Майк реагирует на всё на удивление здраво:
– Непрошеные советы, обожаю, – умиляется он, изображая звуки блевания.
Саймона быстро записывают в идолы, но это Трой и сам знает; знал с самого начала. Бесит, что Саймон всегда был идолом ну просто потому что он Саймон, а не потому что общается с прессой сквозь чёрные рэйбаны, через похмелье и вежливые маты. Но Саймон восхитителен в самом деле: он неприступен, перманентно не в настроении, огрызается, скучает, смотрит сверху вниз, но никогда, никогдашеньки, не заглядывается на девчонок.
– Я не понял, вы музыкальное издание или брачное агентство? – мрачно изрекает Саймон в ответ на очередной вопрос «про половинок», и никто не спорит, потому что в Саймоне росту на шесть с плюсом футов, и не какая-то фигня электронная торчит из кармана, а настоящая сигарета за ухом.
Трой в расшитой пёстренькой майке с блёстками по плечам ощущает себя очень невидимым.
Странно наблюдать, как коллеги стойко переносят едкие замечания. Вспоминается Том, которого вынесло прочь от его невнятного комментария про то, что он «хороший парень, который играет на разных музыкальных инструментах». Но Том какой-то невероятный, вразумительный, потешается над каждой остротой и очень впечатлён описанием «туалетный ёршик на грибах с гитарой». Ральф всё равно не верит во «все эти ваши интернеты», об Майка ломаются злые языки, потому что сам он злее и языкастее. А Саймон – единогласно – последний из рок-н-ролльных идолов; никто не критикует Саймона.
∞ ∞ ∞
Трой очень ярко помнит витрину с музыкальными инструментами, залитую полуденным солнцем, но напрочь забыл название города.
– Смотри, какая гитара офигенная! – стучит он по стеклу рядом с вывеской. – С котиками! Тебе надо?
– Мне хватает гитар, – отнекивается Сидни.
– А с котиками есть?
– Нет.
– Ну вот! Смотри какая!
Товарищ смеётся от его восторгов, глубоко и бархатно, совсем не обидно.
– Себе купи, раз нравится.
– Мне зачем, я не играю.
– Научишься.
Трой теряется, будто эта мысль на ум ему не приходила.
– Ну что ты в самом деле. – Сидни достаёт пачку разноцветных купюр из заднего кармана, отсчитывает по одной, качая головой. Никто уже не использует бумажные деньги, казалось бы. – Сколько она там? – Он щурится на ценник и отсчитывает ещё немножко. – Точно играть будешь?
– Буду! – резво отзывается Трой. – Очень буду!
Тот снова смеётся, кладёт руку чуть ниже лопаток, подталкивая ко входу; кажется, пальцы у него длиннющие, ладонь перекрывает всю спину. Трой жмурится и чувствует себя восхитительно маленьким и счастливым.
∞ ∞ ∞
Трой бодается с прессой до тех пор, пока в один прекрасный день не получает статус «нехаризматичный лидер группы».
– Что за хуйня, Сид? Как с этим справляются? – хлюпает он в трубку, потому что спустя все колкие рифмованные строки Сидни Янг всё равно мякотка на фоне зубастых журналюг и скучающих диванных аналитиков.
– Ты не хочешь знать ответ.
– А без бутылки?
– Понятия не имею, я не справился, – напоминает он и вздыхает как всегда меланхолично, но будто ветерком тёплым в ухо дунуло. – Ты лучше всего этого. Не загоняйся, кот. Ты гораздо, гораздо лучше.
Забавнее всего, что он в самом деле знает. Но Сидни прав в другом: больше всего сейчас хочется выпить. Но не радостного шампанского, как обычно, а чего-нибудь, чтобы ужраться в хлам, позвонить папе и реветь пьяным олухом, чтобы он забрал его отсюда; а потом отрубиться к чертям собачьим до самого конца света.
Но Саймон обещал, что больше не будет, а значит, и он тоже.
