— Да, он мой дядя.
— Твой дядя? — девушка нахмурилась и недоверчиво посмотрела на собеседника.
— Он тоже лингвист, — пояснил Филипп, — правда, никогда не занимался переводами, а скорее реконструкцией праязыков, исследованием изменений в языковых системах, которые происходят с течением времени, но, думаю, его помощь будет не лишней.
— Ему можно доверять?
Филипп положил листок на стол и сел на диван.
Он колебался. Чутьё подсказывало, не стоит копаться в этой истории с убийством профессора, но оно же говорило ему: здесь есть тайна, удивительная загадка, и если он не попытается её разгадать, то будет об этом жалеть.
— Дело не в том, можно ли доверять моему дяде, понимаешь? Вопрос в том, стоит ли вообще его втягивать во всё это. Я сам до конца не уверен, правильно ли мы поступаем. Это может быть опасно. Ты же понимаешь, профессора, скорее всего, убили именно из-за этого перевода?
Девушка кивнула:
— В тексте говорится о сокровищах. Может быть, кто-то просто не хочет, чтобы о них стало известно?
— Или хочет сам их найти, — задумчиво изрёк писатель, его пальцы забарабанили по деревянному подлокотнику дивана, отбивая ритм мыслей. Интересно. Чертовски интересно! Филипп понял, что сдерживается изо всех сил. Внутри всё кипело, он пытался найти отговорку, отчаянно искал причину, чтобы не броситься в эту авантюру с головой. Но именно сейчас, в этот самый момент, он почувствовал себя по-настоящему живым. Невероятный прилив энергии, жгучее любопытство — всё это было так знакомо, так давно забыто. Последний раз он испытывал подобное, когда работал в музее, погружаясь в переводы старинных рукописей. Да, вчера он хотел избавиться от этой проклятой печати, и появление Зои казалось спасением. Однако теперь печать была не просто случайным предметом, не проблемой, от которой хотелось поскорее отделаться. Теперь это была головоломка, которую он жаждал разгадать. Николаев не просто так пригласил его в музей. Профессор явно хотел поделиться чем-то важным, вовлечь писателя в раскрытие этой тайны. И, зная Николаева, который посвятил свою жизнь изучению древних текстов, это должно было быть нечто поистине грандиозное!
— Кто знает, что печать у тебя?
— Думаю, никто.
Некоторое время молодые люди молчали. Филипп встал и подошёл к окну. За ним простирался город, залитый полуденным светом. Зоя опустилась на стул, и в каждом её движении, в том, как она чуть ссутулилась, как слегка наклонила голову, как напряжённо сжала пальцы рук, опустив их на колени, сквозила усталость. Но было в этом что-то ещё, какая-то внутренняя дрожь, волнение, которое девушка старалась скрыть. В её глазах на мгновение мелькнула грусть. Казалось, она здесь, рядом с писателем, вовлечена в разговор, но мыслями где-то далеко, в своём собственном мире, полном печали.
Филипп первым нарушил тишину:
— Знаешь, я думаю, что Николай Фёдорович не просто так передал нам этот артефакт, — он обернулся. На его лице читалась решимость.
— Да, он хотел его спрятать от кого-то, — отозвалась девушка.
— Нет. Он хотел, чтобы мы продолжили его дело, хотел, чтобы мы нашли сокровища!
— Нашли сокровища? — Зоя закусила губу, размышляя над словами писателя. — Но ты же сам сказал, что это может быть опасно! Профессора убили, чтобы никто о них не узнал!
— Верно. Он погиб, спасая… спасая какую-то тайну! И хотел рассказать мне о ней, предполагая, что я смогу помочь. Поэтому мы должны закончить то, что начал профессор.
— Но как мы это сделаем? Почему мы? — спросила Зоя, поднимая на него взгляд.
— Потому что Николаев знал: я не отступлю, — ответил Филипп, подходя к столу и снова беря в руки листок. — Он знал, что я не смогу пройти мимо такой загадки. И, возможно, он знал, что ты тоже не сможешь.
— Думаешь, он оставил перевод как подсказку? — спросила Зоя.
— Возможно. Или он рассчитывал на мою интуицию, на мой опыт в знании истории Шумера, — Филипп задумчиво погладил подбородок.
— Значит, нам нужно понять, о чём идет речь в этом тексте, — Зоя кивнула на листок бумаги в руках писателя.
