Рифмовщик

«Зверства на войне от зверей и происходят. В зверских условиях нормальный человек грубеет, озлобляется и может зверем стать. И я стал жестоким. Не обращал внимания на наших чрезмерно буйствующих. Оправдывал: мстят ребята за зверства, учиненные у нас.

В очередной раз, когда зашла Пуэла, мы долго говорили о Ньюке. Она защищала его и как-то называла слишком нежно: “Наш мальчик”.

“«Наш мальчик» вырос эгоистом”, – подумал я, а ей сказал, что “наш мальчик” интересуется наследством, которое ему достанется после нас. Я специально сказал: “После нас”, но она прекрасно поняла, что я хотел сказать. Я заметил, как печально склонила она голову, – она догадалась: Ньюка ждет наследство от деда.

Теперь, через много лет, пока он рос, я понимаю, что без матери воспитание получилось скверное».

Юста устала разбирать мелкий почерк генерала и, преодолевая сон, стала просто пролистывать блокнот, обращая внимание только на те места, где речь шла о Ньюке.

«От меня скрывают истину о моей болезни, – писал генерал, – но я чувствую, что-то во мне не очень в порядке. Медперсонал как-то настороженно внимательно ко мне относится. Ньюка, похоже, что-то знает о моей болезни, но пока что держится, молчит. Я иногда вижу, что ему не терпится что-то мне сказать, но ему запретили. А вот Пуэла всегда весела, когда заходит речь обо мне, говорит, что госпиталь этот наилучший и что к весне меня уж точно выпустят.

К весне у меня закончится этот толстый блокнот и мысли все “ценные” закончатся. Сейчас осень. Мне эта пора нравится, а вот Ньюке подавай лето. “Наш мальчик” склонен к безделью, а жаль. Кого мне жаль? Себя или Ньюку? Жаль, конечно, его. Ему еще жить да жить с этим менталитетом потребителя. Разве это хорошо? Разве такими хотели мы, чтобы они стали? Разве за это…»

На этой незаконченной фразе текст записок генерала обрывался. Чистой оставалась еще почти половина блокнота.

«Что еще мог написать генерал, если бы…» – подумала она.

Часы в гостиной пробили четыре раза.

***

Утром Крео тихонечко будил ее:

– Поднимайся, труженица! Всю ночь просидела с генералом? Не выспалась?

Полусонная, она повернулась к нему и почти шепотом ответила:

– Да, до четырех, – и, кашлянув, спросила: – Который час?

– Уже девять, – ответил он. – Сегодня солнышко и, кажется, первый легкий морозец.

– Ой! – вскрикнула она. – Опаздываю! – и быстро выскочила из-под одеяла.

За завтраком он спросил ее, весь ли блокнот она прочла. Она ответила, что весь. Добивая свой любимый бутерброд, Крео заявил:

– Прошу прощения, но я заглянул в записки. Какой-то странный был генерал – генерал-пацифист. Это нынче большая редкость.

Она утвердительно угукнула в ответ и, заканчивая завтрак, спросила:

– Ты что-то мне вчера на ночь прочел. Можешь повторить? Только быстро, я тороплюсь.

– Могу и быстро, – ответил он и пробубнил весь текст:

Потом. Когда-нибудь потом
Мы станем лучше, чем мы были
И, может быть, тогда поймем,
Как мы сейчас недолюбили.

Потом. Когда-нибудь потом,
Когда прекрасные погоды
Придут, конечно, в каждый дом
И мы умнее станем моды.

Слова найдутся посильней,
Чем те, что ныне между нами.
Все погремушки в старом хламе
Забудутся в потоке дней.

– Хорошо, – сказала она. – Я побежала. Шеф с утра ждет. Пока.

– Пока-пока, – скороговоркой ответил он.

***

Наши-Ваши с напускной строгостью поздоровался с Юстой и, делая вид, что изучает какую-то бумагу, спросил:

– Ну как? Всё готово?

Она ответила:

– Да, готово.

– У нас трудностей не убавляется, – недовольно проворчал Наши-Ваши. – Видела, у входа толпа? Уже полгорода шумит. Твою подопечную защищают.

Юста пожала плечами, но ничего не ответила.