∞ ∞ ∞
Папе он всё равно звонит, но не ревёт олухом, а несёт что-то про погоду и пейзаж за окном, заурядное и угрюмое.
– Ребёнок, ты не приболел? – переживает папа. – Звучишь неважно.
– Пап, ты что, газет не читаешь? Я «болезненно трезвый», – фыркает он в трубку и поясняет: – Заебался просто.
– Разъебись обратно, пожалуйста, – распоряжается папа. – Расслабься. Серьёзно, Трой, ты в порядке?
Он бы и рад, конечно, расслабиться, но он сам «наложил сухой закон на группу», как говорит Майк, а курить уже давно бросил. Ну как бросил…
– Очередная последняя? – иронизирует названный идол группы.
– Ой, заткнись, Саймон, – огрызается он. – Да-да, вот такое я трепло безвольное.
На самом деле Саймон тоже трепло безвольное, и ему дико стыдно за то, что уже второй раз он делает вид, что водка не пахнет. Трой категорически не согласен, что дурные привычки никогда по-настоящему не бросаются, докуривает как последний раз в жизни, выкидывает в трубу ментальную медальку за достижение и снова обещает себе «никогда больше».
Хуже всего, что он в порядке, в образцово-показательном, злоебучем порядке. Без единой нездоровой привычки – хоть на выставку отправляй. Единственный плюс всего этого треклятого ЗОЖа – бежать он может очень долго. Гораздо дольше Саймона. Объективно (наверное, скорее всего) он реально в хорошей физической форме и хочется спросить в толпу: какого хуя?
Он боится, что коллеги не будут малодушничать, уличат нарушителя и сдадут ему, как сдала Эмма, потому что он хоть и «нехаризматичный», но всё равно лидер группы и несёт ответственность за Саймона. А он, конечно, в порядке и отличной физической форме, но чисто по-человечески просто не вывозит.
Ещё больше он боится, что в один прекрасный день, пока он отвернётся, кто-нибудь из его любимых алкашей залезет в бутылку так далеко, что не сможет выбраться обратно. А он просто ляжет рядом и сдохнет от стыда и горести.
∞ ∞ ∞
Ночью он разглядывает обои напротив кровати и убеждает себя, что он слишком взрослый и здравомыслящий для всей этой ебанины. Но на следующий день всё равно чаще смотрится в экран монитора, чем в зеркало, чтобы убедиться, что вот здесь все его слова переврали, а тут вообще ничего не оставили, зато описание красочное.
«Ну и хер с ним», – думает Трой и покупает кофту с капюшоном себе назло, просто потому, что может позволить себе потратить кучу денег на то, что ему не нравится. Она слишком тёмная по цвету, возмутительно среднего размера и наверняка ему не идёт, а он даже не пытается её украсить. Комфорта она приносит мало, в итоге он всё равно выглядит «издёрганным и беспокойным». Но он греет хотя бы, этот унылый кусок одежды, потому что в последнее время он мёрзнет постоянно и согревается только в свете прожекторов.
∞ ∞ ∞
Он помнит, как затащил Сидни в магазин за шмотками, потому что зачем стирать, когда можно купить новые? Пока сам он завис у стенда с дешёвыми очками в ярких оправах, Сидни неспешно, но внимательно изучает футболки с принтами, особенно Дональда Дака, который, судя по лицу, настроен как всегда решительно.
– Очень твоё, – протягивает Сидни.
– Только не «M», ненавижу этот размер, – хнычет Трой.
– Чем тебе буква не угодила?
– Мне нравятся «иксы» на бирочках, другие буквы ещё куда ни шло, но «М» – это хуже всего, типа средний. Средний – это невидимый.
– Пояснительную бригаду в студию, – допрашивает приятель.
– Ну это как… Если я ограблю банк, и потом свидетелей будут спрашивать «опишите грабителя», а они скажут: «Ну он был среднего роста, среднего размера»…
Сидни закипает от смеха:
– Ты что угодно, кроме «среднего».