— Именно, — поддержал Филипп. — Печать, судя по всему, была сделана в Месопотамии, и в тексте явно есть отсылки к шумерской мифологии, к древним верованиям. Николаев был одержим подобными переводами. Он всегда говорил, что в мифах скрыта истина, которую мы разучились видеть. Но древние языки — штука сложная, значение многих слов утрачено. Поэтому нужно пообщаться с моим дядей. Он, как никто другой, разбирается в подобных хитросплетениях. Он сможет помочь нам расшифровать этот текст, понять его истинный смысл.
— Тогда чего же мы ждём? — девушка резко поднялась со стула. В её движениях больше не было усталости, а в голосе прозвучала твёрдость. — Поехали к нему!
— Подожди-подожди! — остановил девушку Филипп. — Хоть ты и сказала, что никто не знает о том, что печать у тебя, надо быть осторожными. К дяде я пойду один. На всякий случай. Жди меня здесь.
— Хорошо, — согласилась Зоя.
Филипп накинул ветровку, в карман лёг свёрток с печатью и перевод. Мужчина чувствовал, как адреналин бурлит в его жилах. Его привычный, спокойный мир исчезал, уступая место чему-то неизведанному и опасному. И вместе с этим рождалось странное, почти болезненное любопытство. Писатель, чья жизнь была соткана из вымышленных, фантастических сюжетов, теперь оказался в эпицентре подлинной драмы. Но как бы пугающе это ни было, он не мог оставаться в стороне.
Глава 16. Москва. Среда. 12.30
Капитан Саблин сидел, погружённый в свои мысли, в тишине кабинета. Двенадцать часов. Целых двенадцать часов прошло с момента обнаружения тела Николаева, а он все ещё топтался на месте. Ни единой зацепки, ни малейшего проблеска идеи, что же, чёрт возьми, произошло? И самое главное, как это связано с убийством Рульковского?
Голова Саблина гудела от напряжения. Он перебирал в уме все известные факты, пытаясь найти хоть какую-то ниточку, которая могла бы привести к разгадке. Но всё было тщетно. Дело Николаева, как и дело Рульковского, казалось, было окутано непроницаемой завесой тайны. Единственное, что хоть как-то связывало эти два преступления, была их жуткая схожесть. Оба мужчины были в возрасте, оба отравлены цианидом, у обоих вырезаны части тела и имелись татуировки — две буквы: «АА». Они не давали покоя Саблину. Как и в прошлый раз. Тогда, восемь месяцев назад, он тоже упёрся в отсутствие улик и зациклился на татуировке. И вот теперь снова. Неужели и это дело будет не раскрыто? Неужели убийца опять уйдёт от правосудия?
Следователь вздохнул, прогоняя неприятные мысли. Он должен раскрыть дело! Должен! В конце концов, это может плохо отразиться на его карьере, хотя о ней он думал всегда в самую последнюю очередь.
Дверь открылась, и в кабинет заглянул Глеб Бойко:
— Звали?
— Заходи, — капитан махнул рукой. — Есть новости?
Бойко прошёл и сел на стул:
— Ну, во-первых, экспертиза подтвердила, что татуировки одинаковые. Они сделаны в разное время и разными мастерами, но по одному и тому же макету. Шрифт букв, наклон одинаковый. Но у Николаева татуировка свежая, ей не больше года, а у Рульковского, как мы ранее выяснили, около трёх лет.
— Хорошо, — кивнул Саблин.
— Во-вторых, мы подняли всю информацию по профессору. Он и антиквар Рульковский вместе работали в научно-исследовательском институте в девяностых.
— Прекрасно, — следователь щёлкнул пальцами. — Вот тебе и связь между двумя убийствами! Оба работали в одном учреждении, возможно, были знакомы. Продолжайте копать.
— Это ещё не всё. У Николаева, оказывается, есть дочь!
— Да, уже знаю. Соседка её видела. И, похоже, сможет опознать. Отправь кого-нибудь к ней для составления фоторобота, на всякий случай. Пусть также покажут фото всех, кто проходил по делу об убийстве в антикварной лавке. Преступления, скорее всего, связаны.
— Сделаем. По документам дочь приёмная, в квартире найдены её детские фотографии, мы их отсканировали, они скоро будут у вас в электронном виде. Ребята её уже ищут.
— А что по содержимому чашек, которые были на столе?
— Там был чай, но экспертиза обнаружила в одной из чашек остатки цианида.
— Хм. Ясно. Видимо, у Николаева в тот вечер был гость, который и добавил яд ему в напиток.
— Вероятнее всего.
