Зачем он вспоминает бой на Кулаке? Ему этого вовсе не хочется. Он попытался вспомнить мать, или сестренку Таллу, или ту девушку из Замка Крастера, Лилли.
– Вставай, – сказал кто-то, тряся его за плечо. – Нельзя здесь спать, Сэм. Вставай и пошли.
«Я совсем не сплю, я вспоминаю», – подумал Сэм и сказал:
– Уйди. – Слова тоже стыли на морозе. – Все в порядке. Я хочу отдохнуть.
– Вставай. – Это голос Гренна, резкий и хриплый. Он навис над Сэмом, весь в черном и в снегу. – Старый Медведь сказал, отдыхать нельзя. Ты умрешь.
– Гренн, – улыбнулся Сэм. – Мне правда хорошо. Ты иди. Я отдохну еще чуточку и догоню тебя.
– Нет. – Густая бурая борода Гренна вокруг рта вся обмерзла, и он из-за этого казался стариком. – Ты замерзнешь или Иные тебя заберут. Сэм, вставай!
В ночь перед их отъездом со Стены Пип все дразнил Гренна. Говорил, что Гренна выбрали не зря – ведь он слишком глуп, чтобы бояться. А Гренн спорил с пеной у рта, пока не уразумел, о чем спорит. Он плотный, толстошеий и сильный – сир Аллистер Торне прозвал его Зубром, а Сэма сиром Хрюшкой, а Джона лордом Сноу. Но с Сэмом Гренн всегда обращался хорошо. Благодаря Джону – «Если б не Джон, они бы меня затравили». Но Джон пропал на Воющем перевале с Куореном Полуруким – скорее всего его и в живых уже нет. Сэм и о нем поплакал бы, но слезы все равно замерзают, да и глаза трудно держать открытыми.
Рядом остановился кто-то высокий, с факелом, и на один восхитительный миг Сэм ощутил тепло на лице.
– Брось его, – сказал факельщик Гренну. – Тот, кто не может идти, человек конченый. Побереги силы для себя самого, Гренн.
– Он встанет, – сказал Гренн. – Ему только помочь надо.
Факельщик ушел, унося с собой благословенное тепло, а Гренн попытался поставить Сэма на ноги.
– Больно, – пожаловался Сэм. – Перестань, Гренн, не тяни меня за руку.
– Уж больно ты тяжел. – Гренн, кряхтя, подхватил Сэма под мышки и поднял – но как только он его отпустил, Сэм снова плюхнулся в снег. Гренн наградил его пинком, таким увесистым, что даже снег осыпался с сапога.
– А ну вставай! – Он пнул Сэма снова. – Вставай и пошли. Надо идти.
Сэм в ответ лег на бок и свернулся клубком, чтобы защититься от пинков – впрочем, он их почти и не чувствовал сквозь все свои одежки. «Я думал, ты мне друг, Гренн. Разве друзей бьют ногами? Ну что бы им не оставить меня в покое? Мне надо только отдохнуть, вот и все, отдохнуть и поспать, ну хоть бы и умереть, им-то что?»
– Если ты возьмешь мой факел, я понесу толстяка.
Сэм внезапно взмыл из мягкой снеговой постели в холодный воздух и поплыл. Кто-то нес его, подхватив под колени и спину. Сэм поморгал и увидел над собой широкое лицо с плоским носом и маленькими глазками, заросшее густой бородой. Он уже видел это лицо раньше, но не сразу вспомнил, чье оно. Паул. Малыш Паул. Снег, растопленный жаром факела, стекал ему в глаза.
– Ну как, сдюжишь? – спросил Гренн.
– Я раз теленка нес, а он был потяжелее. Я его снес к матке, чтобы он молока попил.
Голова Сэма болталась на каждом шагу.
– Перестань, – взмолился он, – поставь меня. Я не ребенок, я брат Ночного Дозора. – Он всхлипнул. – Дайте умереть спокойно.
– Тихо, Сэм, – сказал Гренн, – побереги силы. Думай о сестрах, о брате, о мейстере Эйемоне, о своей любимой еде. Или пой, если хочешь.
– Вслух петь?
– Нет, про себя.
