– Если он сейчас начнет выбирать еще и десерт десерт, то я… О, нет… – она в ужасе закатывает глаза, а ее “о, нет” разносится по всей кофейни. Мне становится неловко.
– Прекрати, – шикаю я на подругу.
– Я умру, если не получу свой капучино прямо сейчас, – продолжает ныть Вэл, не обращая внимания на косые взгляды.
– Не умрешь. Мы тащились в эту кофейню от самого университета, так что еще пять минут ты как-то потерпишь.
В этом вся Валери – она просто обязана получить желаемое прямо сейчас. Я вижу, что Вэл собирается мне что-то возразить, поэтому пихаю ее локтем в бок и киваю на бариста.
– Он пялится на тебя, Вэл. Это из-за него мы тащились три квартала именно сюда?
– Нет, – Вэл перекидывает свои белокурые волосы через плечо и выразительно смотрит на меня. Ее взгляд сама невинность, но я слишком хорошо знаю свою подругу, чтобы поверить ее небесно-голубым глазам. Валери ни за что не прошла бы и лишнего ярда без веской на то причины. Горячий бариста с внешностью рок-звезды, по ее мнению, вполне себе веская.
Очередь перед нами, наконец, начинает продвигаться, и мы делаем пару шагов к стойке. Вэл бросает на бариста мимолетный взгляд, а затем задумчиво хмурится. Я не успеваю спросить ее, что не так, потому что подруга неожиданно оборачивается ко мне и, закусив губу, произносит:
– Слушай, на занятиях что-то болтали про кого-то из Уоллесов, но я совершенно ничего не поняла, ты не знаешь в чем там дело?
Я шумно выдыхаю, не будучи готовой к этому разговору. Пусть Вэл моя лучшая подруга, но рассказывать ей про нашу ссору с Эваном я не стала, а значит у меня не было поводу рассказать ей и про возвращение его старшего брата, но Роберт Уоллес довольно заметная фигура для Бостона, так что мне следовало ожидать, что кто-то уже в курсе его приезда. Интересно, Эван сильно психует? С вечера пятницы мы так с ним не поговорили. К слову, я звонила ему. И даже ни один раз! А если уж быть точнее, то я звонила ему всю субботу и все воскресенье без перерыва, но Эван, словно решил наказать меня и поэтому не отвечал на мои звонки. Приходить домой к Уоллесам в попытке поговорить со своим парнем я не стала, все-таки хоть капля самоуважения у меня еще осталась.
Вэл смотрит на меня с любопытством. Уверена, что на моем лице все мысли слишком хорошо читаются. Я никогда не умела скрывать эмоции, а Валери запросто их считывала. Иногда мне кажется, что в этом и заключается причина, по которой мы подружились на первом курсе – ей было просто со мной. Вэл знала, что от меня не стоит ждать подвоха – я просто ничего ни от кого не могу скрыть.
– Стеф, – Вэл делает очередной шаг в сторону барной стойки, но смотрит только на меня. – В чем дело? – повторяет она тихо.
Я медленно выдыхаю через нос, чувствуя, как раздуваются ноздри, и стараюсь думать только об этом. Мне нужно выкинуть из головы все претензии Эвана. Не хочу сейчас обсуждать их с Вэл, она снова начнет говорить, что Эван мне не пара, а последнее время я начинаю с ней соглашаться все чаще, и мне это не нравится. Пусть Эван вспыльчивый, но я люблю его…
– Роберт Уоллес вернулся, – выпаливаю я, пока мои мысли про Эвана не зашли не в то русло. – Говорят снова будет играть за Селтик.
Я произношу эти слова так, словно не в Роберте причина моего дурного настроения вот уже третий день, но Вэл не обращает на мою интонацию никакого внимания.
– Черт, что? Бобби перешел в Бостонский Селтик? – лицо Вэл приобретает какой-то странный розовый оттенок, и я не на шутку пугаюсь, но она не дает мне ничего ответить. Только хватает меня за руку и почти кричит: – Стеф, ты просто обязана попросить у Эвана билеты на матч!
