«Вдруг отец смог доказать ему, что ваша семья виновна? Поэтому он на тебя взъелся».
«Нет, – грубо перебиваю я. – Август бы никогда не стал относиться ко мне иначе из-за этого».
«Много времени прошло, он мог измениться».
«Не мог».
– Аннет… – уже голосом.
«Не мог, – останавливаю я его, потому что уверена на сотню процентов. – Здесь что-то иное. Вот только я сама не понимаю что».
«Да нет там ничего, – отмахивается Эрик. – Просто некоторые считают, что могут вести себя как подонки. Вот и все».
Его шпилька колет слишком больно.
«Август не подонок!»
«Поверь, за свою жизнь я повидал их достаточно, чтобы судить».
«Тебе семнадцать, Эрик. Что ты там повидал? И давай закроем эту тему».
«Мне кажется, ты просто пытаешься найти ему оправдание».
Невозможно повысить голос, если его нет, – но если бы я могла, то сделала бы это обязательно.
«Ты просто не знаешь его так, как я!»
Эрик останавливается. Мы застываем посреди коридора, рассерженно сверля друг друга взглядами. Я чувствую, как краснеет лицо. Мы стали друзьями всего неделю назад, но уже умудрились поссориться.
«Хорошо, хорошо, успокойся. – Он поднимает руки и отворачивается, ероша волосы на затылке. – Я просто хочу разобраться».
В этот момент мне становится стыдно. Стыдно и обидно. Ведь я и сама не понимаю, почему так отчаянно пытаюсь обелить Августа. Возможно, Эрик прав, а я просто устала притворяться и делать вид, что дружбу еще возможно вернуть. Но до конца учебного дня эту тему мы больше не поднимаем.
После уроков я иду на отработку к мисс Остин. Сегодня наша с Августом первая «совместная среда». Когда я открываю дверь класса, он уже там.
– А она что тут забыла? – вскидывается он так, будто я специально себе наказание устроила. Хотя в какой-то степени это и так. – У меня серьезные подозрения, что ты меня преследуешь, Лягушка.
– Мистер О’Доннел, угомонитесь, пожалуйста, и выполняйте задание. Проходите, Анна, – с абсолютным спокойствием произносит учитель, снова глядя на Августа, и добавляет: – Да, и давайте обойдемся без обидных прозвищ.
До конца урока мы даже не смотрим друг на друга. И не разговариваем. Когда звенит звонок, Август убегает впопыхах, как вор с места преступления. Неужели ему настолько неприятно меня видеть? От этой мысли становится так больно, что приходится обхватить себя руками.
«Новую реальность нужно просто принять», – говорю я себе. Знаю: нас связывает лишь привычка. Она словно поводырь, что каждый раз тянет за рукав. Но любую привычку можно вырвать из сердца, как сорняк. Надо только решиться. Вернувшись вечером из школы, я сажусь на подоконник и смотрю в окно дома напротив. Оно занавешено другими шторами, заставлено другими цветами, а живут там другие люди.
«Аннет, прости за сегодня, – пишет мне Эрик. – Я перегнул. Могу позвонить насчет доклада?»
Мы сдаем его вместе. Эрик долго договаривался, чтобы нас выслушали после уроков и мне не пришлось выступать публично. Он внимательный и заботливый, а главное – понимает меня без слов. Впервые за два года я задумываюсь о том, что смогу делать то же, что и другие. Встречаться с парнем, держать его за руку, не испытывая дискомфорта и не ощущая собственной ущербности.
«И ты прости меня, – отправляю я ответ. – Жду в скайпе. Включай камеру».
Когда он присылает смайлик, я улыбаюсь.
Глава 9. Анна
В пятницу Паола Мендес приглашает всех на вечеринку в честь Хеллоуина. Я не иду. Хотя живу в Штатах больше шести лет, терпеть не могу этот праздник. И пусть моего мнения большинство не разделяет, со мной внезапно соглашается Эрик. Поэтому вместо того, чтобы толкаться в примерочных, выбирая повторяющиеся из года в год пыльные костюмы, мы прыгаем в его старенький «додж» и срываемся в Вильямсбург.
– Почему сюда? – спрашивает Эрик, когда мы выходим из машины.
«Потому что в семнадцатом веке Хеллоуин не праздновали, – смеюсь я, раскинув руки в стороны, и, делая всего шаг, перемещаюсь на двести пятьдесят лет в прошлое – в колониальный город. Эрик вытаскивает у меня из волос листок, упавший с ближайшего дерева. – Хэллоуин стали праздновать в Америке гораздо позже, – поясняю я, проходя мимо усадьбы, некогда принадлежавшей губернатору, и маня Эрика за собой. – Все эти атрибуты, вроде гирлянд из паутины и резных тыкв, появились лишь в конце девятнадцатого века. А здесь их еще не придумали».