Сэм знал не меньше ста песен, но вспомнить не мог ни одной. Все слова вылетели у него из головы. Он снова всхлипнул и сказал:
– Не знаю я песен, Гренн. Знал, да забыл.
– Знаешь, знаешь. Вот, к примеру, «Медведь и прекрасная дева» – ее все знают. «Жил-был медведь, косолапый и бурый! Страшный, большой и с косматою шкурой!»
– Только не эту, – поспешно прервал его Сэм. На том медведе, который явился к ним на Кулак, шерсти совсем не осталось. Ему даже думать о медведях не хочется. – Не надо песен, прошу тебя, Гренн.
– Ладно, тогда думай о своих воронах.
– Они никогда не были моими. Они принадлежат Черному Замку и Сумеречной Башне.
Малыш Паул нахмурился.
– Четт сказал, мне можно будет взять ворона Старого Медведя, который разговаривает. Я и корм ему припас. Ну да, и припрятал, а взять забыл. – Некоторое время он шел молча, дыша паром, и вдруг спросил: – А можно я возьму какого-нибудь из твоих? Только одного. Я не дам Ларку его съесть.
– Мне жаль, но теперь они все летят обратно к Стене. – Сэм выпустил их, когда рога затрубили «по коням» – два коротких сигнала и один длинный. Это могло значить только одно: они уходят с Кулака, а стало быть, битва проиграна. Сэм вконец обезумел от страха, и его хватило только на то, чтобы открыть клетки. Лишь когда последний ворон исчез в метели, он вспомнил, что все написанные им письма так и остались неотправленными.
– Нет, – застонал он тогда, – нет, нет, нет. Снег валил, и рога трубили: аооооо, аоооооооо, по коням, по коням. Сэм увидел двух воронов, сидящих на камне, и бросился к ним, но они лениво взлетели и скрылись в клубах снега. Сэм погнался за одним из них, выдыхая густые облака пара, споткнулся и увидел, что находится в десяти футах от кольцевой стены.
Потом… потом над стеной показались мертвецы, утыканные стрелами, одни в кольчугах, другие почти голые. Среди одичалых, которые составляли большинство, виднелось несколько фигур в выцветших черных лохмотьях. Один человек из Сумеречной Башни насквозь продырявил копьем бледный живот мертвеца, но тот, продвинувшись вперед по древку, своими черными руками свернул дозорному шею так, что у него кровь потекла изо рта. Тогда-то, кажется, Сэм и обмочился в первый раз.
Он не помнил, как бежал, но, должно быть, бежал очень быстро, потому что опомнился уже у костра в середине лагеря, где были старый сир Оттин Уитерс и несколько лучников. Сир Оттин, стоя на коленях в снегу, беспомощно смотрел на творящийся вокруг хаос, и лошадь без седока, пронесшись мимо, ударила его копытом по голове. Лучники, не обращая на него внимания, пускали огненные стрелы во мрак. Пламя охватило одного мертвеца, но на его месте возникла дюжина других и с ними громадная бледная фигура, похожая на медведя, а у лучников скоро вышли все стрелы.
Вслед за этим Сэм оказался на коне. Это был не его конь, и Сэм не помнил, как сел на него. Быть может, это был тот самый, что размозжил сиру Оттину лицо. Рога продолжали трубить, и Сэм двинулся на их звук.
В самой гуще бойни, хаоса и летящего снега он нашел Скорбного Эдда, тоже конного, с черным знаменем на копье.
– Сэм, – сказал тот, – разбуди меня, а? Уж очень страшный сон мне снится.
Другие братья тоже садились на коней. Рога ревели: аооооооо, аооооооо.
– Они перелезли через западную стену, милорд, – крикнул Старому Медведю Торен Смолвуд, с трудом удерживая на месте коня. – Я пошлю туда резерв…
– НЕТ! – гаркнул во всю глотку Мормонт, перекрикивая рога. – Отзови их – будем пробиваться отсюда. – Он привстал на стременах, его черный плащ трепетал на ветру, в броне отражался огонь. – Клин! – проревел он. – Стройся клином, и марш. По южному склону, а потом на восток!
– Милорд, южный склон кишит ими!
