– У мадемуазель Франсуазы есть новости, – громко, чтобы привлечь внимание мужа, сказала Валентина.
– Надеюсь, хорошие?
– Прекрасные, месье Шагал. Я еду в Ванс, у меня там кое-какие дела. По пути решила заскочить к вам, – сказала Франсуаза, снимая с плеча котомку с почтой. – Видимо, многие не знают вашего адреса и присылают письма на адрес музея. Представляете, мой рабочий стол совершенно завален поздравлениями в честь открытия нашего музея. Ой, что я говорю, в честь открытия вашего музея. Я даже завела для вашей корреспонденции большую коробку. Кстати, некоторые письма я привезла. Смотрите, сколько, – проворковала Франсуаза, вываливая письма на стол.
Неожиданно откуда-то издалека послышался перезвон колокльчков, а от писем распространился тонкий цветочный запах. Прислушиваясь, Шагал на секунду замер, а Валентина подумала: – акие странные у Франсуазы духи. Между тем девушка бойко щебетала:
– Есть телеграмма от министра культуры господина Мориса Дрюона, – она порылась в письмах и выудила ее из кучи. – А вот телеграмма от господина Андре Мальро. Он сообщает, что приедет в Ниццу послезавтра.
Шагал взял телеграфные бланки, повертел в руках и отложил в сторону.
– Это уже не новости. Господину Мальро я еще вчера вечером звонил. Кстати, он сказал, что остановится в Негреско. Надеюсь, вы заказали ему номер?
– Конечно. У меня все идет по плану. Еще на позапрошлой неделе я забронировала для гостей все, что нужно.
– Отлично.
– Как, по-вашему, музей готов принять посетителей? – обеспокоенно уточнила Валентина.
– Почти, но не волнуйтесь, мы справимся, до открытия у нас еще целых три дня.
– Спасибо. Голубушка, а как вам картины моего «Послания»?
– Все говорят, что они великолепны, просто выше всяких похвал, – заученно ответила Франсуаза.
– Неужели все так говорят? – недоверчиво, но при этом хитровато улыбаясь, уточнил Шагал.
– Все, не сомневайтесь. Как только входят в зал, так сразу и говорят: «Ах, как прекрасны картины, как они великолепны», ну и все такое…
– Что ж, спасибо всем за добрый отклик. А сами-то вы что о них полагаете?
– Я тоже думаю, что ваша живопись просто супер! – бойко ответила Франсуаза, подумала секунду и прибавила: – Хотя… Извините, я, пожалуй, позволю себе спросить… Возможно, мой вопрос будет несколько странным… Мне трудно сформулировать… Но я попробую, может быть, смогу…
– Пожалуйста, ближе к делу, – слегка поморщившись, попросил Шагал. Он не любил, когда его занимали бессмысленными разговорами или общими формулировками.
– Я хотела сказать, что ваши библейские размышления и для искусствоведов тайна за семью печатями, а уж для нас, клерков… Нет, я никак не могу собраться с мыслями, – тихо произнесла Франсуаза, с досадой глянув на Валентину. Ее строгий, оценивающий взгляд сбивал девушку. Она собралась и продолжала: – Весь цикл картин посвящен Библии, это мне ясно из названия музея. Но, если быть до конца откровенной, я даже в сюжетах не все понимаю.
– Сюжет, конечно, дает определенную конкретность, но думая о том, как отразить его на полотне, надо не забывать, что время не линейно. Время вообще, как время и время, в которое происходят изображаемые события, объемно. Надо всегда помнить, что у того и другого есть глубина, причем у каждого своя, и чем дальше устремлять ум в эти глубины…
Шагал остановил речь, видя, что Франсуаза не совсем понимает, о чем он говорит. Девушка нервозно трогала золотую цепочку на шее и помалкивала, потом подняла на художника вопросительный взгляд и попросила:
– Может быть, вы объясните мне, что вы хотели сказать хотя бы одной из семнадцати картин? Голос ее прозвучал так жалобно, что Шагал невольно улыбнулся, но все же немного ворчливо ответил:
– Не дело художника комментировать собственные произведения, это прерогатива искусствоведов. А вы вот что… Скажите мне, какое общее впечатление произвели на вас картины?