Мимо проходит строй солдат, облаченных в красные мундиры. Эрик провожает их изумленным взглядом.
«Только не говори, что никогда здесь не был», – удивляюсь я, глядя в его распахнутые глаза.
«Мы недавно перебрались в Вирджинию», – поясняет он.
«Боже, сколько красоты я тогда должна тебе показать!»
Если бы могла, закричала бы от радости, потому что обожаю это место до глубины души. Обожаю за запах, стук копыт, за шум улиц и музыку из открытых окон, за то, что здесь нет пыльных и скучных музеев: весь город – музей. Ежедневно несколько сотен человек надевают одежду времен войны за независимость и просто живут. Ходят по улицам, запрягают лошадей. Трудятся в крошечных магазинчиках и лавках, создавая то самое волшебство.
«Гляди. – Ухмыльнувшись, Эрик кивает на гору тыкв, сваленных у порога одного из домов. – Как ни сбегай…»
«Это просто тыквы! – морщусь я. – Никакого подтекста».
«Почему ты так не любишь этот праздник? Только посмотри, разве они не милые?» – жестикулирует Эрик. Уголки его губ упрямо ползут вверх.
«Нет, этим меня не купишь. – Я качаю я головой. – Как бы люди суть этого праздника ни прятали, его смысл не меняется».
«А разве он вообще есть? Это же просто веселье».
«У всего в этом мире есть смысл, Эрик. Ты как будто приобщаешься к загробному миру, даже если не хочешь этого. Можешь считать, что между светом и тьмой я просто выбираю свет».
«Ты могла бы нарядиться ангелом».
«Разве это не свободная страна? – улыбаюсь я. – Я же могу выбрать просто не участвовать?»
– Туше, – смеется он, уже вслух. Подходит к установленным прямо на центральной площади колодкам для головы и рук и добровольно заковывает себя в них. – Сфотографируй меня! Должно же хоть что-то остаться на память, – просит он, жестом предупреждая, чтобы я отошла с дороги – цокая копытами, в город въезжает старинная повозка, запряженная четверкой лошадей.
Я делаю пару снимков на его камеру, но когда возвращаю ее, Эрик берет мою руку в свою. И, кажется, сам от этого невинного жеста смущается. Хочется сказать хоть что-нибудь, чтобы разбить неловкость, но он не отпускает мою руку, а говорить одной рукой я не мастер, поэтому приходится молчать. Но только мне.
– Спасибо, что привезла меня сюда, – благодарит Эрик, медленно отпуская мою ладонь.
«Очень надеюсь, что ты не из вежливости», – прищуриваюсь я, стараясь, чтобы он смог прочитать все и по моему лицу. Эрик смеется.
– А ты забавная. Давно знаешь амслен?
«Пару лет».
– Я гораздо дольше. Мой младший брат родился глухим. Поэтому еще в младшей школе нам всем пришлось язык жестов выучить. Наверное, это было самое счастливое время в моей жизни, – произносит он и тут же морщится, сжав пальцами переносицу. – Жесть! Фигово, наверное, прозвучало, да? На самом деле, я не то имел в виду. Мои родители всегда заняты, а в те месяцы нам приходилось каждый вечер проводить вместе. В общем, это было забавно. Мы поначалу часто ошибались.
Я касаюсь его плеча, привлекая внимание, чтобы ответить:
«Нет, это очень мило. Я и не помню, чтобы после переезда мы с мамой проводили столько времени вместе. Все ее свободное время занимал новый муж, а мое… – И тут же понимаю, что снова назову имя, которое не стоит называть. – В общем, я считаю это отличным времяпрепровождением».
– А как родные понимают тебя? – вдруг спрашивает Эрик, видимо, в надежде выпытать мой самый потаенный секрет. – Они тоже говорят жестами?
«Нет, – признаюсь я. – Мне приходится с ними разговаривать».
– Что?
Он даже останавливается, ошарашенно глядя на меня.
– Ты можешь говорить?
Я поднимаю глаза к небу, заламываю пальцы.
«Да. Но не проси меня делать этого. Пожалуйста».
– Но почему?!
«Долгая история».
– Нет, подожди.
Его улыбка тускнеет. Мы опускаемся на лавку под дубом, лицом друг к другу, чтобы удобнее было общаться. И я вижу, что Эрика буквально разрывает от любопытства.
«Почему тебе это интересно?» – спрашиваю я.
«Потому что я с самого утра рассказываю о себе, а о тебе до сих пор ничего не знаю».
«Да я не особо интересная».
«Но не мне».
Теперь уже он вгоняет меня в краску – так что, кажется, даже температура воздуха поднимается на пару десятков градусов.