– Но на ярлыке-то другое написано.
Приятель со вздохом достаёт маркер из кармана, что-то чиркает с изнанки на пресловутой футболке с Дональдом Даком и протягивает ему.
– Меряй, бери, пошли на кассу. Я заплачу.
На бирке красуется надпись «XM». Футболка сидит замечательно.
∞ ∞ ∞
Вообще если взвесить, то скорее получится, что добрые слова конкретных важных людей весомее, чем невразумительные подъебы серой массы. Но когда смешиваешь, весь этот компот всё равно отдаёт кошачьей ссаниной, как то вино, про которое Саймон сказал, что это утончённые нотки «пипи де ша», так и должно быть, «ничего ты не понимаешь». Но он потом всё равно в гугле проверил, что «pipi de chat» реально кошачья ссанина, и вот именно так благоухает общественное мнение всем своим букетом.
Поэтому однажды утром перед очередным интервью Трой открывает рот и сам удивляется своим словам.
– Я не пойду.
– Ты фронтмен группы, – убеждает Ральф несколько аргументов спустя.
– Мне этого говна не надо.
– Трой, ну что ты в самом деле. Интервью – часть работы, мы сейчас не в том положении, чтобы халтурить, – напоминает Ральф.
– Я нормально свою работу работаю, а они потом всякий шлак пишут.
– Ну не читай.
– А смысл тогда интервью давать, если «не читай»? Заебали.
– Так кого им ещё доставать? – вмешивается Майк. – Мы же охуенные здоровые белые гетеромужики в самом расцвете сил. Привилегированные! Не докопаешься к наездам.
Доскональное описание в устах Майка звучит забавно, но у него не хватает чувства юмора, чтобы посмеяться.
– Что на тебя нашло? – недоумевает Ральф. – Вы же с Майком обычно впереди планеты всей языками почесать.
Он в самом деле не знает. Он бы рад побыть душечкой, но каждый раз, когда видит журналиста, невольно начинает возводить стены ещё до того, как успел прозвучать первый вопрос. Это Саймон носит хмурый вид с такой грацией, будто это новый чёрный, а ему «хмурый совсем не к лицу, и тёмные одежды поглощают большую часть света».
Поэтому он не знает, что сказать Ральфу, и просто трусливо пишет одну, две, три песни, которые прячет в планшете в папочку под названием «встол».
– Возьми себя в руки, Трой, ну серьёзно, – повторяет Ральф. – Это не профессионально.
– Ага, это только тебе норм сваливать посреди турне и брать «творческий перерыв» в разгар работы, а мне как что, так сразу «не профессионально»! – взрывается Трой. – Пошёл ты в жопу, Дороти! Я просто не пойду, и всё!
И просто не идёт.
В тот день, пока все катаются раздавать интервью важным херам, он успевает совершить пробежку по местности, позволяет себе бокал шампанского на завтрак и отрубается до самого обеда.
Хотя нет, на самом деле всё не так. На самом деле сначала он позволяет себе бокал шампанского на завтрак, потом уходит в забег и приходит в себя ближе к вечеру в парке на скамейке щедро отделанной голубиным помётом.
И всё равно это лучший день за последнее время.
К вечеру заряда в нём на донышке – где-то там на уровне самооценки – и пока не вдарил адреналин, по краям поля зрения плещутся подлые мушки. Но он всё равно идёт на сцену и ни разу не лажает, потому что в силу своей предсказуемости на сцене он не лажает никогда. Больше всего он боится, что когда-нибудь кто-нибудь скажет, что он поёт, как на работу ходит, потому что на самом деле всё не так.
Сцена – это не работа, это фиксированная точка в пространстве и времени, которая день за днём разбирает и собирает его по молекулам в одно целое. За пять минут до выхода он сидит в закулисье, как кот в коробке Шрёдингера, и никак не может понять: сдох он уже или живой. Но потом коробка открывается, и он всегда живой, каждый раз живой и никогда-никогда не умирает. Сцена – это не работа, это не «зона комфорта» даже; это единственное место во всей Вселенной, где он живёт целиком и полностью.