Франсуаза опустила глаза, потом повернулась спиной к Валентине и вначале медленно, но потом распаляясь, заговорила:
– Величайшее! Нет, правда, очень сильное впечатление, особенно если говорить о цвете. Ваши цветовые решения совершенно необыкновенны, они так… Это просто настоящее буйство цвета. Честное слово! Меня прямо в дрожь бросило, когда я в первый раз увидела картину «Авраам и три ангела». Она сияет алым цветом, как разгоревшийся пожар. Я даже подумала, что для данного полотна вы выбрали именно этот цвет, так как он… Этот цвет как бы предвещает главному герою картины грандиозное будущее. Эти кроваво-красные оттенки несут в себе столько жизненной энергии, что они невольно рождают в моей голове разные, я бы сказала, живые или даже даже живительные ассоциации.
Она хотела продолжить, но, встретившись с взглядом Валентины, умолкла, помялась и вдруг выпалила:
– Нет, честное слово, именно цвет толкает зрителей к раздумьям, – она немного помолчала, подумала и тихо добавила: – Даже меня толкает, хотя я в этом пока еще не совсем разобралась.
Лицо Валентины вытянулось. Шагал, склонив набок голову, уставился на барышню, а та, увлекшись, продолжала:
– Мне интересно… Как вы догадываетесь, какой цвет использовать в том или ином случае?
– Люди почему-то часто обсуждают, как и каким образом, по системе какой школы или направления следует наносить краски на холст. Но все, что связано с цветом, является врожденным. Вы понимаете, о чем я?
– Врожденным? – Франсуаза наморщила лобик, было заметно, что она опять не до конца понимает, о чем толкует художник.
Увидев это, он прибавил:
– Все, что касается цвета, возникает в голове художника в момент его рождения. Оно возникло и отложилось в подсознании, где-то там в подкорке, – Шагал указательным пальцем постучал себя по виску и продолжал: – Потом оно как зерно зреет где-то в глубинах мозга, а созрев, выплескивается на полотно. Иными словами, результат работы не зависит от метода письма или от фигуры, на которую вы кладете цвет.
– Да, да, я где-то читала про это. Словом, я кое-что слышала из того, что вы сказали.
– Слышали? – удивленно спросила Валентина и тихо, так, чтобы услышала только барышня, едко прибавила: – Слышать и понимать – это разные вещи.
Франсуаза не расслышала замечания Бродской и в запале продолжила:
– Мне кажется, цвет может зависеть от владения художником кистью… Правильно я думаю… Да?
Шагал медлил с ответом. Девушке не терпелось, и она спросила, удивляясь собственным словам:
– Неужели нет?
– Последнее вернее, – художник слегка встряхнул шевелюрой и продолжал: – Владение кистью тут тоже ни при чем. Цвет вне всяких школ, направлений или умений. Краска – это и есть искусство, а оттенки – это главные ее интонации.
– Я не совсем понимаю, а как же тогда мастерство художника и все такое?
На виске Франсуазы появилась голубая жилка и интенсивно забилась. Шагал видел, как напряженно она пытается обдумать пояснения, напрягая все свои скромные возможности. При этом барышня так изящно повернула лебединую шейку, так мило стала покусывать нижнюю губу, не замечая, как слизывает помаду, что возникающие ямочки на ее щеках не могли не привлечь взгляд художника. Он невольно подумал: «Если бы я был помоложе лет на шестьдесят, я пригласил бы ее в кино или на танцы…» Отмахнувшись от глупых мыслей, непонятно каким образом залетевших в голову, он, посмеиваясь над собой, произнес:
– Дело тут не в мастерстве. Живопись – это не только отражение моего внутреннего «я». Она выходит за пределы простого владения кистью. Цвет и его линии содержат в себе мою индивидуальность. Именно она, индивидуальность, данная природой, рождает мое послание миру. Еще давно, когда я только начал изображать человека, его воспоминания или его размышления как что-то одновременно существующее, то есть видимое рядом с ним, мои картины стали считать чудачествами. Но ведь наряду с настоящим у человека есть и прошлое, во всяком случае, на подсознательном уровне оно всегда с ним. Вот я его иногда и изображаю. Вы понимаете, о чем я толкую?
– Кажется, да… Но только не совсем.
– В искусстве все должно отвечать движению нашей крови, всему нашему существу, включая бессознательное.
– Ах, вот как…
– Скажу больше, в моей живописи нет направлений, а есть только краска, честность помыслов и моя любовь к жизни и всему живому на земле. Цвет вдохновляется моей любовью к этому миру. Именно любовью!
– Да-а? …Значит, любовь. Теперь я, кажется, начинаю понимать.
– Отлично, – похвалил Шагал и невольно взглянул на Валентину.
Та стояла у стола и сосредоточенного перебирала конверты, перекладывая их с места на место. Слова о любви ее явно напрягли.
