– Очень приятно. Дорогая мадам Госпожа-Графиня-Баронесса, несмотря на то, что в некотором роде нас связывают давние отношения, я очень рад познакомиться поближе. Скажу сразу. С этого мгновения я намерен относиться к вам только как к благородной даме! Больше никогда не позволю себе запрягать вас в телегу и тем более ездить на вас верхом.
– Ладно уж, чего уж там, – слегка гоготнув и откровенно флиртуя с Шагалом, сказала лошадка.
– Нет, нет и нет! Ведь вы, дорогая мадам Госпожа-Графиня-Баронесса, сейчас находитесь в интересном положении, – произнося «в интересном положении», он пугливо сдвинул глаза в сторону ее живота.
– За столько лет я так привыкла к своему положению, что почти не замечаю его. И потом, не забывайте, господа-товарищи-граждане, я белорусская лошадка, а не какая-нибудь там арабская скакунья. Ведь я, как нечего делать, могу и в огонь сигануть, а при случае и коня на ходу застопорю. Так что садитесь на загривок и едемте в Витебск, – она стукнула копытом и опять превратилась кентавриду.
– А вот это уже по-нашему! – радостно вскричал Скрипач, резво пордбежал к Озорнице и, чтобы запрыгнуть на нее верхом, уперся рукой ей в спину.
Он уж было даже закинул ногу, как художник, не менее резво, подскочил и оттолкнул Скрипача, предварительно дав ему такой крепкий подзатыльник, что его шляпа упала на пол. При этом Шагал завопил во все горло, срываясь на фальцет:
– Ты что удумал? А ну, отойди от нее!
– Да садитесь, не стесняйтесь, – прогоготала Озорница, перебирая копытами и легонько придерживая оконце на брюхе, чтобы оно невзначай не открылось.
– Нет, и точка! Мы на вас, уважаемая мадам, не сядем! Во всяком случае, я. Лучше уж я вообще никуда не поеду! И спорить со мной бесполезно.
– Хорошо, хорошо, дело какое, – почесывая затылок, примирительно сказал музыкант и, быстро найдясь, прибавил: – Шутка! Это была небольшая шуточка. Я просто пошутил.
– Ничего себе, он пошутил. Ну ты и хитрованец. И кто тебя научил таким бездарным и глупым шуткам? Кто? Отвечай мне!
– Кто-кто, а то ты сам не догадываешься? – и он выразительно посмотрел в лицо Шагалу. Тот вытаращил на него глаза, размышляя, на кого намекает бородач. Сообразив, тут же принял недоумевающий вид.
– Кто нарисовал, тот и научил, а сам на меня еще и ругается, – сварливо пробурчал музыкант и обиженно отошел в угол мастерской.
Там он встал лицом к окну и тронул струны скрипки. Она запела так трагично, что Озорница, утираясь краем передника, начала всхлипывать. Ее плаксивое настроение передалось детенышу, и из утробы раздался горький младенческий плач. Он вызвал в художнике сильное волнение. Шагал чуть не разрыдался, еле-еле, но он смог сдержаться. Подбежал к Скрипачу и, немного заикаясь, пробормотал:
– Послушай, перестань надрывать нам сердце и извини меня, пожалуйста… За подзатыльник извини… Но ты, друг мой, сам виноват. Как это тебе пришло в голову – оседлывать почтенную даму? Этого делать негоже, тем более что она совершенно не готова к скачкам. Подумай сам, если от напряжения она возьмет и на полпути в Белоруссию примется рожать, что мы с тобой тогда делать будем, чем поможем ей?
Услышав это, Скрипач остановил игру, а Озорница прекратила слезы и, приоткрыв оконце на животе, приласкала любимицу. Та сразу перестала всхлипывать.
Между тем Шагал продолжал:
– У тебя такая длинная борода, а ты ведешь себя как озорной мальчишка! Нет, не понимаю, и кто тебя воспитывал?
– Кто-кто? Ты сам…
– Не продолжай! Сам, сам, что ты заладил? Я ещё с первого раза понял твой намек и нахожу его нетактичным, – сказал художник, но было видно, что сердится он не в заправду. Он постоял, немного подумал и привил: —Подобные замечания не делают чести мужчине, особенно если он солидный музыкант.
– Музыкант – не музыкант, это тут ни при чем, – заметил Скрипач и, чтобы прекратить ненужную перепалку, примирительно произнес: – Ладно, все в порядке, пароход пошел в другую сторону.