Я нервно усмехаюсь и аккуратно высвобождаю руку из крепкой хватки моей подруги. Спорт – слабость Валери, вернее спортсмены. Последний парень, с которым она встречалась, оказался хоккеистом. Возможно, Валери перечитала спортивных любовных романов про хоккей, которыми сейчас усыпаны все полки в книжных магазинах, но факт остается фактом – три месяца отношений с Леоном и три месяца бесконечных походов на ледовую арену, от которой меня по правде говоря начало тошнить уже через месяц.
Слова Вэл про игру возвращают мои мысли к Эвану, и я морщусь, словно у меня внезапно разболелся зуб. Не уверена, что Эван правильно расценит мое желание сходить на баскетбольный матч его брата. Он и так злиться из-за возвращения Роберта, так что мне не следует подливать масло в огонь, поэтому я смотрю на Вэл взглядом “не говори ерунды” и спокойно произношу:
– Серьезно? Как ты себе это представляешь? Я же никогда в жизни не интересовалась баскетболом, и ты знаешь – Эван начнет психовать. Он вполне может решить, что я запала на его брата.
Вэл знает, как ревнив Эван, и я рассчитываю на то, что упоминание об этом остудит ее пыл, но я забыла, как иногда подруга бывает настойчива в своих желаниях. А сейчас она, видимо очень сильно, желает оказаться на баскетбольной игре. Вэл на секунду прищуривается, а затем широко распахивает глаза, и я едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Она что-то задумала, не иначе.
– Скажи Эвану, что это я положила глаз на Бобби. Тогда твоя просьба не покажется ему странной. И он может пойти с нами.
– Во-первых, Эван терпеть не может баскетбол. А, во-вторых, он не поверит, Вэл. Эван в курсе, что ты даже не знакома с его братом.
Звонкий смех Валери разносится по всей кофейне, привлекая к нам внимание, и я машинально вжимаю голову в плечи. Ненавижу, когда на меня пяляться, но избежать этого, когда твоя подруга Валери Стронг почти невозможно. Перестав смеяться, Вэл пристально смотрит на меня.
– Брось, Стеф, когда это останавливало меня? Чтобы положить глаз на горячего спортсмена мне не обязательно знать его. То что я не знакома с Бобби не значит, что он не может мне понравиться. Это же Роберт Уоллес, черт бы его побрал!
Последнюю фразу Вэл произносит настолько громко, что я снова шикаю на нее. На нас и так обращено слишком много взглядов, не хватало чтобы откуда-то выскочили репортеры с камерами и каверзными вопросами про нового игрока Бостонского Селтика… Мое воображение тут же рисует эту картину, и я чувствую, как щеки покрываются жаркими пятнами. Кажется, моя тревожность вышла на новый уровень…
– Вэл, я не могу…
Мне нужно быть настойчивей, объяснить Валери, какая это плохая идея и рассказать, что мы с Эваном вообще-то поругались именно из-за его брата, но вместо этого я перевожу взгляд на бариста и проглатываю окончание фразы. Вэл замечает мое замешательство и победно улыбается. Она знает, что сможет меня уговорить, и я тоже знаю это, поэтому решаю перестать сопротивляться. Какой в этом смысл, если я все равно соглашусь? Валери всегда добивается своего.
Я качаю головой и перевожу взгляд на меню. Мы С Вэл заказывает кофе, а когда, спустя пару минут, получаем его, выходим на залитую солнцем улицу. Солнце еще довольно теплое, и я с удовольствие подставляю лицо его лучам.
Вэл дергает меня за рукав толстовки, привлекая внимание.
– Ну что, когда ты поговоришь с Эваном?
Ей так не терпится заполучить билеты, а я даже не знаю, как вообще начать этот разговор с Эваном. Наверное все же стоит для начала помириться… Может все-таки зайти к нему домой? Его занятия должны были уже кончиться, а значит Эван скорее всего дома, если не рубится в PSP с Дином Макгиллом…
Пока я пытаюсь сообразить, как поступить, Вэл снова принимается нетерпеливо переступать с ноги на ногу, и я окончательно сдаюсь. Она не отвяжется от меня пока не получит билеты на игру. Я отпиваю из стаканчика холодный кофе и прикрываю глаза ладонью.
