Вскоре показалась поляна, где всегда разбивали лагерь. Побросав рюкзаки и сумки (каждый класс отдельно), все принялись ставить палатки: начались галдеж, крики, стук топориков… А на другом конце поляны уже трещал костер, и отблески пламени, налетая, играли движущимися тенями, как привидениями.
Потом меня позвали Мишка и Серый. Мы отошли немного за деревья, где уже тусовалась какая-то компания. Почти сразу к нам попала алюминиевая кружка, ходившая по кругу. Я отпил несколько глотков терпкого домашнего вина и почувствовал, как тепло разливается по телу. Костер на поляне стал расплываться и удаляться. Мишка зашатался и начал что-то молоть и материться. После первой бутылки появилась вторая. Но кто-то вдруг громко сплюнул и заорал:
– Какая б… масло налила?
Оказалось, что в этой бутылке было подсолнечное масло… Все начали хохотать и пытаться лизнуть горлышко… И тут как из-под земли вырос физрук. Кто успел, растворился в темноте, а мы с Мишкой и еще несколько человек остались.
– П-понятно! – сказал Павел Иванович, чуть заикаясь от гнева. – Пьете и не з-закусюете… Твою мать!
Его прямое, как рубанок, лицо заострилось и даже в ночном свете заметно потемнело.
– Кто пьет? – сказал Мишка не очень уверенно.
– Ты! – ответил физрук.
– С чего вы взяли? – парировал с благородным гневом Мишка и покачнулся.
– Потому что ты пьяный! – еще больше завелся Полканыч.
– Докажите! – сказал с вызовом Мишка, вскинув голову, и опять зашатался.
– С-смотри! – он ткнул его в плечо пальцем, и мой крупногабаритный приятель сложился, как зонтик, под деревом.
– Ну-ка, марш отседова! – резко скомандовал физрук, подняв рыжие жесткие брови. – И з-заберите это тело!
Мишка, жалко барахтаясь, уже поднялся сам, и мы поковыляли к нашей палатке. Пытаясь ее обойти, он вдруг рухнул так, что брезент затрещал, сдулся и вмиг превратился в подстилку с двумя торчащими кольями, между которыми возилось и кряхтело беспомощное «тело».
Я стал тянуть его за руку. Кто-то пытался помочь.
А в палатке барахталось другое тело, и кричало, и ругалось. Мишкины глаза расширились от ужаса. Я впервые видел его таким. Мы на секунду протрезвели.
Откуда-то прибежала Юля и стала дергать входные полы палатки. Ее лицо потемнело от досады, а губы сжались. Наконец, из палатки показалась Борина голова. Он плевался и ругался. Кто-то смеялся, а Мишка ныл и пытался поднять палатку, которая выскальзывала и падала снова.
Наконец, мы кое-как натянули и закрепили ее, а потом уселись вместе, потому что начинался конкурс песни.
Я оказался с самого краю и тупо смотрел на костер, возле которого суетилось несколько человек… Или это мне казалось?
Когда дошла очередь до нас, мы запели про туриста, который «на пузе проползет». Мне ужасно хотелось петь, но я, видимо, выдавал такое, что Юля подскочила и, хохоча, закрыла мне рот ладонью:
– Ты только шевели губами,– сказала она.
Я почему-то обиделся, полез в палатку и тут же уснул.
5
Ночью я проснулся от того, что чуть не задохнулся: какая-то нога лежала на моем горле, а что-то тяжелое давило на грудь так, что невозможно было повернуться. Я долго соображал, куда попал, а в голове кружилась песня про туриста… С трудом выбравшись из груды тел, я высунул голову из палатки.
Осенняя ночь дышала прохладой и пахла опавшей листвой. В конце поляны догорал костер, там виднелись два силуэта. По голосам я понял, что это Юля и физрук.
–М-молоко на губах не обсохло, а они к водке тянутся, – говорил Павел Иванович. – Надо уметь пить так, чтоб никто не видел! Я однажды кросс бежал после дня рождения – в первой пятерке пришел! Вот я их завтра заставлю д-дважды всю дистанцию бегать!
В костре что-то треснуло, как будто взорвался пистон, подняв несколько уставших искр, и снова опустилась тишина.
– Но вы же старше были? – сказала Юля.
– Это от возраста не зависит: если ты б-баобабом родился, то и помрешь баобабом, – сказал он, довольный собой. – Таков закон жизни! Я любого человека насквозь вижу: не занимаешься спортом, не питаешься нормально – из тебя толку не будет!