– Какой еще пароход? – озираясь по сторонам, удивилась Озорница.
– Тот, на котором мы проехали мимо этой темы, – ответил Скрипач и, обращаясь к Шагалу, спросил: – Ответь мне, как на духу, хочешь в Витебск или нет?
– Конечно, хочу, но почтенную даму оставь, пожалуйста, в покое.
Во время их объяснений Озорница стояла в сторонке. Ей льстило, что Шагал заступился за нее, назвав дамой. Она застенчиво опустила взгляд и во всю свою кобылячью силу неожиданно заржала. Надо заметить, что делала она это частенько и в большинстве случаев совершенно невпопад. К этому стоит напомнить, что Озорница была далеко не молода, ей было… Нет, я затрудняюсь назвать точную дату ее рождения. Припоминаю только, что художник написал картину с кобылкой чуть раньше тридцать пятого года, а может быть, тридцать четвертого. Но если рассматривать ее портрет с точки зрения лошадиной эстетики, то тут мне смело придется признаться: она красавица. У нее были широкие ноздри, полные постоянного волнения, особенно при выдохе; трепетные ушки, торчащие на самой макушке; и огромные глаза навыкате, похожие на две большие сливы, обрамленные густыми щеточками ресниц. Всю эту красоту дополняла немного встрепанная грива, которую лошадка в торжественных случаях заплетала в косы.
– Марк, успокойся. Спорить с тобой я больше не стану, на этот раз поступлю просто: попробую не верить собственным глазам. Если ты считаешь, что лошадь не кобыла, а дама, пускай будет, по-твоему, – быстро проговорил Скрипач и, несколько надувшись, демонстративно отвернулся. Подумал немного и прибавил: – Тем более не буду спорить, что, кроме так называемой дамы, у нас имеются и другие варианты для того, чтобы оказаться в Витебске. Где твои часы?
– Вот они, – и Шагал указал на запястье, на котором золотом поблескивал механический Rolex.
Обычно он носил часы, когда отправлялся куда-нибудь по делам, и никогда не надевал их во время работы, оставляя в спальне на прикроватном столике. В мастерской он привык определять время по солнцу, которое гуляло от окна к окну чуть ли не весь день. Сегодня утром, застегивая золотой ремешок на руке и выбрав любимую рубаху, он подумал: «И чего это я решил разодеться, словно праздник какой?» Не найдя ответа, достал из шкафа бархатную темно-синюю куртку, встряхнул и, сообразив, что в ней будет жарковато, повесил обратно. Снял с вешалки новую черную жилетку и накинул на себя. Ловко перебирая пальцами, застегнул ее на все пуговицы. Полюбовался на себя в зеркало. Ему показалось, что в облике чего-то не хватает.
Поразмыслив, Шагал подошел к палисандровому секретеру и откинул столешницу. Нажал внутри маленькую кнопочку, прислушался. С тихим скрипом выдвинулась потайная полка. Из ее глубины он достал небольшую шкатулочку орехового дерева, открыл. Внутри лежал пожелтевший от времени лоскут ткани, аккуратно сложенный так, что на нем были видны вышитые черным шелком буквы Р.Б. и маленький цветочек. Для художника этот лоскут был огромной ценностью, которую он скрывал от посторонних глаз и особенно от Валентины. Шагал поднес его к лицу, глубоко вдохнул старинный запах, что-то вспомнил и улыбнулся нахлынувшим чувствам. Поцеловав цветочек, он свернул лоскут так, чтобы ни букв, ни цветка не было видно, и вставил в нагрудный карман жилетки. Затем еще раз взглянул на отражение в зеркале и совершенно довольный своими действиями поднялся из спальни в мастерскую.
Так начался этот день. Сейчас же художник снял с руки Rolex и протянул Скрипачу. Тот внимательно осмотрел часы, приложил к своей руке, полюбовался и даже восхищенно присвистнул, но тут же запротестовал:
– Да не эти, а те, что с синим крылом.
– А-а, мои любимые. Вон они, – и художник указал на стену, где висела картина.
– Заводи их, – приказал Скрипач.
– Чем?
– Что за вопрос? Васильком!
Вспомнив сказочное явление кобылки, Шагал подошел к картине и дотронулся до полотна. Холст дрогнул и ожил. Стрелки на часах слегка дернулись, выдвинулись из полотна на некоторое расстояние и стали быстро двигаться по кругу, перегоняя одна другую. При этом нарисованный маятник так и остался недвижимым. Потом над стрелками сами собой прорезались глаза, похожие на блюдца. Они быстро задвигали зрачками, а те, сдвинувшись в сторону художника, стали делать ему знаки, выразительно хлопая веками.