– Я зайду к нему сегодня вечером. Мы как раз договорились встретиться с Эваном, – зачем-то вру я. – И тогда я смогу попросить билеты. Но, Вэл, я ничего не обещаю, так что…
– Я уверена, что Эван согласится, – перебивает меня подруга. – Ты главное не забудь сказать, что это ради меня и все – никакой ревности Эвана, зато билеты у нас в кармане.
Я киваю, понимая, что все это легко только на словах. Мне же, вероятно, предстоить выслушать парочку новых претензий, а может и вовсе в очередной раз поссориться с Эваном.
Глава 2
Роберт
В гараже отца пахнем машинным маслом, и от этого запах меня тянет блевать. Только спустя год после аварии я с трудом заставил себя сесть за руль машины, а мотоциклы все еще одним своим видом заставляют меня жалеть, что это не я разбился на смерть. Я смотрю на отцовскую старенькую Хонду, что стоит в гараже рядом с материнским Приусом и сжимаю челюсти. Зубы скрипят, хотя порой мне кажется, что это скрипит сердце. Пытается собраться во что-то целое, но не может. Не после того, что как долбанное дерево, возникшее на моем пути, разбило его вдребезги.
Отворачиваюсь от отцовского мотоцикла и подхожу к двери, которая из гаража ведет сразу в дом. Отец всегда превыше всего ценил удобства, поэтому к выбору дома подошел очень тщательно. Прямой выход в гараж из дома был одним из решающих пунктов при его покупке. Я помню, как еще маленьким смотрел на радостного отца, когда мы только переехали в этот район и никак не мог понять – как возможность сократить пару ярдов может сделать человека настолько счастливым?
В этом и заключается самая очевидная разница между мной и Уоллесом-старшим – мне совершенно насрать на то есть ли прямой выход в гараж из моего дома или мне придется пройти пару шагов в обход, куда важнее для меня были впечатления, адреналин…
Стискиваю челюсть еще сильнее, до тех пор пока она не начинает болеть. Именно из-за тяги к адреналину погибла Энжи. Из-за моей долбанной тяги к долбаному адреналину.
Захожу в дом и, не сдержавшись, хлопаю дверью, из-за чего из кухни тут же появляется мать. Она выглядит точно так же, как и пять назад, только морщинки на ее лице стали немного заметнее, и мне кажется, она чаще красит волосы, хотя глядя на ее пепельный блонд с ходу так и не скажешь.
– Роб, все хорошо?
От звуков ее голоса, мне хочется что-то разбить, потому что этот вопрос моя мать задает вот уже в тысячный раз, но я понимаю, что так она проявляет заботу. Как умеет. Поэтому сдерживаю себя.
– Да, мам, – все-таки отвечаю я, даже не изменившись в лице. – Дверь сквозняком захлопнуло.
Она понимающе улыбается и, тряхнув идеально уложенными волосами, кивает на кухню.
– Ты голодный? Я только что приготовила сэндвичи. Но если не поторопишься, твой отец ничего от них не оставит.
Стоит матери упомянуть отца, как ее лицо тут же меняется – она словно молодеет лет на десять, а в глазах появляется странный блеск. Так было сколько я себя помню. Глядя на моих родителей я думал о том, что хочу встретить кого-то, кто и меня полюбит так же, как моя мать любит отца. И мне казалось, я нашел такого человека…
Твою мать… Я думал, что дома мне станет проще, но вопреки моим ожиданиям дома нихрена не изменилось. Интересно, мне хоть когда-то станет легче или я так и буду до скончания своих дней мучаться от чувства вины?
Чтобы избавиться от навязчивых мыслей об Энжи я натягиваю на лицо свою самую дебильную улыбку и иду в сторону кухни. Мама внимательно смотрит на меня, но ничего не говорит, за что я ей охренеть, как благодарен.
Я захожу на кухню, замечаю сидящего за столом отца и поднимаю руку в знак приветствия. Его губы растягиваются в улыбке, но сам он напрягается.
– О, а вот и Роб. Как дела, сынок?
Это папина версия маминого вопроса: “все хорошо?”. И как бы оба варианта меня не бесили, я изо всех стараюсь вести себя, как благодарный их заботе сын. Пока я справляюсь довольно сносно, но клубный риелтор в крусе, что мне нужна отдельная квартира, и как можно быстрее. Иначе скоро от заботы своих родителей, я полезу на стену.