– Остальные слишком круты. Нам надо…
Конь Мормонта отчаянно заржал, взвился на дыбы и чуть не сбросил седока, увидев бредущего через снег медведя. Сэм обмочился снова – как могла в нем сохраниться еще какая-то вода? Медведь был мертвый, бледный, полусгнивший, шерсть вместе с кожей давно сползла с него, одна передняя лапа обгорела до кости, но тем не менее он шел вперед. Только глаза в нем и жили – ярко-синие, точно как Джон говорил. Они сияли, как замерзшие звезды. Торен Смолвуд бросился на него с длинным мечом, отражавшим красно-рыжие блики костра, и наполовину снес зверю голову – а зверь оторвал голову ему.
– ЗА МНОЙ! – проревел лорд-командующий, разворачивая коня.
До стены они домчались галопом. Раньше Сэм всегда боялся прыгать через препятствия, но теперь, когда стена возникла перед ним, он понял, что выбора нет. Он послал коня вперед, зажмурился и заскулил, и конь, непонятно как, перенес его через стену. Всадник справа от него рухнул наземь грудой стали, кожи и вопящего лошадиного мяса, мертвецы накинулись на него, и клин снова сомкнулся. Они неслись вниз сквозь цепкие черные руки, горящие синие глаза и летящий снег. Лошади спотыкались и падали, людей выбрасывало из седел, факелы рассекали тьму, мечи и топоры рубили мертвую плоть, а Сэмвел Тарли, рыдая, вцепился в своего коня с силой, которой прежде в себе не подозревал.
Он скакал в самой середине клина, и братья окружали его со всех сторон. Одно время с ними бежала собака, шныряя между лошадьми, но потом не выдержала и отстала. Кони на скаку топтали мертвецов, а те, падая, хватались за мечи, стремена и лошадиные ноги. Один правой рукой вспорол брюхо коню, вцепившись в седло левой.
Внезапно их обступили деревья, Сэм проскакал через замерзший ручей, и звуки побоища стали утихать позади. Он оглянулся, едва дыша от облегчения… но тут из кустов выскочил человек в черном и сдернул его с седла. Сэм так и не узнал его – он сразу ускакал прочь. Сэм побежал было вдогонку, но споткнулся о корень, растянулся носом вниз и лежал так, рыдая, как младенец, пока его не нашел Скорбный Эдд.
Это было последнее связное воспоминание Сэма о Кулаке Первых Людей. Лишь позже, много часов спустя, он оказался, весь дрожа, среди других уцелевших, половина из которых была пешая, а половина конная. В это время они уже ушли на много миль от Кулака, но Сэм не помнил, как они проделали этот путь. Дайвен свел вниз пять вьючных лошадей с грузом провизии, горючего масла и факелов, и трое из них дошли до этого места. Старый Медведь разделил весь груз поровну, чтобы потеря какой-то одной лошади не стала для них роковой, забрал коней у здоровых и отдал раненым, построил пеших в колонну и поставил факельщиков по бокам и сзади. «От тебя требуется одно: идти», – сказал себе Сэм и сделал первый шаг в сторону дома. Но не прошло еще и часа, как он начал запинаться и отставать…
Теперь они тоже отставали. Пип, бывало, говорил, что Малыш Паул самый сильный в Дозоре. Должно быть, так и есть, раз он несет на себе Сэма. Тем не менее снег был глубокий, почва неровная, и Паул шагал уже не так широко. Их обгоняли другие всадники, раненые, глядевшие на Сэма тупо, без всякого любопытства. Некоторые факельщики тоже прошли мимо них.
– Отстаете, – сказал один, а другой добавил: – Никто тебя ждать не будет, Паул. Брось Хрюшку мертвякам.
– Он обещал дать мне птицу, – сказал Паул, хотя Сэм ничего такого ему не говорил – ведь вороны были не его. – Я хочу говорящую птицу, чтобы она клевала у меня с руки.
– Ну и дурак, – сказал человек с факелом и ушел.
Через некоторое время Гренн остановился и сказал хрипло:
– А ведь мы одни остались. Я не вижу других факелов. Это, наверно, задние были?
Малыш Паул вместо ответа пробурчал что-то невнятное, рухнул на колени и дрожащими руками уложил Сэма в снег.
– Больше не могу тебя нести. Рад бы, да не могу. – Его била дрожь.