– Что молчишь? – продолжил Наши-Ваши. – Теперь общественное мнение многое значит. Пока мы тут раскручиваем, они, – он кивнул в сторону окон, – уже всё решили: кто прав, кто виноват?

– И кто же виноват? – спросила она.

– Ты что, не следишь за прессой и телеком? – удивился Наши-Ваши. – Вчера вечером всё и началось. Вот, читай вечерние новости, – он достал из стола газету и прочел: – «Несправедливая справедливость». Это ж надо такие слова придумать! – и он снова прочел название статьи.

– Я вчера весь вечер работала и телевизор не включала, – ответила она.

– Не включала, – повторил он сердито. – Ты не включала, а город включал. Видишь – телефон молчит? А потому, что наш пресс-секретарь сейчас за всех отдувается. – Наши-Ваши постарался сдержать себя и уже спокойным тоном произнес: – Теперь, пока ты возилась с этим делом, Пуэла стала невинной жертвой злобных органов, а внучок с доктором – убийцами. Дело еще не закончено, а у них всё уже ясно. Если быть кратким, то дело выглядит так: доктор подговорил Ньюку ликвидировать деда, а наследство поделить. Тем более что доктор и Ньюка дружили – их частенько видели в ночном клубе у геев. Вот как всё обернулось. Всё это журналюги раскопали, – он засунул газету обратно и спросил: – Когда сегодня у тебя начнется?

Она посмотрела на часы и ответила:

– Уже через два часа.

– Хорошо, – сказал Наши-Ваши. – К вечеру мы должны закруглиться с этим делом. Тебе всё понятно?

– К вечеру будет протокол, а завтра утром – оформленное дело, – ответила она.

– И всё-таки кто же виноват? – спросил он снова.

– Нам необходимо это знать сейчас? – отреагировала она.

– Да, сейчас, – раздражаясь, ответил Наши-Ваши. – Мы не обязаны быть толерантными. Зло терпеть нельзя, или ты не согласна?

– Я согласна, – ответила она.

– Так и что? Мне с утра разъяснили, что нетрадиционная ориентация еще не является признаком плохого человека и что толерантность к иным у нас сейчас должна доминировать.

– Я что-то не пойму: вы согласны с этой доктриной толерантности? – спросила она.

– Не надо меня пытать, – криво улыбнувшись, ответил Наши-Ваши. – Я, как и все, толерантен. Ты наконец-то ответишь на мой вопрос?

Юста задумалась, посмотрела в окно и после паузы ответила:

– Похоже, Пуэлу придется оправдать. А вот что дальше? Это может выясниться только к вечеру, после госпиталя.

– Ты подозреваешь Ньюку? – глядя ей в глаза, спросил Наши-Ваши. – Ты понимаешь, что доказательства должны быть железными, и то я не уверен, что это нам поможет? Нам не поможет, – повторил он, и Юста поняла, что он хотел сказать «тебе не поможет».

– Я очень прошу тебя, – продолжил Наши-Ваши, – если есть хоть малейшее сомнение, то пусть уж будет суицид. Это выход для всех.

Он неожиданно как-то сник и медленно произнес:

– «Свой» и «чужой» – древнее деление у людей. Мы для них не свои – чужие. Какая уж тут терпимость к чужим? Ты понимаешь меня?

– Да, понимаю. Мы чужие. Генерал тоже для них был чужим, – ответила она. – Иногда хочется быть своей, ан нет – не хотят нас принять в свои ряды.

– Не философствуй, – прервал он ее. – Нам это не к лицу, у нас только факты и всё.

– Только факты, – согласилась она. – Я могу идти?

– Да, – ответил он.

***

– А почему сегодня вы без своего друга? – спросил Крео молодого литератора.

– Он сегодня в госпитале – там проведут следственный эксперимент, – последовал ответ.

– А-а… – протянул Крео, – понятно, а я чем вам обязан?

– Дядя сказал, что завтра будет публикация. Это так?

– Да, дядя звонил мне, – ответил Крео.

– Это очень хорошо. Вы знаете, я очень волнуюсь. Интересно: как примет публика мой «Космодром»?

Крео задумался – надо было как-то сформулировать ответ, и он попытался быть искренним и тактичным:

– Как правило, начинающий автор не может предугадать реакцию читателей, а уж критиков – тем более. В практике было много случаев исторических перевертышей, когда сначала произведение не принималось публикой, а потом с течением времени становилось шедевром и наоборот. Надо набраться терпения.