– А я на плавание походила, смотрю – у пловчих плечи, как у мужиков – мне и расхотелось, – Юля рассмеялась шелестящим смехом, как будто побежал ручеек по камушкам.
– Везде до первого разряда спорт – сила, а потом – могила. Даже в шахматах. Там г-геморрой можно заработать, – ответил Полканыч и засмеялся трескучим смехом. – Жизнь похожа на к-куриный насест: каждый старается влезть повыше и гадить на тех, кто внизу! Все решает сила! Надо заниматься для себя! Вот ты сейчас свежая, как к-кровь с молоком, – и он легонько взял ее за плечо. – Но так всегда не будет. Ты видела, сколько девчат после родов в баб превращаются! Ты же так не х-хочешь?
– Не хочу, – сказала Юля и поднялась. – Я пойду – надо хоть немного поспать перед кроссом… Спокойной ночи!.. Со взрослыми хорошо общаться – они, по крайней мере, все понимают!
– Ну, как мы с твоими ба-албесами поступим? Их нужно со школы выгнать – пусть улицы заметают.
– Но вы же так не сделаете? – спросила Юля.
– Ну, если попросишь … Смотри, за тобой должок, – сказал физрук и опять засмеялся неприятным смехом.
Я нырнул в палатку, в месиво чьих-то тел, потому что не хотел, чтоб Юля меня видела.
6
А утром небо затянулось набухшими облаками, которые цеплялись за верхушки деревьев. Мы поскорее провели кросс и стали собираться, потому что по листьям уже шелестели первые капли дождя.
Через несколько лет я вспомнил этот день и написал рассказ. Я назвал его «Хорошо, когда горит печка». Это, конечно, всего лишь рассказ, а Юля носит имя Тани. Впрочем, судите сами.
Еще в лесу начался дождь. Капли падали на голые ветви и повисали прозрачным бисером. Но мы шли в проеме, там, где была тропинка – дождь касался наших лиц и рук и стыл, высыхая. Но потом несколько капель просочилось за ворот, и шея, и верх груди стали холодными, и почему- то не шел пар изо рта, как летом.
Земля размокла, но в лесу еще можно было идти, потому что дорожка укрылась свежими листьями, и на них оставались грязные следы.
Ясный шум капель, и глухие шаги, и однажды мокрые взмахи вспугнутой птицы, и иногда самые громкие звуки города.
Ноги наши были мокрыми, и пальцы скользили в обуви, но мы уже привыкли к этому, а потом лес закончился и мы пошли проселочной дорогой – слева было вспаханное поле. И если посмотреть туда, хорошо было видно весь дождь, висевший над полем.
Теперь он казался нам сильнее, но, может, просто в лесу был не так заметен. Теперь ноги скользили в густом черноземе, и наши следы были больше ног, и в них набиралась холодная вода.
Мы растянулись метров на триста, и только несколько человек шли рядом, и, наверное, между собой говорили.
Я долго шел впереди группы и слышал редкие голоса. Я смотрел на дорогу, расползающуюся от дождя, и на ней было так много старых и свежих следов, и во всех была вода, и в ней подпрыгивали падающие капли, а дорога блестела тяжелым земляным блеском.
А потом незаметно стал уходить – впереди я увидел Валерку. Отсюда он казался очень маленьким, а, когда я поднимал голову, холодные струйки лились на мое лицо и за рубашку.
Дорога свернула, и теперь поля стали с двух сторон – слева та же зябь, а справа – скошенное, и часто между торчавшими обрезками стеблей лежали длинные кукурузные листья, потемневшие и расправившиеся от воды.
Я спешил. Хорошо было идти быстро.
Дорога здесь стала получше, потому что переплелась стершимся шпорышом, который даже сейчас был иногда зеленый, и идти было легче.
Слышался слабый грохот проходивших через город поездов.
Мы играли в одной команде, и жгли вечерами костры, и курили, лежа в высокой траве.
Я слышал шлепки его кед и хорошо видел вздернутые плечи и полоску между сухой и мокрой частью обвисшего рюкзака. Я волновался.
– Я тебя догнал.
Он оглянулся и чуть покраснел.
– Я неплохо рванул, – сказал, улыбаясь, он. Дождинки стекали по морщинам возле его острого носа и раздвинувшихся губ.
– Но я все равно догнал, – и мы засмеялись.
И в это время послышался гул, и он тоже смешивался с дождем – казалось, что гудит в ушах.
Дождь заполнял все.