Ветер пролетел между деревьями, осыпав их снегом. Холод стоял такой, что Сэм чувствовал себя голым. Он искал глазами другие факелы, но они все пропали. Пламя того, который нес Гренн, струилось, как бледно-оранжевый шелк, и Сэм видел сквозь него густой мрак позади. Скоро факел догорит, и мы останемся совсем одни, без пищи, друзей и огня.
Но он ошибался. Они здесь были не одни.
С нижних веток большого зеленого страж-дерева мягко осыпался снег, и Гренн выбросил в ту сторону руку с факелом.
– Кто идет?
Из мрака выступила лошадиная голова, и Сэм на миг испытал облегчение, пока не увидел ее, эту лошадь. Она вся обросла инеем, и черный клубок замерзших внутренностей болтался под ее распоротым брюхом. Верхом на ней сидел всадник, бледный, как лед. Из горла Сэма вырвался скулящий звук. Он так перепугался, что непременно обмочился бы еще раз, но холод, видно, и пузырь его заморозил вместе со всем остальным. Иной грациозно соскочил с седла и встал на снегу, стройный, как меч, и молочно-белый. Доспехи колебались на нем, как вода, и ноги стояли на свежем насте, не проламывая его.
Малыш Паул снял со спины топор на длинной рукояти.
– Ты что с лошадью сделал? Это была лошадь Мауни.
Сэм схватился было за меч, но вспомнил, что потерял его еще на Кулаке.
Гренн шагнул вперед, выставив факел.
– Убирайся прочь! Уходи, не то сожгу!
Меч Иного, сверкнув бледной голубизной, коснулся плавни, и скрежет пронзил уши Сэма, как игла. Отрубленный конец факела упал в глубокий сугроб, и огонь тут же погас. В руке у Гренна осталась только бесполезная деревяшка. Он с проклятием швырнул ее в Иного, а Малыш Паул бросился на врага с топором.
Сэм никогда в жизни еще не испытывал такого страха. В чем, в чем, а в страхах Сэмвел Тарли разбирался хорошо.
– Матерь, помилуй меня, – прорыдал он, забыв в ужасе о старых богах. – Отец, защити, о-о… – Его пальцы нашарили на поясе кинжал и схватились за него.
Мертвецы двигались медленно и неуклюже, но Иной порхал, как снег на ветру. Он ускользнул от топора, переливаясь своими доспехами, и его хрустальный меч вошел меж звеньев кольчуги Паула, пронзая кожаные латы, шерсть и плоть. Меч вышел из спины со звуком «ш-шшшш», а Паул сказал «ох» и выронил топор. Кровь дымилась вокруг пронзившего его меча, и Паул пытался достать своего убийцу руками. Потом он упал, и его тяжесть вырвала бледный меч из руки Иного.
Вот оно. Перестань нюнить и дерись, плакса. Дерись, трус. Это был голос его отца, и Аллистера Торне, и брата Дикона, и новобранца Раста. Трус, трус, трус. Сэм истерически хихикнул, думая, что же с ним будет дальше. Должно быть, его превратят в упыря, в толстого белого мертвеца, ковыляющего на толстых ногах. Давай, Сэм. А это кто – Джон? Но ведь Джон умер. Ты можешь, ты можешь, сделай это. И он устремился вперед, скорее падая, чем бегом, зажмурился ткнул кинжалом перед собой, держа его обеими руками. Что-то хрустнуло, как лед под сапогом, а потом раздался скрежет, столь громкий и пронзительный, что Сэм отшатнулся назад, зажав руками уши, и хлопнулся задом в снег.
Когда он открыл глаза, доспехи стекали с Иного ручьями, а вокруг черного кинжала из драконова стекла, торчащего в горле, шипела и дымилась бледно-голубая кровь. Иной схватился за нож своими белыми руками, но его пальцы, коснувшись лезвия, тоже начали дымиться.
Сэм повернулся на бок, вытаращив глаза. Иной уменьшался и таял. Через каких-нибудь двадцать мгновений плоть сошла с него, как белый туман, и кости, похожие на молочное стекло, тоже стали таять. И вот на снегу остался только кинжал из драконова стекла, весь окутанный паром, словно он был живой и вспотел. Гренн подобрал его и тут же выронил.
