А стихотворение Пушкина «Дорожные жалобы» положено было на музыку дважды, причем в первый раз – при жизни поэта, когда романс на эти стихи сочинил композитор и музыкальный издатель Матвей Бернард:
Долго ль мне гулять на свете
То в коляске, то верхом,
То в кибитке, то в карете,
То в телеге, то пешком?..
Долго ль мне в тоске голодной
Пост невольный соблюдать
И телятиной холодной
Трюфли Яра поминать?..
Ресторан «Яр» открылся в Москве в 1826 году. Бывая в первопрестольной, Пушкин не раз обедал у Яра, на Кузнецком мосту, 9, в доме Шевана. В письме к Наталье Николаевне в Петербург (от 18 мая 1836 года) поэт сообщал московские новости: «…Бой Киреева с Яром произвел великое негодование в чопорной здешней публике. Нащокин заступается за Киреева очень просто и очень умно: что за беда, что гусарский поручик напился пьян и побил трактирщика, который стал обороняться?..». Пушкин и сам был хорошо знаком с хозяином заведения Транкелем Петровичем Яром; здесь поэт вкусно ел, пил, слушал, как и все, песни цыганского хора Ильи Соколова. Между прочим, в песенном творчестве случилась своеобразная аберрация, связанная с фамилией легендарного руководителя цыганского хора: «Соколовского гитара до сих пор в ушах звенит…» – поют солисты и хоры по сей день. Между тем фамилия знаменитого музыканта не Соколовский, а Соколов, поэтому правильнее – «Соколовская гитара».
Как рассказывает В. А. Гиляровский в своей книге «Москва и москвичи» (она стала одним из главных источников нашего знания быта Москвы конца XIX – начала XX века), «Яр» был в Москве единственным рестораном, где певицам разрешалось уезжать в конце вечера со своими поклонниками.
…Герои одной из пьес Чехова спорили о том, сколько в Москве университетов – один или два? Многие и поныне полагают, что ресторан Яра имелся один – московский, надолго переживший своего основателя. Но в начале нашего столетия это имя появилось на слуху уже в Петербурге. Причем легендарное название носили здесь целых четыре ресторана!
Первый и наиболее известный располагался на Большом проспекте Петербургской стороны, 18. Живя по соседству, на Малой Монетной улице, в 1910–1912 годах сюда нередко приходил Александр Блок. В его записных книжках 1910 года находим: «…Скрипки жаловались помимо воли пославшего их. – Три полукруглые окна („второй свет” „Яра”) с Большого проспекта – светлые, а из зала – мрачные, небо слепое…
Второй раз в „Яре”. О, как отрадно возвращаться на старое, милое место. Опять! Не знаю, что будет, – играет оркестр. Я опять на прежнем месте – самом „уютном” месте в мире – ибо ем третью дюжину устриц и пью третью полубутылку Шабли».
А вот несколько слов из воспоминаний выдающегося театрального деятеля начала века А. К. Кугеля: «Я до сих пор не могу забыть отдельного кабинета „Яра”, где я слушал Варю Панину, – просторный, неуклюжий, с такими же просторными и неуклюжими диванами, тускло освещенный, потертый».
В этих строчках содержится некоторая загадка: в каком «Яре» слушал Кугель знаменитую исполнительницу русских и цыганских романсов в начале века? Артистическая карьера Паниной началась именно в московском «Яре», где она выступала более десяти лет. Но в начале нашего столетия нередко пела и в одноименном петербургском ресторане. Сопоставляя обстоятельства жизненных судеб обоих, можно предположить, что у Кугеля речь идет о «Яре» на Петербургской стороне. У Блока и Кугеля имелись в том полутемном зале, в тех сумеречных кабинетах свои излюбленные места.
В начале нашего столетия гласные Городской думы лесопромышленники братья Колобовы построили на Большом проспекте Петербургской стороны шесть домов (№ 16, 18, 27, 34, 40 и 62). В доме 18 свой «Яр» открыл некто В. С. Вишняков.
А в предреволюционные годы, не предвидя смертоносного смерча истории, открылись еще два «Яра» – на Суворовском проспекте, 2, и на Петергофском шоссе, 35.
…Ныне в нашем городе множество ресторанов. Но «Яра» нет. «Трюфли Яра» нам остается вспоминать вместе с Пушкиным да вслушиваться в скрипки, взволновавшие Блока, и ловить при случае отголоски песен Соколовского хора…
«Наследие» № 31 (440) опубликовано 2.08.1997 в № 144 (1569) «Санкт-Петербургских ведомостей»
«Обязать редакции подписками…»
Профессиональный праздник журналистов, как известно, с 5 мая переместился теперь на 13 января. В этот день в 1703 году (правда, число он имел тогда по старому стилю – 2-е) благословением Петра I вышла в свет первая русская газета – «Ведомости о военных и иных делах, достойных значения и памяти, случившихся в Московском Государстве и во иных окрестных странах». История же подгадала на эту дату и другое событие: в 1728 году 2 января родилась газета «Санктпетербургские ведомости». (Читатель, вероятно, уже заметил, что в разные времена название этой газеты писалось по-разному: «Санктпетербургские…», «С.-Петербургские…», наконец, «Санкт-Петербургские…».)
Продажа газетчиками у Александровского сада «Петербургского листка» с манифестом об учреждении Думы. Дата съемки: 19 августа 1905 г. Место съемки: Санкт-Петербург. Фотография ателье Буллы
«Печать – это могучее орудие нашего времени, наш враг и союзник. Враг потому, что ее, порою неожиданные, нападения заставляют нас напрягать все силы для соответствующей обороны, а союзник потому, что, заставляя нас защищаться, указывает нам самим на наши недостатки, наши пробелы».
Как вы думаете, когда и кем это столь метко сказано?
Нет, нет, не перебирайте имена известных вам политиков! Заявил так в 1899 году петербургский городской голова Павел Иванович Лелянов, когда выступал на обеде, устроенном в честь столетнего юбилея Пушкина. Ведь поэт, издатель «Современника», был и журналистом тоже!