Саблин закурил, провожая взглядом Бойко, который вышел из кабинета.
Мысли следователя вернулись к анализу деталей преступления.
«АА», — снова пронеслось в голове. Эти две буквы были как насмешка, как вызов, единственным, что связывало два преступления, и в то же время — самым большим препятствием. Что они означали? Инициалы? Нет. Этот вариант он уже отработал восемь месяцев назад. Тогда что? Аббревиатура организации? Но какой?
Взгляд Саблина скользнул по монитору компьютера, где был открыт отчёт Шульца с результатами вскрытия. «Цианид», — прошептал следователь. Это не просто яд, это выбор. Выбор, который говорит о знании химии, о хладнокровии, о желании оставить минимум следов. А вырезанные части тела… Такое уже не просто убийство, а жестокий символический акт, который должен что-то означать для убийцы.
Капитан встал, подошёл к окну. Нужно было мыслить шире, выходить за рамки привычных шаблонов. Если убийца так тщательно скрывает свои мотивы, значит, они должны быть глубоко личными, или же он действует по какому-то особому, тщательно продуманному плану. И этот план, возможно, не ограничивается только этими двумя жертвами.
Саблин вернулся к столу, взял папку с делом Николаева и открыл её. Он снова начал перебирать фотографии, документы, отчёты. Ответ где-то здесь, скрытый в деталях, в мелочах, которые, возможно, упустил. Он должен был найти ниточку, эту крошечную зацепку, ведущую его из лабиринта. И он найдёт её. Потому что не мог позволить себе проиграть снова. Не мог позволить этому убийце остаться безнаказанным.
Глава 17. Москва. Среда. 13.30
Профессор Пётр Иванович Смирнов жил всего в десяти минутах ходьбы от своего племянника в красивом доме, отреставрированном и заселённом около двадцати лет назад. Когда-то, в девятнадцатом веке, там кипела жизнь помещичьей семьи, но в девяностых годах прошлого столетия здание перестроили под современные нужды — частные квартиры. Дом был невысокий, всего в четыре этажа, и на каждом из них — по одной просторной квартире. Лифт отсутствовал, зато имелся консьерж, сурово провожающий пытливым взглядом всех посетителей.
— Добрый день. Дядя Петя у себя?
— Здравствуй, Филипп. Да, он сегодня не выходил, — сообщил консьерж.
Поднявшись на второй этаж, писатель позвонил в дверь.
— Кто? — послышался вопрос.
— Это я!
Раздался щелчок замка, и дверь открылась.
— Филя! Как я рад! — седовласый мужчина заключил племянника в объятия. — Давненько мы не виделись!
Пётр Иванович был человеком преклонных лет, но его неуёмный темперамент и неиссякаемая энергия неизменно вводили окружающих в заблуждение, заставляя мысленно скидывать профессору пару десятков лет. Среднего роста, с абсолютно седой шевелюрой, бородкой, подкрашенной в чёрный цвет, в экстравагантных очках в золотой оправе, с заметным животом и избыточным весом — он совершенно не вписывался в привычный образ серьёзного учёного с мировым именем. За этой внешностью скрывался человек общительный и жизнерадостный, но при этом строгий, неизменно пунктуальный и дотошный в вопросах организации как личного быта, так и профессиональной деятельности.
— Да, не виделись несколько месяцев, похоже, — согласился Филипп.
— Проходи, проходи, — Пётр Иванович пропустил племянника в квартиру и закрыл за ним дверь.
Просторная прихожая, не загромождённая мебелью, отделялась от жилых зон бархатной зелёной портьерой и плавно переходила в большую гостиную. Филипп прошёл в комнату, где в центре стояли массивный дубовый стол и стулья. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, в промежутках между ними висели фотографии и картины. У окна виднелся комод и кожаный диван. Воздух в комнате был наполнен лёгким ароматом старой бумаги и полированного дерева, создавая атмосферу уюта и умиротворения. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь тяжёлые шторы на окнах, мягко играли на чуть пыльных поверхностях мебели, подчёркивая тишину и спокойствие этого места, так хорошо знакомого писателю с детства. Казалось, время здесь замедлило свой бег, позволяя каждому предмету рассказать свою историю. Филипп остановился, оглядываясь. Его взгляд скользнул по корешкам старинных книг, по антикварным вазам на комоде, по выцветшим в рамах фотографиям, по едва заметным царапинам на столешнице, каждая из которых была свидетельством прожитых лет. Он почувствовал, как невидимые нити прошлого сплетаются вокруг него, окутывая теплом воспоминаний и покоем, словно старый добрый друг, которого он давно не видел.