– Матерь, холодный-то какой.
– Это обсидиан. – Сэм привстал на колени. – Его еще называют драконовым стеклом. Драконовым. – Он засмеялся, заплакал, скрючился и выблевал свое мужество на снег.
Гренн поставил его на ноги, приложил ухо к груди Малыша Паула и закрыл ему глаза. Потом снова поднял нож и на этот раз удержал его.
– Возьми его себе, – сказал Сэм. – Я трус, а ты нет.
– Ага. Такой трус, что Иного убил. – Гренн указал ножом на полосу розового света между деревьями. – Гляди, Сэм, светает. Стало быть, восток там. Если пойдем в ту сторону, догоним Мормонта.
– Как скажешь. – Сэм пнул сапогом дерево, сбивая снежную кору, и проделал то же самое с другой ногой. – Я постараюсь. – Он сморщился и сделал шаг, один и другой.
Тирион
Цепь из золотых рук сверкала на винно-красном бархатном камзоле лорда Тайвина. Лорда Тирелл, Редвин и Рован устремились к нему, как только он вошел. Он поздоровался с каждым поочередно, перемолвился словом с Варисом, приложился к перстню верховного септона, поцеловал в щеку Серсею, пожал руку великому мейстеру Пицелю и занял королевское место во главе длинного стола, между дочерью и братом.
Тирион, обложившись подушками, устроился на старом месте Пицеля в конце стола, а великий мейстер передвинулся к Серсее, как можно дальше от карлика. Пицель, тощий, как скелет, тяжело опирался на витую трость и трясся на ходу. Вместо прежней великолепной бороды над его цыплячьей шее болтались редкие белые волоски. Тирион не испытывал угрызений совести, глядя на него.
Остальным пришлось рассаживаться где попало. Их было четверо: лорд Мейс Тирелл, грузный человек с вьющимися каштановыми волосами и окладистой, тронутой проседью бородой; Пакстер Редвин из Бора, тощий и сутулый, с остатками рыжих волос вокруг лысины; Матис Рован, лорд Золотой Рощи, плотный, бритый, обильно потеющий; верховный септон, ветхий старичок с жидкой бородкой. Слишком много новых лиц, думал Тирион, слишком много новых игроков. Пока я валялся в постели, правила игры поменялись, и никто мне не скажет, каковы они теперь.
Лорды, впрочем, вели себя весьма учтиво, хотя им было явно неприятно смотреть на него.
– Эта ваша цепь – славная выдумка, – весело сказал ему Мейс Тирелл, а лорд Редвин не менее приветливо добавил:
– Совершенно верно – милорд Хайгарденский высказался от имени всех нас.
Скажите это горожанам, с горечью подумал Тирион. И треклятым певцам, гнусящим повсюду о призраке Ренли.
Дядя Киван в пылу родственных чувств даже поцеловал его в щеку и сказал:
– Лансель рассказал мне, как храбро ты себя вел. Он о тебе очень высокого мнения.
«Еще бы – ведь я тоже мог бы кое-что порассказать о нем». Вслух Тирион сказал, изобразив на лице улыбку:
– Мой славный кузен слишком добр. Надеюсь, он поправляется?
– Иногда ему как будто бы становится лучше, – нахмурился сир Киван, – но потом… я беспокоюсь за него, Тирион. Твоя сестра его часто навещает, чтобы подбодрить мальчика и помолиться за него.
Любопытно, о чем она молится – чтобы он выздоровел или чтобы отошел с миром? Серсея бессовестно использовала своего кузена и в постели, и вне ее, а теперь, когда отец здесь и Лансель ей больше не нужен, она, конечно, надеется, что он унесет этот маленький секрет с собой в могилу. Хватит ли у нее дерзости прикончить его? Стоит на нее посмотреть, чтобы все подозрения на ее счет развеялись как дым. Нынче она само очарование: щебечет с лордом Тиреллом по поводу предстоящей свадьбы Джоффри, расхваливает лорду Редвину достоинства его близнецов, улыбается ворчливому лорду Ровану, благочестиво поддакивает верховному септону.
– Быть может, начнем с приготовлений к свадьбе? – спросила она, когда лорд Тайвин занял свое место.
– Нет, – ответил он, – с войны, Варис.