– Здравствуйте, здравствуйте, мои дорогие часы, – умиляясь, сказал Шагал.
Часы удовлетворенно вздохнули и, помахав хозяину крылом, тоненько прочирикали:
– Тик-так, тик-так…
– Милые мои часики, подскажите, как мне оказаться в Витебске на Покровской улице?
– Тик-так, тик-так, – ответили часы.
Недоумевая, Шагал пожал плечами и вопросительно посмотрел на Скрипача. Не успел тот и рта раскрыть, как к часам подскакала Озорница и довольно грубовато потребовала:
– Хватит тут тикать-чирикать, давайте-ка ближе к делу. Быстро отвечайте на вопрос хозяина! – и она угрожающе поднесла к глазам часов свой большой кулак, очень смахивающий на копыто.
– Тик-не-так, тик-не-так, – обиженно защебетали часы.
– Вероятно, нужно перевести стрелки, – предположил Скрипач.
– Так-так, так-так, – бойко протикали часы.
Шагал ухватился двумя руками за стрелки и с силой крутанул их в правую сторону. Раздался малиновый перезвон, в часах что-то затрещало, завибрировало, и нарисованный маятник ожил. Он стал качаться из стороны в сторону, и часы тут же задвигались. Они крутили всеми своими частями, напоминая оживший трансформер. Часовые части тряслись и дергались, перестраиваясь в разные диковинные фигуры, пока не превратились в довольно большого петуха.
Глава 9. Полет Шагала на волшебном петухе
Петух выглядел очень живописно. Прежде всего, он был синего цвета с огромным, как у павлина, изумрудным хвостом. Окончания перьев хвоста заканчивались фиолетовыми пятнами с лиловыми обрамлениями. Петушиные глазки приветливо взирали на окружающих. На груди красовались все те же стрелки, что и на часах. Как выяснилось впоследствии, стрелки выполняли роль пропеллера. Крылья у петуха были не очень большие, зато сразу по два с каждой стороны. Когда он летел вперед, использовал первую пару крыльев, а если надо было дать задний ход, вторую. На одном из крыльев висела серебряная сабелька. Тело петушка опиралось на две тонкие желтые ноги, обутые в красные ботфорты с серебряными шпорами. Он встрепенулся, кукарекнул и произнес:
– Здравствуйте, дорогие господа художники, уважаемые маэстры и прекрасные кобылы! Меня зовут Петр Петрович.
– Очень приятно познакомиться, – сказал Шагал, слегка поклонился и представил присутствующих.
– Я так понимаю, что вы собрались в далекое путешествие, а если ко-ко-конкретно, в Витебск? – спросил петух, потрясывая головой и повернувшись к Шагалу правой стороной. Разговаривая, ему приходилось все время вертеть ею, так как петушиные глазки располагались по бокам головы, царственно украшенной алым гребешком.
– Да, я мечтаю об этом, – молвил художник.
– Что ж, я не против отвезти вас туда, но прежде давайте отобедаем, путь нам предстоит не близкий.
– Я сыт, – проинформировал Марк Захарович петуха и осведомился у друзей, кто и чем хотел бы закусить.
– Я вообще никогда не голоден, меня музыка питает. Как только захочу есть, поиграю на скрипке – и пожалуйста: сыт, пьян и нос в табаке, – весело сообщил Скрипач.
Озорница ответила не сразу, вначале она кокетливо передернула туфлями-копытами, потом повертелась, оправляя платье и фартук, встряхнула головой так, что волосы разлетелись по плечам непослушной гривой, и только после этого, скромно опустив глаза, тихо произнесла:
– А я… Ах, мне неловко признаться. Извините меня, достопочтенные мужчины и благородный господин петух, но я всегда хочу есть. Это моя особенность, уж очень я люблю на досуге пожевать ржаного хлебушка с солью, а когда я занята работой, то тем более не прочь закусить. Как говорила моя любимая бабушка, если во рту что-то вкусненькое, то любая, даже самая тяжелая работа спорится лучше. Так что я с удовольствием отобедаю. Предлагаю поступить так: давайте вначале съедим ваше, а потом каждый полакомится тем, что у него имеется в запасе.
