Солнце скрылось за горою,
Я померкла в теплой тени.
Ветер ищет, ветер ноет…
Не меня ли в теплой тени…
Ты ль тот ветер, ты ли это?
Если так – готовьте свечи.
Меркнет тень по зову света —
Я ушла на полдень встречи.
Мне нечего сказать
Мне нечего сказать листу бумаги:
Остро перо и вдоволь тут чернил!
Увы! Но он души не потопил
В любви моей… забвенье лунной саги.
Я шла к нему, превозмогая тьму,
Летела, пусть бескрылая, навстречу…
Испить души своей позволила ему…
А он сказал: «Не жги напрасно свечи!»
* * *
И вновь чернил прозрачное письмо.
Мне снова нечего сказать листу бумаги:
Любовь пришла – оттиснула клеймо,
Но чтоб любить, не найдено отваги!
Все те же слезы стынут на щеке,
Все те же свечи тлеют в полумраке,
Все та же боль обидой на щите:
Но я не та – я вышла из атаки…
Мой Петербург
Скрипач и слушательница
Слушательница:
Твоя музыка тонет во мгле,
О, мой щедрый, мой нежный скрипач!
Твоя музыка будит во мне
Безутешный батистовый плач!
Скрипач:
Поищи эту муку в себе,
Обвини в этом чудо смычка.
Моя боль – это боль о стране!
Моя боль – это слезы в стручках!
Слушательница:
Где ты слышал подобный мотив?
Где безумие ноты ты взял?
Скрипач:
Обь и Лену веслом возмутив,
Я бездонные зори черпал!
Брал в ладони чернее угля
Локон дивной уральской косы!
А в волнующих душу полях
Созерцал соты звонкой росы!
Я шагал по амурской тропе,
Я бродил среди рощ и дубрав…
И не знал, как в озерной воде
Отражается ели рукав!
Я поил черногривых коней
Из иссохшихся, стоптанных луж…
Видел малых голодных детей…
Как жену бил пропившийся муж…
Я рыдал в богадельных домах…
Я ослеп от измученных лиц…
Я метался в приютских стенах,
Перед Господом падая ниц.
Оттого ли души я твоей
Ранил больше, чем ядом жжет новь…
Словно скальпелем, скрипкой своей
Я вскрываю живую любовь!
Слушательница:
Я отвечу тебе, милый друг,
Мой родной, мой философ-скрипач:
Русь бессмертна, пока столько мук
Рвет из сердца малиновый плач!
Посвящение другу
Разбросаны звезды небесной рукою
По синему шелку ночной тишины,
И лунные блики сплошной чередою
Плывут над гранитной постелью Невы.
Заря поселилась за спящим туманом,
Безумствует мгла на стальных облаках,
И ветер бодрящий нелегким обманом
Вновь властвует градом, забытым в веках…
Мы снова скользим по небесной лазури
Шатров предрассветных Пальмиры моей.
И мраморный шепот затих в партитуре
Церковных гласов и ночных площадей.
Во славу Петра легкий сонм листопадов
Востоку дарует загадочный вальс.
Дриады и нимфы во злате нарядов
Пленяют коварством мифических глаз.
Цветочных феерий дурманят каскады,
Дыханием нежным согрет Петербург —
Хранилище томной звенящей прохлады,
Счастливых дождей и живительных пург.
Судьбина моя неразлучна с тобою!
Лишь невской волне отдается душа.
Величием властвует град надо мною,
И сладостным ядом поит тишина!
И северной грустью приветливы очи
Навек покорили меня, милый друг!
Забвеньем баюкают Белые Ночи!
Ты – сердце сердец,
Ты – душа, Петербург!
У Александро-Невской Лавры
Весенним воздухом согреты
Меж двух Некрополей врата.
И медяки как кастаньеты
В руках просящих сквозь года.
И так печальна средь тумана
Воды чернеющая гладь,
Что отражает без изъяна
Петровских замыслов печать…
Городу
Немые звезды белой мглы —
Непобедимые Армады —
Глядят на мрачные громады
Угрюмой матушки-Невы.
Так ослепительно и нежно
Боа прозрачным сквозь туман
Спадают лунные одежды
С небесных плеч на град-обман.
Непредсказуемость спасает
От предрассудков вековых.
И ты не терпишь молодых:
Желанье новшеств угнетает!
Не седовласый пуританин,
Не резвый юноша, о нет!
Созревший плод дворцовых таин,
Переродившийся поэт!
Ты – всемогущий и всесильный.
Ты – вечный призрак средь людей,
Мистификатор-лицедей,
Увековеченный уныньем.
Пусть стека скульптора скользнула
По глади мраморной твоей
Не легким, нежным поцелуем —
Ожогом, раной от плетей,
И ненароком император
Твой гордый норов укрощал,
И смертный одр предвещал
Парижа царский ординатор.
Ты ж непреклонно восседаешь
На троне – тысяче костей,
Но редок час, ты вспоминаешь,
Чьих рук творенье, чьих мастей.
Седая пыль сомкнет уста,
Когда пробьет твой час расплаты,
Но даже Адские палаты
Не усмирят в тебе «Отца».
Искупаться в белилах ночи
Искупаться в белилах ночи
Мне позволил мой мраморный Друг.
Жизнь вокруг все тесней и короче,
Только Сон, тишина… белый звук!
И в трехсотый разнеженный танец
Я вступаю, крещенье творя,
Друг мой спит, словно истины старец,
Что хранит робкий свет алтаря.
Острый шпиль не пронзает заката —
Этот перст, указующий путь.
Не звучит водяная кантата —
Это духа петровского суть.
Не колышут балтийские ветры