— Так, садись. Может, чайку? — предложил профессор.
— Нет, спасибо, — Филипп сел за стол. — Я, собственно говоря, по делу.
— Ах, ну вот, в кои веки любимый племянник приходит в гости, а оказывается, он по делу, — покачал головой профессор, но улыбнулся.
— Пётр Иванович, кто там? — послышался звонкий женский голос, и у Филиппа перехватило дыхание.
— Это Филя! — крикнул профессор. — Ну так и что у тебя за дело?
— Слушай, так сложилось, что у меня оказалась одна необычная вещь. Я предполагаю, она очень древняя.
— Древняя? Как интересно! — в дверях гостиной появилась высокая брюнетка.
Благодаря облегающему синему платью и каблукам её фигура казалась невероятно стройной. Черты лица девушки можно было назвать правильными, даже классическими: миндалевидные тёмные глаза, прямой нос, в меру высокий лоб и тонкие брови. Волосы, пышные и вьющиеся, волнами спадали на оголённые плечи.
Она прошла в комнату.
— Привет!
— Привет, — Филипп улыбнулся.
— Майя, присоединяйся, Филя хочет мне что-то рассказать. Садись.
Писатель достал из кармана свёрток, развернул его и поместил золотую печать на книгу, лежащую на столе. Рядом он положил листок с переводом.
Профессор извлёк из нагрудного кармана очки для чтения, надел их, сменив на те, что были на нём. Он взял в руки печать.
— О, Шумер? — с интересом спросила Майя.
— Именно так, — подтвердил Пётр Иванович, аккуратно рассматривая реликвию.
— Где ты взял эту печать? — Майя взглянула на Филиппа.
— Мне передал её один знакомый.
Несколько минут в тишине профессор Смирнов внимательно изучал предмет.
— Не совсем уверен, но думаю, где-то третье тысячелетие до нашей эры, — наконец произнёс он. — Такая письменность, а точнее, клинопись однозначно использовалась в Шумере. В то время люди ещё не умели обозначать звуки и слоги в письме, они использовали знаки, иероглифы, которые имели рисуночный характер. Хотя тут, конечно, можно предположить, это даже конец четвёртого тысячелетия. Так, а теперь, что у нас тут? — Профессор положил печать и взял в руки листок.
— Это перевод символов с печати, — прокомментировал Филипп.
— Да… м-да… и такое ощущение, что смысл очень мудрёный.
— Надо понять, о чём там говорится, — сказал писатель. — В самом начале текста упоминается сокровище.
— Хм… — Пётр Иванович задумчиво глянул на племянника, а затем посмотрел на документ. — Как ты сам знаешь, древние тексты — вещь очень сложная. Некоторые слова или фразы нельзя трактовать буквально, — сообщил он.
— Но когда мы читаем этот перевод, создаётся впечатление, будто упоминается нечто ценное.
Профессор нахмурил брови:
— Возможно, а возможно и нет, но если что-то ценное и есть, то им может оказаться что угодно! — он положил ногу на ногу и откинулся на спинку стула. — Начиная от фамильных драгоценностей, принадлежавших семье владельца печати, до какой-нибудь ерунды. Не зная, кому принадлежала эта вещь, где она найдена и о каком периоде говорим, мы не можем вообще рассуждать о том, что хотел сказать автор текста.
— Я бы не была в этом так уверена, — неожиданно высказалась Майя. Профессор Смирнов и Филипп перевели на неё взгляды. — Прошу прощения, Пётр Иванович, но я с вами не согласна. Моя учёная степень по археологии позволяет мне предположить, что данная вещь представляет собой определённый интерес.
— Слушаю тебя, Майя.
— Я считаю, такого рода материал, как золото, не является характерным для цилиндрических печатей третьего тысячелетия. В то время подобные предметы делали из мыльного камня, сердолика, нефрита или даже из известняка, но не из золота. Оно было слишком дорогим, так как в Шумере своего золота не было, оно поступало только из Индии. Филя, ты же лучше меня знаешь историю Месопотамии.
Филипп кивнул.
— Да. Добывать золото в том регионе начали только во втором тысячелетии до нашей эры, уже во времена Вавилонского царства, а не Шумера.
— Ты хочешь сказать, Майя, я ошибся в возрасте печати? — Пётр Иванович прищурил глаза.