– Извини, – кидает он Ральфу наутро без всяких прикрас и сам удивляется, как получилось так долго удерживать заветное слово в груди. Ральф поджимает губы, пожимает плечами, но всё равно кивает.
Иногда Трою кажется, что Ральф терпит его исключительно потому, что когда-то давно он показал ему видео с капибарами.
∞ ∞ ∞
Он звонит Келлеру – тому самому, который «Келлер-из-Контроверс». Келлер трубку не берёт, но перезванивает позже, когда Трой уже передумал изливать душу, и он просто говорит про погоду, непогоду, невкусный кофе, а потом передаёт по секрету, что Сидни Янг готов бы продать почку, чтобы поехать в тур с его группой. Келлер смеётся добродушно, ей-богу Санта Клаус рыжебородый:
– Янг в своём репертуаре.
Трой уточняет на всякий случай, что конкретно он имеет в виду.
– Такой из себя сноб, а никак не может отрастить яйца подойти поздороваться, – объясняет Келлер. – К тебе небось тоже не сам подошёл, да?
Трою очень хочется возразить, что ничего он не сноб, просто не матюкается через слово и тоже разбирается в этих модных кошачьих ссанинах.
– Хер пойми что в газетах пишут. Он тебя не обижал?
– Нет конечно. Сидни – мякотка, – фыркает Трой. Но про газеты согласен.
Келлер снова смеётся, потому что, как выяснилось, никто в этом мире, кроме Троя, не считает Сидни славным парнем, зато все, кроме него, считают его зазнавшимся мудаком. Но охуенно талантливым мудаком – тут все солидарны.
– Ну раз мякотка… – сдаётся Келлер.
Келлер, положа руку на сердце, талантливый не настолько. И на сцене лажает. Но Келлера любят все. Ему немножко за сорок, и он одинаково общается с журналистами, с публикой, с ним сейчас: как добрый учитель с нерадивыми, но любимыми учениками. Келлер может себе позволить нести на сцену пивное пузико, проблески седины в золотисто-рыжих волосах и однотипные дурацкие рубашки. Келлер – легенда, таких больше не делают. У него в бумажнике фото жены, детей и собаки; срать ему хотелось на всех этих людей в интернетах.
Но Трой проверил хроники двадцатилетней давности: Мэтью Притчетт-Келлер тоже начинал как неуклюжий загнанный мальчишка и в рехабе своё время отбыл.
На него находит осознание, что все они застряли в одной шатко-валкой лодке в бассейне с акулами. Они трое – Гордон, Янг и Келлер – как те призраки Рождества о прошлом, настоящем и будущем. И если Келлер из них – Призрак будущего, им всем крупно повезло.
∞ ∞ ∞
Хуже всего, что в самом деле всё не так плохо. В среду они идут на местное радио, а диджей приветствует их кексами с кофе. Кажется, ей в самом деле нравится группа, она задаёт правильные вопросы, позволяет говорить о чём угодно, а он очарователен до луны и обратно, красноречив и увлечён беседой.
В итоге война выходит какая-то совершенно дурацкая, ни о чём и ни с кем, но он с удивлением обнаруживает, что каким-то хером уже проебал чувство юмора, самоуважение и треть воли к жизни, зато наел обратно добрую часть «запаса на чёрный день», который едва успел рассосаться в череде рабочих стрессов. Скорее всего, виной тому привычка усердно заедать бессонницу углеводами, а недосып – сахаром. Объективно и логически при его росте и комплекции это не критично, а с новой традицией выбегивать свою тревожность по окрестностям, может, и вовсе на пользу. Но всё равно не в тему и не вовремя.
Похоже, Саймону это кажется довольно забавным.