Услышав в свой адрес «благородный господин», Петр Петрович удовлетворенно кукарекнул, повернулся к кобылке бочком, подмигнул левым глазом и по секрету прошептал ей на ухо:
– Уважаемая красавица, советую вам всегда и при всех обстоятельствах, отвечая на вопрос «не голодны ли вы?», держаться именно этой версии. Тогда мы с вами не пропадем, – и он весело кукарекнул. Затем петух, нарочито выпячивая грудь и подкручивая стрелки, словно усы, подошел к хозяину дома. Выразительно взглянув на него сначала одним глазом, потом другим, сообщил: – В обычные дни я на обед употребляю стеклярус, в крайнем случае, бисер, но сегодня мне надо заправиться более калорийным питанием, а если ко-ко-конкретно, жемчужин двадцать пять до полета и хотя бы десять – в конце путешествия. После дальних перелетов я обязательно должен подкрепиться жемчугом, иначе нежданно-негаданно могу опять превратиться в часы.
Возникла пауза. На лбу Шагала появилась испарина, он отер ее тыльной стороной ладони и задумался. Художник не представлял, где срочно купить или добыть иным способом жемчуг. Настроение его сникло, а тут еще петух строго прибавил:
– И запомните, для дальних полетов я употребляю только натуральный жемчуг, на искусственном мы с вами далеко не долетим. Если только до Ниццы.
Тут Шагал совсем скис, но ему подсказал Скрипач:
– Может, у вашей жены есть нитка жемчуга?
– Есть! И не одна! Как я мог забыть?! – и художник бросился вон из мастерской.
Вернулся он быстро, неся в руках длинную нитку крупного белого жемчуга и огромный кусок черного хлеба, натертого солью. Собственно, это был не кусок, а полбуханки.
Хлеб вручил Озорнице, жемчуг – Петру Петровичу. Петух пересчитал жемчужины. Их оказалось семьдесят четыре. Он разорвал нитку сабелькой и одну за другой принялся склевывать бусины. Клевал так быстро, что лошадь не успевала считать, сколько он проглотил. Следить за этим мешал хлеб, который она почти целиком запихнула в рот, и, наслаждаясь вкусом, увлеченно пыталась счесть склевываемые жемчужины. Лошадке все казалось, что петушок по ошибке проглотит больше, чем необходимо для полета. Как использовать остальные бусины, Озорница моментально сообразила, решив, что будет вполне уместно вплести оставшиеся жемчужины в ее гриву.
Когда петушок закончил свой обед, художник спрятал оставшиеся бусины в боковой карман жилетки. Озорница контролировала его действия, чтобы он случайно не обронил ни одной жемчужины. Положив оставшийся жемчуг в карман, он похлопал по нему ладонью и спросил петушка:
– Ну что теперь, вы готовы к полету?
– Не совсем. Осталось небольшое дельце. Где василек? – Шагал протянул ему цветок. – Так, друзья, все встаньте в ряд передо мной, как лист перед травой, – скомандовал он.
Художник и его спутники выполнили приказ. Петр Петрович, позвякивая шпорами, прошелся вдоль строя и глубокомысленно произнес:
– Как говорил любимый сын несправедливо убитого отца: будь или не будь? – немного подумав, петушок встрепенулся и сам себе ответил: – Будь! Подходя к каждому, он дотрагивался васильком и, как бы читая заклинание, курлыкал: – Был большой, стань маленьким.
Тут же тот, кого касался цветок, моментально уменьшался в размере. Когда все приобрели размер мальчика-с-пальчика, петух прокукарекал:
– А теперь полезайте в мой хвост и устраивайтесь между перьев.
Все устремились куда указано и расположились там не хуже, чем в бизнес-классе самолета.
– Вам ко-кок-комфортно? – спросил Петр Петрович.
– Очень, – ответили они хором.
– К полету готовы?
– Готовы! – заверещали маленькие Шагал, Озорница и Скрипач. Высунувшись из петушиного хвоста, как блошки из спины котенка, они стали махать ручками, посылая прощальные приветы героям картин, висевших на стене мастерской. Громче и активнее всех был художник, он размахивал васильком и пищал:
– До свидания, мастерская, до свидания, друзья.
Что тут началось! Холсты ожили, и все, что на них нарисовано, задвигалось, запрыгало и засвиристело на разные голоса. Так нарисованные жители провожали в дальнюю дорогу своего создателя.
Петух оттолкнулся сабелькой от пола, с места запрыгнул на подоконник, оттуда слетел на землю и двинулся по дороге к крепостной стене Сен-Поля. Добежав, потоптался немного на месте, поприседал и, четко выговаривая слова, прокричал:
– Держитесь крепче, я приступаю к взлету!
