– Заставишь, значит! Что же ты ее в полете не заставлял? А сейчас, значит, заставишь!
– Она работала.
– Работала! А почему же нет самолетов? Почему, я тебя спрашиваю? – Фокин явно издевался над Поповым, нарочно растягивая слова. – Я же у тебя спрашиваю, товарищ сержант!
– Видимо, мы очень далеко отклонились от трассы, ищут, наверное…
– Ах, отклонились? Значит, ищут, мой милый? – продолжал он издевательски вкрадчивым тоном, но, не дождавшись ответа, не на шутку разозлился и заорал: – Я ведь тебя спрашиваю, сержант Попов!
Коловоротов вздрогнул и проснулся. Он медленно выпрямился и стал озираться по сторонам.
– А почему бы и не попытаться, товарищ капитан?
– Попытайся, непременно попытайся! – вставил Тогойкин, помогавший Кате переложить Калмыкова. – Все надо пробовать! Все!
– Молодой человек! Может быть, ты и в самом деле герой из героев среди якутов, – захихикал Фокин, поглядывая на Иванова, словно приглашая и его посмеяться. Потом он смущенно отвел глаза от Иванова и уже безразличным тоном добавил: – Этого я, конечно, не знаю… Но я просил бы тебя не вмешиваться в разговоры военных людей. Мы как-нибудь сами разберемся…
– Хоть я никакой и не герой… А вот на правах члена коллектива… – Тогойкин вдруг смешался и, не договорив, снова склонился над Калмыковым.
Но теперь за него вступилась Катя Соловьева. Спокойные люди тоже иногда не выдерживают. С покрасневшим от гнева лицом она некоторое время молча смотрела на Фокина.
– По-моему… – Катя на миг остановилась, словно обо что-то споткнулась. – Мне кажется, мы все тут одинаковые, все мы просто советские люди!
– Совершенно верно! – поддержала подругу быстрая на язык Даша Сенькина. – Нехорошо как-то, не время сейчас делиться на сословия.
– Правильно! – сказал Вася Губин, осторожно покачивая свою больную руку, словно нянча младенца.
– Так-то оно разумнее будет, – пробормотал Коловоротов, сидевший на полу и тихо поглаживающий обеими руками распухшее колено. – Другое дело, когда доедем каждый до своей работы…
– А мы, военные, всегда остаемся военными! – Фокин опять посмотрел на Иванова, надеясь, что уж с этим-то доводом тот, наверно, согласится. – По-моему, так.
Все невольно ждали, что скажет Иванов.
– По-моему, тоже… – Иванов откашлялся. Он охрип от долгого молчания. – Да, военный – это не только профессия, но и обязанность.
– Вот-вот! – охотно отозвался Фокин, решив, что наконец-то с ним согласились, и, тяжело вздохнув, добавил: – Самая трудная обязанность…
– Военнообязанный, – медленно произнес Иванов. – Профессия и обязанность, – повторил он. – Но ведь самая высокая, самая священная обязанность для всех нас – это… это – быть человеком, советским человеком…
– Политика! – засмеялся Фокин.
– Да, политика, товарищ Фокин! Трудная обязанность, говорите вы. А разве у педагога, у врача легкие обязанности?
– Не учителя побеждают врагов, а военные.
– Военные, которых воспитали учителя. И они, кстати, воюют. Вы слишком часто, капитан Фокин, напоминаете всем, что вы военный. Можно подумать, что вы, став военным, оказали кому-то этим фактом большую любезность или принесли себя в жертву. А сейчас тысячи людей в военной форме погибают, не думая о своих заслугах, без громких слов, без пышных фраз.
– Опять политика! – Фокин страдальчески вздохнул и отвернулся.
– Постарайтесь, товарищи! Авось удастся, – сказал Попов Тогойкину и Губину.
Весь этот день Тогойкин, Губин и едва державшийся на ногах старик Коловоротов провели под открытым небом, пытаясь наладить рацию. Стажер бортмеханика Вася Губин то и дело вбегал в самолет, садился на корточки перед Поповым и что-то показывал ему, о чем-то расспрашивал. Пока Вася консультировался с Поповым, Тогойкин заготовлял топливо для ненасытного костра, – ведь надо было поддерживать огонь круглые сутки.
Оторвавшись от костра, он вместе с Коловоротовым вывинчивал и завинчивал какие-то винтики по указанию Васи. Кончики перочинных ножичков загнулись, притупились, соскальзывали, раня пальцы. К вечеру не осталось у Николая ни одного не перевязанного пальца на левой руке.
– Ежели ты, парень, останешься без руки, мы все пропадем, – сказал Коловоротов, желая отстранить Тогойкина от этого дела.