– Мне нравится ваше объяснение и очень импонирует идея о любви, но все же я кое-что не уяснила, а так хочется разобраться. Посоветуйте, пожалуйста, что-нибудь конкретное.
– Что ж, пожалуй, – художник немного подумал и лукаво улыбаясь спросил: – Библию вы, конечно же, читали?
– О да! Читала, – оживившись, сообщила Франсуаза и беспечно прибавила: – В детстве.
Услышав ее последние слова, Валентина чуть не рассмеялась, но вовремя отвернулась и на всякий случай прикрылась рукой.
– В детстве?.. Тогда рекомендация одна: перечитайте Библию, – серьезно посоветовал Шагал.
– И все? Так просто? – удивилась красавица.
– Нет, это не просто, как кажется, но для начала остановимся на этом.
– Ну, это я быстро прочитаю…
– Не торопитесь, старайтесь вчитываться в текст и побольше размышлять над ним. Запомните: лучшая книга о любви – Библия.
– Что вы говорите?! Я и не знала. Если так, я сегодня же начну читать. Спасибо вам большое. Ах, месье Марк, мне так нравится бывать у вас, но пора ехать. На сегодня у меня столько дел намечено, – с искренним сожалением произнесла Франсуаза и по очереди, легонько поклонившись хозяевам, добавила: – Бонжорне, месье Марк, бонжорне, мадам Валентина.
Шагал попрощался с гостьей, слегка пожав ей руку. Валентина невольно отметила, как он задержал кисть Франсуазы в своей, любуясь узким запястьем и тонкими пальцами с изящным маникюром. Девушка еще раз поблагодарила художника за совет о Библии и порхающими шажками отправилась по делам. Бродская последовала за ней.
Как только за женщинами закрылась дверь, Шагал тут же снял с мольберта холст, пристроил к стене, а на мольберт поставил новый. Схватил уголь и, как бы с наскока, кинулся на полотно, темпераментно нанося линии, из которых сразу стало понятно, что на новом холсте большое место будет принадлежать сине-голубому букету.
Через некоторое время вернулась Валентина. Видя, как увлечен Шагал, она подвинула свой стул поближе к мольберту, но, чтобы не отвлекать супруга, расположила за его спиной. Села боком и, опустив голову на спинку стула, стала наблюдать. Так она просидела несколько минут, затем глубоко вздохнула. Ее выдох получился громким. Муж тут же отвлекся от холста и спросил:
– Ты, вероятно, устала от хлопот по предстоящей пресс-конференции, да и есть, наверное, хочешь?
– Не очень.
– Знаю, как не очень, а у самой давно слюнки текут, – он сел рядом, вздохнул и продолжал: – Посидим минутку, отдохнем и полетим обедать. Да?
– Как скажешь.
Глава 5. Шагаловский сад
На лифте они спустились на первый этаж и оказались в кухне, помещение которой было довольно просторно и делилось пополам. В первой половине была столовая, во второй располагалась непосредственно кухня. Мелкими шагами художник прошел через всю столовую, минуя большой обеденный стол. Несмотря на свой почтенный возраст, он был гибок и двигался легко. Примостившись у маленького столика, за которым они по утрам пили кофе, он устремил вопросительный взгляд на жену, как бы спрашивая: «Где обещанный обед?»
– Сядь, пожалуйста, к большому столу, я не люблю сидеть, как бедная родственница, в углу, тем более в обед.
– А я люблю этот столик, за ним комфортней, – ответил он и, поерзав на стуле, поудобнее расположился.
– Что ж, как хочешь, дело твое. Можешь сидеть там сколько твоей душе угодно, но знай, борщ я подам на обеденный стол, – миролюбиво сказала Валентина, переливая борщ из кастрюли в фарфоровую супницу. На солнце борщ играл всеми бордово-малиновыми оттенками.
– О! Сегодня борщ? Какой приятный сюрприз! Это меняет дело, – обрадовался Шагал. – Я человек не гордый, могу и пересесть, тем более он так красив. Ты посмотри, посмотри, какой глубокий у него цвет. И что интересно, оттенки борща никогда не повторяются. Нет, я серьезно заявляю, что в душе наша кухарка непревзойденный колорист, – весело сказал он, перебираясь за большой стол. – Что у нас на второе?
– Говяжьи котлеты с картофельным пюре и малосольными огурчиками.
– Ну-у, просто праздничная трапеза. Как говорил один милейший человечек, которого я когда-то довольно удачно изобразил: «Майский день, именины сердца!»
Как только он поудобнее устроился у обеденного стола, Бродская раскрыла небольшую коробочку, где лежали таблетки, предназначенные для сегодняшнего дня, вынула положенные к принятию в обеденное время и, положив перед Шагалом, предложила:
– Выпей, но только, пожалуйста, не все сразу. Вот эту перед едой, а эту после.