Как по взлетной полосе, он со всех ног побежал вдоль сен-польской стены, широко расставляя длинные ноги, все сильнее и сильнее ускоряясь. Наконец, Петр Петрович оттолкнулся серебряной сабелькой от земли, взмахнул всеми четырьмя крыльями и взлетел. Сабля сама собой спряталась в перьях хвоста, а его длинные ноги вытянулись вдоль туловища, как у журавля во время полета. Постепенно набирая высоту, он полетел в сторону моря. Вскоре, медленно приближаясь к горизонту, он стал почти незаметным, только гребешок торчал как красный факел, да на серебряных шпорах играло лучами солнышко.
Шагал посмотрел вниз и увидел синюю гладь и горное побережье. Море с заметной скоростью удалялось, горы становились все меньше. Наконец земля пропала, и вокруг раскинулось пространство из белых облаков. Петушок спокойно летел над бесконечной молочной гладью. От ровного полета и тихих урчащих звуков, похожих на движение шаров в боулинге до того, как они собьют кеглю, Шагал невольно задремал. Перед тем как заснуть, подумал: «Этот рокот прекрасно успокаивает. Вероятно, это катаются жемчужины в желудке Петра Петровича».
Сколько проспал, он не знал. Его разбудила пылкая мелодия. Она напомнила ему детство, когда во времена хасидских праздников к ним в дом приходили родственники и все вместе они плясали и пели. Он выглянул из петушиных перьев и увидел, как, стоя на хвосте петуха, Скрипач темпераментно выводит старинную Hava Nagila – знаменитую на весь мир песню. Ветер трепал его бороду, а он знай с жаром наяривал. Его воодушевление передалось Шагалу, и, присоединившись к музыканту, художник страстно запел:
– Давайте радоваться.
Давайте радоваться и веселиться.
Давайте петь.
Давайте петь и веселиться.
Пробудитесь, пробудитесь, братья!
Проснитесь, братья, с веселым сердцем!
Проснитесь, братья, пробудитесь, братья!
С весельем в сердце!
Услышав песню, Озорница, примостившаяся в конце хвоста, вылезла на самое широкое перо и задала такого залихватского трепака, какого на земле никто не видывал. В такт мелодии она отбивала каблуками и высоко подпрыгивала, а дочурка, настежь открыв окошко, звонко присвистывала матери. Их дуэт выглядел столь задорно, что заставил Шагала запеть еще громче. Правда, он не на шутку побаивался, что лошадка потеряет равновесие и ненароком соскользнет с неустойчивой площадки. Однако мадам Госпожа-Графиня-Баронесса, несмотря на свой почтенный возраст, оказалась ловкой танцовщицей. Как олимпийская гимнастка, выступающая на бревне, она великолепно удерживала баланс и улыбалась встречному ветру.
Так весело летели они, распространяя окрест радостное настроение. Долго ли, коротко ли продолжался их полет, об этом не стоит задумываться. Вот вдалеке показался нарисованный Витебск. Он был похож на фиолетовый шар, плывущий в голубом мерцающем пространстве. При приближении Петра Петровича к нарисованному Витебску им стали встречаться странные облака, очень похожие на героев картин Шагала. Вот мимо проплыл крылатый ангел, его сменил рогатый козлик, за ним старик в обнимку с толстой книгой, а после прямо перед глазами художника стала парить пара влюбленных, двигаясь параллельно их курсу. Марк Захарович вздрогнул, узнав в них себя и свою первую жену – прекрасную Беллу.
«Белла, сердце мое, моя любимая девочка, как мне не хватает тебя», – подумал он и невольно протянул к облачной красавице руки. Ему вспомнилось, что именно с Беллой он часто чувствовал себя, как в полете, а бывало, даже в невесомости. Когда-то давно это ощущение придавало ему ни с чем не сравнимое чувство свободы, и он творил, отпуская свои мысли и кисти в привольный полет. Во времена молодости это никогда не удивляло его, он воспринимал воздушную легкость художественного полета как обыкновенную данность. Сейчас осознал: в том, что многие герои его картин летают по небу, явное влияние особенной души любимой Беллы. Это была его последняя мысль перед тем, как петушок опустился на землю у высоченного, словно гора, забора, стоявшего на Покровской улице нарисованного Витебска.
Часть 2. В нарисованном Витебске
Ты помнишь ли меня, мой город,
Мальчишку, ветром вздутый ворот…