Он даже пожаловался Попову. А потом понял, что без Тогойкина не обойтись. У самого-то Коловоротова пальцы неподатливые, не могут удержать мелкие винтики, да и глаза туманятся… Недаром, знать, на его плечи падал снег шестидесяти пяти зим…
Так они мучились целый день, и ничего у них не вышло. Когда спустились вечерние сумерки, решили прекратить работу.
Фокин все время лежал, отвернувшись к стене. Но, узнав, что с рацией ничего не получилось, сразу оживился:
– Вот не послушались меня и развлекались ненужным делом.
– А какое дело, по-вашему, нужное? Что нам следовало делать? – обернулся к нему Тогойкин.
– Полегче, герой!.. – усмехнулся Фокин.
Так прошел второй день.
Третий день
I
Третье утро парни снова встретили у костра.
– Начинает светать! – сказал Тогойкин по-якутски.
– Светает! – по-детски обрадовался Вася Губин, словно только этого и ждал. – Коля, светает!
Голодные, замерзшие, усталые, всю ночь просидевшие у костра, Николай и Вася были удивлены и обрадованы обычным, казалось бы, явлением, как свет зари, как приближающийся восход. Они одновременно вскочили на ноги и начали подбрасывать в костер хворост, хотя он и без того горел хорошо.
– Сейчас ворон прилетит. А немного погодя и те самые воробышки, – объявил Тогойкин.
– Каждый день так будет? – недоверчиво посмотрел на него Вася.
– Каждый день, дружище! – закивал головой Тогойкин и, отчеканивая каждое слово, повторил: – Каждый день, уважаемый товарищ Василий Губин!.. И всегда в одно и то же время! И всегда с одной и той же стороны! Ворон – с запада, птички – с востока!
– Кто знает, ведь тайга простирается так далеко, да и птицы… – сбивчиво начал Вася и вдруг в изумлении умолк, ткнув пальцем на запад: – Смотри!
Оттуда, с запада, над лесом, где небо было все еще сумеречно, замелькали неясные очертания летящего ворона. Почуяв, что его уже заметили, ворон решил показать себя честной и благородной птицей, которой незачем прятаться и таиться. Шумно прочесал он воздух жесткими перьями растопыренных крыльев и мирно забулькал горлом. Но все-таки облетел парней стороной.
– Вот так всегда летят птицы! – с видом знатока сказал Тогойкин и сел, чтобы обстоятельно рассказать другу о повадках пернатых. – Садись-ка, Вася, сюда… Видишь ли, эти птицы всегда…
Вдруг, словно ветерок, нежно зашелестели тоненькие крылышки, с еле уловимым щебетом над парнями замелькала густая и нестройная стая воробьев.
– Ух ты!.. Это кто же такие? – притворяясь, будто очень испугался, Тогойкин замахал над головой руками и съежился.
– Воробьи! Наши воробушки!..
Окутанная морозным туманом природа, густо закуржавевшие деревья и кусты, покрытая толстым снегом мерзлая земля – только на первый взгляд все это кажется неизменным, навсегда заснувшим. Но тот, кто любит жизнь и умеет наблюдать зимний лес, умеет чутко прислушиваться к тому, что вокруг происходит, тот заметит, что каждый день все меняется. И ворон был сегодня не так нагл, как вчера, не носился с карканьем над ними, а осторожно и бесшумно облетел поляну с другой стороны. И воробьи сегодня не шарахнулись от страха в сторону, а, наоборот, будто нарочно, просто из озорства, по-дружески развернулись и пронеслись низко над поляной, мимо парней. Похоже было, что именно они сняли кончиками своих крохотных и быстрых крыльев серый шелковый полог ночи.
Природа проснулась. К восточному краю неба прилепилась едва заметная, тоненькая розоватая полоска. Она начала быстро удлиняться и расширяться.
Парни еще посидели немного, тихо переговариваясь, и побежали к своим.
– Доброе утро, товарищи! – радостно выкрикнули они, заскочив в самолет. И тут же остановились, переминаясь с ноги на ногу. Им, вошедшим с улицы, показалось здесь слишком темно и душно.
– Тише, вы… – зашикала на них Даша, расчесывая свои косы у окошечка. Она раздраженно обернулась к парням, но, увидев их довольные лица, сразу смягчилась: – Ну, доброе утро…
– Потише, пожалуйста, – сказала Катя. Она хлопотала, склонившись над Калмыковым, и, не поднимая головы, тихо ответила: – Доброе утро, ребята…
– Доброе утро! Доброе утро! Доброе утро! – послышались сонные и, пожалуй, недовольные голоса Иванова, Коловоротова и Попова.
Казалось, вместе с парнями в мрак их пещеры ворвались и свежесть раннего утра и неугомонная молодость.
Вначале люди вроде бы и не обрадовались такому внезапному пробуждению, но тут же сердца их потеплели.