Напускаю на себя самый придурошный вид и складываю указательный и большой пальцы правой руки в колечко.
– Да, пап. Все окей. Мама сказала, тут где-то были сэндвичи?
– Ну, один где-то отыскать еще можно, – губы отца растягиваются еще шире, и он с теплом во взгляде поворачивается к моей матери. – Эн считает, что если сделает мне на один сэндвич меньше, то я умру от голода. Но скорее я умру от переедания.
Отец заливисто смеется, но в тот момент, как он ловит взгляд матери, резко замирает, а его смех резко обрывается. Проклятье. Они это на полном серьезе?
Я расслабленной походкой направляюсь к столу и медленно беру из тарелки сэндвич с тунцом, не глядя на моих тревожных родителей. Они беспокоятся, я понимаю, но это реально сводит с ума… Я откусываю внушительный кусок и принимаюсь тщательно жевать – так, как в детстве учила меня мать. Наконец, прожевав, шумно проглатываю, а затем выдыхаю. Моему самообладанию можно позавидовать.
Я обвожу кухню внимательным взглядом и все-таки решаю это обсудить.
– Слушайте, это уже ни на что не годится. Мам, я серьезно. Вы не можете исключить из своей речи все слова так или иначе относящиеся к смерти. Это, как минимум, ненормально. И в этом нихрена нет смысла. В конце концов, прошел целый год, так что, пожалуйста, прекратите вести себя так странно.
Я произношу свою речь, как можно спокойнее, все еще сжимая в руках несчастный сэндвич, который вот-вот может превратиться в лепешку, но я должен был им это сказать, иначе они так и будут обходить неудобные слова, выключать телевизор, когда я вхожу в комнату и делать вид, что мне все еще пять, и я до сих пор не понимаю куда делась наша такса.
– Роб… – в мамином голосе слышатся виноватые нотки, поэтому я тут же перебиваю ее.
– Мам, правда. Я говорю абсолютно серьезно. Прошел целый год, и я пережил это.
Мама шумно выпускает воздух через нос и с осуждением смотрит на отца, который, из-за всего этого выглядит так, словно тунец в сэндвичах оказался просрочен. Мне жаль их. Смерть Энжи зацепила и моих родителей. Никто из них не знает как теперь вести себя с собственным сыном, который врет, что пережил смерть своей невесты.
Мама открывает рот, но не успевает и слова сказать, как в прихожей раздаются какие-то возгласы. Я вопросительно поднимаю бровь и смотрю на маму.
– Эван, – как-то виновато произносит она, словно имя моего младшего брата должно мне все объяснить.
– Что Эван? – уточняю я.
Мама хмурится, но тут же ее лоб разглаживается. Видимо, косметолог запретила е морщить лоб. Я качаю головой и в ожидании ответа смотрю на мать, когда она, наконец, решает внести чуть больше ясности.
– Они со Стефани на днях повздорили, и Эван как-то слишком остро это переживает. Он… ведет себя… импульсивно.
Я ошарашенно смотрю на мать, не веря в то, что она говорит. Мой брат, которому недавно стукнуло двадцать, остро переживает ссору со своей девушкой?
– Просто твой брат придурок, – выдыхает отец, который не утруждает себя подбором слов.
– Льюис! – мать шикает на отца, но тот не меняется в лице.
– Я говорю, как есть, – спокойно произносит он.
Стул с противным звуком отодвигается и отец поднимается из-за стола. Он равняется со мной и кладет мне ладонь на плечо, а мне приходится чуть-чуть приподнять подбородок, чтобы увидеть его. Именно отцу я обязан своим ростом. Он и сейчас немного возвышается надо мной.
– Эван совершенно не ценит Стефани, – как-то осуждающе произносит он, глядя поверх меня.
– Стефани? – наконец, до меня доходит, что я знаю это имя. – Эван что, до сих пор встречается с той рыжей девчонкой?
Перед глазами тут же возникает симпатичное лицо в золотистых веснушках с лихорадочным алыми пятнами, которые покрывают его, стоит нам встретиться взглядом, рыжие упругие кудряшки и широко распахнутые зеленые глаза. Когда я видел девушку Эвана в последний раз ей было пятнадцать, и я думал, что она пошлет его через пару месяцев, но как оказалось Стефани продержалась куда дольше. Гораздо-гораздо дольше.