«Если тебя интересует, хорошо ли слышу я, то ответ – да. В детстве у меня не было проблем со слухом или голосом, – говорю я. – Все случилось чуть меньше двух лет назад. Паршивое стечение обстоятельств. В нашем гараже произошел взрыв. Меня чудом спасло то, что я стояла в стороне. Осколками разбитых стекол повредило горло. Но мне повезло. Могла обгореть или покалечиться. Так что заржавевший голос – не такая уж большая плата».
– Я бы хотел его услышать, – вдруг серьезно произносит Эрик и берет мои руки в свои.
– Извини, – лишь губами. – Но я не могу.
И, высвободившись из его ладоней, поясняю:
«Он навсегда останется покореженным. И я не хочу, чтобы люди слышали меня такой».
– Ты поэтому всегда что-то носишь на шее?
Мне нравится его прямолинейность, поэтому и ответ я даю максимально честный:
«Да. Поверь, у меня там такой узор из швов, что никому не захочется разглядывать».
Не то чтобы эти шрамы сильно меня заботили. Да, они уродливы, но я никогда особо не старалась их скрывать. Хотя сейчас на мне сразу два чокера. А всего их у меня двенадцать, под любой цвет и стиль одежды. Когда все случилось, мама купила мне несколько свитеров с горлом и четыре платка на зиму. Кажется, ее мои шрамы смущали даже больше, чем меня саму. Я повесила их в шкаф, но так как большую часть года в Вирджинии стоит атомная жара, решила, что все-таки чокер – лучший вариант.
– Можно? – спрашивает Эрик. Его рука тянется в мою сторону, и я отклоняюсь.
«Нет, извини».
На такой уровень близости я пока перейти не в состоянии. Как будто Эрик сделал шаг ко мне, а я – два от него.
– Это ты меня извини, – тушуется он. – Зря я так сразу.
«Все нормально. Думаю, стоит сначала узнать друг друга поближе, прежде чем заниматься столь интимными вещами», – шучу я, разбивая повисшую между нами неловкость.
– А вот это мне нравится, – смеется Эрик, подавая мне руку. И мы, болтая о всякой ерунде, встречаем закат в Вильямсбурге на лавочке – возможно, ровеснице самого города.
Когда поздним вечером его машина останавливается напротив моего дома, мы оба замолкаем и какое-то время просто сидим в темноте и тишине.
«Спасибо за компанию, – благодарю я от души. Показываю на пакет из закусочной, – И за еду».
Никто и никогда, кроме родителей – ну, и Тобиаса, вынужденно, – не угощал меня ужином, пусть даже это всего лишь картошка фри и кола.
– Я провожу, – говорит Эрик, явно не желая прощаться в машине.
Я киваю, хотя сама, медленно вылезая со своей стороны, думаю, что было бы куда лучше просто помахать друг другу, бросить «увидимся в школе» и закрыть дверь. Мы подходим к моему дому.
– Ну что, до завтра?
Эрик пристально, но с ноткой сомнения смотрит мне в глаза и как будто хочет склониться ко мне, поцеловать, но так и не решается. Поэтому я сама делаю шаг назад, расставляя все точки над «i». Пусть пока будет так.
«До завтра, – улыбаюсь, глядя на часы, и, не сдержавшись, добавляю: – Ты еще успеешь вырезать пару тыкв».
«И ограбить пару домов на конфеты», – со смехом добавляет он, отступая к машине спиной вперед и салютуя на прощание.
Я жду, пока автомобиль тронется с места, и только потом закрываю дверь. Пару секунд стою, не двигаясь, но ловлю себя на том, что невольно улыбаюсь.
Над презентацией я засиживаюсь до глубокой ночи – пока ровно в двенадцать на телефон не приходит сообщение от Ив: «С днем рождения, детка!»
Вот уже несколько лет подряд она поздравляет меня самой первой. Хорошо хоть не стучит посреди ночи в окно, как три года назад, когда решила сделать сюрприз. У мамы тогда едва не случился приступ. С тех пор она Иви недолюбливает – по ее мнению, приличные девочки по ночам в чужие дома не залезают. Ив же считает, что мама до сих пор слишком меня контролирует. А я думаю, что они обе правы. Поэтому не перечу маме, но при любой возможности сбегаю с ночевкой к Ив. Ведь только у нее мы можем восседать на кровати с печеньем, мороженым и даже чипсами прямо из пакета, и никто не скажет, что мы срач разводим. Родители Иви никогда без стука к ней не заглядывают, а из соседней комнаты не орет панк-рок. Вот он, настоящий уголок американской свободы!
«Готова получить свой подарок?» – пишет она.
«Только не говори, что это!»
«Уверена?» Я буквально вижу, как она довольно ухмыляется.
«Да, все. Хватит меня дразнить!»
Выключив свет, я засыпаю в предвкушении.