– Здравствуйте, орлы! – раздалось громкое приветствие Ивана Васильевича.
– Здравствуйте, ребятки, – приветливо, но озабоченно проговорил Коловоротов. Он хотел подняться и для этого обеими руками мял свое онемевшее колено.
– Добрый день, молодцы! – прогудел Попов.
Фокин лежал отвернувшись и вместо приветствия ехидно спросил:
– Что же доброго, позвольте узнать, вы принесли с собой?
Ему никто не ответил. Фокин повернулся и, злобно поглядывая на ребят, повторил:
– Ну, где ваше добро?
Тогойкин разлил по кружкам остатки кипяченой воды и, прежде чем выйти из самолета с опустевшим баком, подчеркнуто вежливо сказал:
– Доброе солнце взошло, Эдуард Леонтьевич.
– Веселые воробушки прилетели! – бросил Вася Губин и торопливо последовал за другом.
Долго продолжалось молчание. Коловоротов, с трудом передвигаясь, вышел наружу, но вскоре, сильно хромая, вернулся. Девушки пришли с улицы умытые и оживленные. И сразу занялись утренним туалетом своих подопечных.
У Фокина не выходил из ума давешний неудачный разговор. Он понимал всю нелепость своей придирки к столь естественному, обычному приветствию. Но такова уже несчастная особенность болезненно самолюбивых людей. Допустив какую-нибудь бестактность, они настаивают на ней, вместо того чтобы сгладить наступившую из-за этого неловкость. Интеллигентные люди стараются в таких случаях промолчать или перевести разговор на другую тему, чтобы помочь человеку выбраться из нелепого положения, в которое он сам себя поставил. Но увы, такого рода человек не всегда хочет воспользоваться предложенной ему помощью. И, все это сознавая и даже внутренне порицая себя, он будет утверждать, что его не понимают и более того – завидуют ему, а потому и преследуют.
Фокин был именно такой человек. Когда к нему подошла Даша с кружкой воды в руке, он сделал вид, будто только что вспомнил давешний разговор:
– Добрый день, кажется, они сказали… Но что, собственно, доброго принес нам этот день?
– Давайте умываться, – спокойно сказала Даша, явно не желая вступать с Фокиным в спор.
– Или самолет прилетел?
– Не надо, оставьте это, Эдуард Леонтьевич, давайте умываться.
– Нет, я хочу узнать, что именно доброго принесло нам это утро. Ну, скажем, вам лично что-нибудь принесло это утро?
– Конечно, принесло. Ну, хотя бы самих этих ребят, – в голосе Даши появились сердитые нотки. – Вы будете умываться?
– Буду, буду… Я еще не забыл, что по утрам умываются… Но почему я должен радоваться их приходу?
– Меня вот обрадовал их приход!
– Но я ведь не молоденькая девушка и даже не женщина, я…
– Давайте умываться, – нетерпеливо повторила Даша.
– Когда вы доживете до моих лет…
– Если даже в два раза старше вас буду, – не дала ему договорить Даша, – я всегда буду радоваться каждому новому дню.
– Молодец, Дашенька! – воскликнул Иванов.
Даша хотела было отойти от Фокина, но восклицание Иванова будто остановило ее.
– Нам сказали, что взошло солнце, – поучительно и серьезно заговорил Коловоротов. – Светлое солнце. Я и сам его видел.
– Да-а?.. – с нескрываемой иронией протянул Фокин. – Точно взошло, да? И к тому же светлое, а не темное? Вот это новость! А ты случаем не ошибся? Выйди еще раз, посмотри хорошенько.
– И воробьи пролетели, сказали нам, – голос Попова звучал поистине грозно. – Чем это не новость?
– Сержант! – но тут Фокин увидел, что Даша отходит от него, и сразу забыл о Попове. – А вы разве не будете меня умывать?
Даша умыла его, но, боясь, что она сейчас отойдет, Фокин торопливо заговорил:
– Дарья, вы надеетесь прожить вдвое дольше меня? А я, признаться, думал, что никому из нас не прибавиться ни годочка.
– Почему? – удивилась Даша.
– Даша, иди сюда! – скомандовала Катя. – Хватит, надо прекратить этот разговор, – и с глубокой печалью в голосе она сказала Фокину: – Нехороший вы человек, Эдуард Леонтьевич.
– Я не очень нуждаюсь в вашей оценке! Да и не вам меня судить.
– Я присоединяюсь к мнению товарищей, – сказал Иван Васильевич, стараясь быть как можно спокойнее.
– Я тоже…
– Сержант!
– Нехороший вы человек, вас прямо тянет ко всему недоброму, и мысли у вас недобрые… – Даша даже начала заикаться от волнения. – Вы нехороший человек, и предчувствия у вас нехорошие!