– Ну, я бы не назвал ее девчонкой, – со смешком крякает отец, за что тут же получает от мамы полотенцем по руке. – Но, да, именно с ней, – добавляет он, уворачиваясь от очередного шлепка.
– Почему она все еще не бросила Эвана? – не успеваю прикусить язык, и вопрос сам срывается с губ.
Ответом мне служит гробовая тишина. Родители как-то странно переглядываются между собой и выглядят при этом слегка виновато. Да что за хрень творится в этом доме? В тишине, воцарившейся на кухне становятся отчетливо слышны крики из прихожей. Я прислушиваюсь и понимаю, что кричит именно Эван, а голоса Стефани почти не слышно. Бросаю недоеденный сэндвич на стол и, не долго думая, выхожу из кухни.
– Стеф, да как ты не понимаешь?
Эван почти брызжет слюной, и я снова удивляюсь тому, как у родители могли родиться настолько разные дети. Мой младший брат импульсивный и какой-то слишком нервный. В детстве меня часто посещали мысли, что он вообще-то и не мой брат, но с возрастом становилось очевидно – мы точно родственники, так сильно похожи друг на друга внешне.
Смотрю на то, как возвышается над Стефани и раздраженно дергаю плечом. Ненавижу, когда орут на девушек.
– Привет.
Я останавливаюсь в дверях кухни и опираюсь плечом на дверной косяк. Ссора, разворачивающаяся в прихожей стихает. Эван, недовольно хмурясь, поворачивается ко мне, а Стефани, напротив, опускает голову. Она стоит в дверях и закатное солнце светит ей в спину, поэтому я не могу ее как следует рассмотреть, хотя, признаюсь, мне любопытно, насколько изменилась повзрослевшая Мелкая.
– Чего тебе? – Эван не утруждается приветствием, но мне плевать на его неприязнь. Это всегда были проблемы Эвана. Не мои.
– Вышел на крики, решил поздороваться. И заодно спросить у Мелкой, какого хрена она все еще терпит тебя.
Лицо Эвана краснеет, а Стефани вздрагивает. От меня не укрывается ее реакция на старое прозвище, и я думаю, что скорее всего двадцатилетней девушке оно вряд ли пришлось по вкусу.
– Это не твое собачье дело, Роб, – Эван цедит слова сквозь плотно сжатые зубы, а мое имя разве что не выплевывает.
Он знает – я не очень люблю, когда меня называют Робом, терплю только если это родители, но именно по этой причине мой младший братишка каждый раз называет меня именно так и никак иначе.
– Ты уверен? Просто если ты удерживаешь ее силой, я, как сознательный гражданин Америки, должен вызвать полицию и заявить на тебя за жестокое обращение.
Мой голос звенит от напряжения. Я хочу, чтобы Эван понял – я не шучу.
Лицо брата вытягивается, а Стефани прижимает ладони к щекам, но проходит всего секунда, и, встряхнув своими огненными кудряшками, она делает шаг в дом и закрывает за собой дверь на улицу. Теперь я могу ее рассмотреть – Мелкая повзрослела, и это сразу бросается в глаза. Из нескладного подростка, она выросла в симпатичную девушку с довольно выдающимися формами. Размер C, не меньше. И пусть на ее голове топорщатся все те же рыжие кудри, Стефани больше не выглядит, как… Мелкая.
– Привет, Бобби, рада тебя видеть, – произносит она, а затем ее взгляд мечется к моему брату. – Прости за шум, просто мы немного… хм… повздорили.
Пока я пытаюсь понять почему передо мной извиняется она, а не Эван, Стефани успевает подойти к моему брату и взять его за руку. Мне мерещится в этом жесте попытка успокоить его, и я едва не закатываю глаза. Ему, что, мать вашу, пять лет
– Я тоже рад тебя видеть, Милая, но все еще жду ответ на свой вопрос, какого хрена ты терпишь его?
Понимаю, что специально провоцирую Эвана, но с тех пор, как я вернулся в Бостон, мой брат будто с катушек слетел, и меня это чертовски раздражает. У Эвана нет причин вести себя, как полный придурок, но он делает именно это, и, судя по всему, в отношении своей девушки тоже.