Валера спросил о ребятах. Сразу, конечно, о Бене. А гул разрастался в нас, и мы все меньше понимали, о чем говорим.
Я стал рассказывать, и гул был уже близко, и теперь это был настоящий гул машины.
Потом все исчезло, и мы стояли на обочине и смотрели на серый брезентовый газик. В нем ехало несколько учителей. И Таня. Рядом физрук.
Дождь бежал по нашим лицам.
Затем темный квадрат все уменьшался, уменьшался, и мы пошли, но в след колес не ступали. Он тянулся всю дорогу.
– Это Танька поехала? – спросил Валера.
– Не знаю, – сказал я. «Физрук!..»
– Она ногу подвернула.
– Ага, – сказал я.
– Она говорила – вообще простудилась.
Валерка говорил, и я почувствовал, что он добрее, чем я знал.
А потом выплыл город. Мы часто смотрели туда.
Я не думал о Тане. Мы ждали трамвай.
Валерка уехал раньше.
Я сел на свой, он был переполнен, и на меня никто не смотрел. Я снял рюкзак и оперся в углу о поручни. Сквозь дождь было видно свет машин, фонари, яркие окна. Дождь размывал и свет.
Какие-то девушки оказались рядом. Они смотрели на меня, не переставая говорить. Они мне нравились.
У меня не было на билет, и я все думал, что говорить, если подойдет кондуктор.
Девушки стояли рядом. Им, наверное, нравились мои волосы. Я смотрел на кондуктора, а она разговаривала с толстой подругой.
Я хотел встать за одну-две остановки. Но остался. Я обрадовался, когда трамвай остановился у магазина, и дверь открылась. Кто-то сошел вместе со мной.
Было холодно.
Я не надевал рюкзак и понес его просто через плечо.
На улице встретился только один человек. Он быстро шел к вокзалу.
Я тоже шел быстро, только возле дома потише.
В окнах не горел свет.
Ручка ворот была мокрой. Рекс звякнул цепью, но остался лежать. Дождь шумел по моему саду. Все казалось чужим.
Я достал за карнизом ключ.
Я не думал о Тане.
Я толкнул дверь и окунулся в тепло. Оно пахло, оно пронизало меня.
Было хорошо, что все куда-то ушли.
Я разделся и включил свет. В коридорчике стояла печка, и мы топили ее до начала зимы. И было хорошо, что еще осень и горит эта печка. Здесь было очень уютно. Мне везло.
Я поел и стал читать, и тут выключили свет. Я налил в блюдце подсолнечного масла (оно сильно пахло), отыскал наощупь вату и скрутил фитиль. Затем окунул его в масло, положил на краешек блюдца и достал спички. Фитилек коптил. Масло переливалось красивыми кругами, на столе выступили угол хлебницы, тарелка и стакан, которые мне не захотелось мыть. В столе неожиданно открылась дверца.
Я не думал о Тане.
Огонь в печи был «старый» и лишь иногда обзывался легким гулом. Каганец тускнел, трещал, по страницам ходили краски. Я читал Жюля Верна.
7
На следующий день, в конце перемены, мы тусили в приподнятом настроении в кабинете математики. И кто-то вдруг вспомнил, как на турслете Мишка сел на палатку и та треснула так, что остались только колья. Это оказалось очень смешным, и мы начали хохотать. Юля, захлебываясь от смеха, рассказывала:
– Я слышу треск – прибегаю: палатки нет, Мишка лежит – и два колышка торчат!
Она подняла указательные пальцы, изображая торчащие колья – и стало еще смешнее!..
Я, задыхаясь от приступов смеха, повторил ее жест – теперь тот кошмар казался всего лишь двумя поднятыми пальцами!
Все вокруг смеялись, и каждый добавлял что-то свое и заводил остальных. А нас с Юлей смех затянул в настоящий водоворот. Она заливалась, втягивая рывками воздух, согнувшись и держа руку у живота, а из глаз ее сыпались мириады танцующих лучиков. Я же просто не мог остановиться, уносимый искрящимся потоком, как будто внутри лопнула какая-то замороженная капсула и обдала таким напором тепла и света, какого я никогда еще не знал… Я уже не мог выбраться из него. Да и не хотел…
Все постепенно отсмеялись и отошли, а мы никак не могли успокоиться: поднимали указательные пальцы, и снова хохотали, и плыли, плыли по Млечному пути…
А потом вдруг посмотрели в глаза, и что-то отозвалось внутри… Мы затихли.