– Э-эх, зачем тянуть кота за хвост, – задорно сказал художник и сделал вид, что собирается выпить сразу все.
– Марк, я, кажется, попросила тебя!
– Ладно, ладно, не волнуйся. Какую сначала? Эту? – игриво улыбаясь, уточнил он, специально указывая не на ту.
– Нет, дорогой мой, вот эту, – спокойно возразила Валентина и поставила перед мужем стакан с водой.
– Ах, эту? Хорошо, – взяв нужную пилюлю, он поднес ее ко рту, повертел в руках и положил обратно. Сделав серьезное лицо, строго произнес: – Дорогая, я со всей ответственностью должен заявить, что ты напрасно называешь меня строптивцем. Смотри сама, я послушный, как дрессированный щенок. Выполняю все, что ты пожелаешь. Ты сказала идти на обед, и вот я здесь. Предложила есть вместо борща таблетки, и я беспрекословно подчинился, – он опять взял пилюлю, внимательно осмотрел и, вновь отложив в сторону, сказал: – Хотя белая меня совершенно не вдохновляет, я бы предпочел другую, – и он тронул указательным пальцем желтую. – У нее и размер поменьше, и цвет импонирует мне больше, чем у этой белесой, – ладонью он прикрыл белую таблетку и хитро уставился на жену. – Что ты улыбаешься? Ее солнечный цвет как раз соответствует моему настроению.
– Ничего не поделаешь, вначале ты должен выпить белую. Давай, пей уже, не тяни время, – ответила терпеливая женщина, от души радуясь, что у мужа хорошее настроение и он настроен немного пошутить.
Как только таблетка оказалась во рту супруга, Валентина одобрительно кивнула головой, села за стол и ласково произнесла:
– Молодец.
– Как мне надоели эти пилюли. Ты в курсе, что они горькие и нарушают мои мечты об удовольствии от трапезы? Интересно узнать, скоро ли кончится эта лекарственная атака на мой организм?
– Первое замечание я не считаю нужным комментировать, мы много раз обсуждали его, что касается второго, то осталось немногим больше недели, – сказала Валентина, черпая борщ из супницы большим серебряным половником.
– Хорошая новость, – ответил муж, взял самый большой кусок черного ржаного хлеба, внимательно пригляделся к его ноздреватости, принюхался и, найдя запах прекрасным, откусил. Затем принялся наворачивать борщ с такой скоростью, будто у него хотели отнять тарелку и, чтобы не лишиться ее, надо было поспешать.
Несмотря на то, что Шагал считал принятие пищи пустой тратой времени, он всегда ел с таким удовольствием, что аппетит поднимался у всех присутствующих. Его любимой едой была самая простая славянская пища. Ее он поглощал быстро, не обращая внимания на изящные манеры, а поев, приходил в совершенно лирическое настроение.
После обеда супруги вышли в сад и сели на лавку в тени абрикосового дерева. Художник прикрыл глаза и, казалось, задремал, но это было не так. Как обычно, при любой возможности он размышлял над очередным полотном. Валентина положила рядом кожаную папку и, раскрыв ее в нужном месте, хотела что-то сказать, но налетевший ветерок подхватил из папки одну из бумаг и понес. Женщина стремительно сделала несколько шагов и ловко поймала документ у агавы, широко раскинувшей свои огромные стрельчатые листья. Обрадовавшись, что удалось словить важную бумагу раньше того, как она опустилась на ее острые колючки, Бродская облегченно вздохнула и вернула документ в папку. Протягивая мужу, сказала:
– Я хотела, чтобы ты подписал вот это.
Шагал, не открывая глаз, ответил:
– После.
В эту минуту он решил, что прекрасный букет станет частью полотна, посвященного влюбленным. Обнимая друг друга, они будут парить над лесом из сине-голубых цветов.
– Ты хотя бы взглянул, – слегка обидевшись, пробормотала жена, подталкивая к нему папку.
– А что там?
– Дарственные на пять эскизов к картинам твоего «Послания» и восемь гуашей, которые ты решил подарить музею в день открытия, – ответила Бродская, протягивая мужу авторучку.
– Потом. Все подпишу потом, – недовольно проворчал Шагал и, демонстративно отодвинувшись от жены, вернулся к своим мыслям.
– Лучше это сделать сейчас и, не откладывая в долгий ящик, сегодня сообщить прессе, – настаивала она.
– Прессе мне и без этого есть что сказать!