Юноша, внимательно выслушав Крео, заметил:

– Да, терпение, но очень хочется, – он на секунду остановился, подбирая дальнейшие слова, и произнес: – Хочется, чтобы было всё справедливо.

– Справедливо, – повторил Крео. – Это очень сложно, чтобы было всё справедливо.

Молодой литератор спросил:

– Вы сами-то часто бываете справедливым или… – видимо, он намеренно не закончил фразу, и Крео это немного насторожило. Он подумал: «Этот мальчик, может, не так и прост, как кажется?» и решил ответить несколько неопределенно, одним словом:

– Или.

Юноша улыбнулся и продолжил:

– Вы извините, но мне кажется, со мной вы могли бы быть справедливым, если бы не дядя. Я угадал?

Эта фраза повергла Крео в глубокое замешательство. «Не может быть, чтобы этот горе-литератор так тонко сыграл со мной!» – подумал он и ответил весьма дипломатично:

– У каждого из нас есть свои дяди. У вас есть свой. У меня есть свои резоны и аргументы.

– Значит, я могу ожидать от вас справедливой оценки «Космодрома» – ведь вы опытный человек в издательском деле? Короче, этот «Космодром» успеха иметь не будет или может быть принят как курьез, как дурная шутка, смеха ради и только?

Крео остолбенел от такой наглости, в голове мелькнуло: «Меня хотят загнать в угол. Это племянник с дядей хотят меня унизить, показать мне, где мое место. Место, где говорят: “Чего изволите, господа?”».

Крео не менее минуты молча смотрел на спокойное лицо юноши и никак не мог до конца понять, что здесь происходит. То ли его испытывают на лояльность к этим «серьезным людям», от которых многое зависит и он сам в первую очередь, то ли этот пацан решил внаглую поиздеваться над ним, имея за спиной дядюшкино покровительство?

Крео впервые встретился с такой ситуацией. Ему много раз приходилось выкручиваться, но сейчас происходило что-то суперновое.

«Может быть, меня хотят уволить со скандалом из-за этого “Космодрома”? – подумал он и мысленно ответил себе: – Нет. Остановись, горе-редактор! Ты же с дядей обо всём договорился. Недаром ребята два дня трудились над произведением. Эту галиматью превратили в стандартную жвачку, даже с некоторым юмором».

– Вы передумали печататься? – спросил он племянника. – К сожалению, уже поздно – вчера типография закончила свою работу.

Племянник решительно ответил:

– Нет, я не передумал, но я могу всё-таки услышать вашу оценку этой повести?

Крео ответил не сразу – он пытался успокоиться или хотя бы внешне выглядеть солидно, как подобает руководителю серьезной конторы:

– Ваш «Космодром» редакторам пришлось немного подправить, отредактировать. Теперь это для начинающего автора выглядит неплохо.

– Неплохо? – удивился племянник. – Это что – справедливая оценка? Похоже, Ньюка был прав: сила дяди победила вашу справедливость.

Крео догадался: эти два молодца решили его цинично испытать. Он, делая вид, что эта фраза его нисколько не задела, ответил:

– Вы хотели опубликовать свой труд. Завтра ваше желание исполнится. Я думаю, на этом мы беседу можем закончить.

Юноша встал. По его лицу было заметно, что он хотел бы еще что-то сказать, но какие-то важные слова ему никак не давались. Крео тоже встал из-за стола и, не глядя на племянника, произнес:

– Прощайте.

– Да, я ухожу, – нерешительно ответил юноша. – Ньюка победил нас обоих. Сила не в справедливости, а в… – он не знал, каким словом закончить эту фразу, и добавил: – Сила в дяде, в сильном дяде. Вся сила – в страхе перед дядями, – и он вышел из кабинета.

«Да, веселенькая жизнь наступила, – подумал Крео, – когда такие молодцы в такие игры играют! А как правдоподобно! “Актеры” высокого полета подросли за спинами генералов и солидных дядей. А я-то хорош – литератор, разнервничался…» – и он добавил пару нехороших словечек, из-за которых в его журнале развернулась бурная полемика: стоит ли их употреблять в литературных произведениях?