Перекинув накидку через руку, Эвелин в темноте поднялась по лестнице, направившись прямо в комнату Эме. Как и сказал Лоран, дочь крепко спала. Поправив ее одеяло, Эвелин поцеловала Эме в лоб. Дождь теперь колотил в окна и по крыше у них над головой.
Оказавшись в своей спальне, Эвелин зажгла свечу, повесила накидку и сняла мокрые туфли и чулки. В этот момент послышался громкий раскат грома. Вслед за этим Эвелин услышала, как Лоран вошел в дом и закрыл за собой парадную дверь. На мгновение она почувствовала облегчение, кобыла отправлена в конюшню и накормлена на ночь, а Лоран поднимался наверх, надежно заперев дом.
Эвелин вытащила из волос шпильки, которые в конце дня всегда вызывали у нее головную боль, и просто бросила их на пол. Распуская волосы, она вдруг осознала, как сильно утомилась. Раздеться в таком состоянии было тяжелой задачей, но ей все же удалось с грехом пополам стянуть с себя платье и нижнее белье, затем надеть белую хлопковую ночную рубашку. Во Франции это свободное и незатейливое, но дорогое одеяние с рукавами-фонариками, отделанное кружевом, называлось «платьем невинности».
Эвелин уже собиралась было снять салфетку с подноса, который оставила для нее Аделаида, и попытаться съесть что-нибудь, когда снизу до нее донеслись какие-то звуки. Эвелин застыла на месте, встревожившись, но вскоре поняла, что ее внимание привлек стук ставня, колотившегося о стену дома.
Что ж, теперь Эвелин должна закрыть эти ставни – она ни за что не смогла бы уснуть при таком стуке. Эвелин взяла зажженную свечу и поспешила вниз, в холл. На лестнице она замешкалась: ветер стих, дождь постукивал уже легче, тихо и равномерно, и грохот ставня тоже смолк.
В этот момент пророкотал гром.
Эвелин подскочила от неожиданности, сердце подпрыгнуло в груди, и она обругала себя за то, что оказалась такой глупой. Теперь она слышала лишь легкий, равномерный, ритмичный стук дождя.
Эвелин уже собиралась повернуться и направиться в свою комнату, когда заметила огонек света, двигавшийся внизу.
Она остолбенела, не веря своим глазам. А потом, осторожно прокравшись к самой вершине лестницы, Эвелин поняла, что в гостиной горит тонкая свеча.
Сердце оглушительно и тревожно заколотилось.
Эвелин всмотрелась с вершины лестницы вниз, окинув пристальным взором холл и гостиную, которая была погружена в тень. И все же было совершенно очевидно, что единственный источник света находился именно внутри этой комнаты.
Кто-то пробрался в гостиную…
Эвелин чуть не вскрикнула, но спохватилась, надеясь, что это Лоран, однако вспомнила: слуга поднялся в комнату, которую занимал с Аделаидой, в этом можно было не сомневаться.
Эвелин нужно было добраться до оружия. Пистолет хранился под матрасом ее кровати. Как же поступить – бежать за пистолетом или звать на помощь Лорана? И пока Эвелин лихорадочно размышляла, что делать, ее взору предстал какой-то человек, прошедший через гостиную.
Эвелин снова замерла от страха.
Поступь человека была неспешной, ленивой – и удивительно знакомой.
Волосы зашевелились у Эвелин на голове. Сердце гулко стукнуло.
Он появился в проеме гостиной, держа в руке бокал, и поднял на нее взгляд.
И даже в сумраке, в тот самый момент, когда их взгляды встретились, Эвелин безошибочно определила, кто это был.
– Я слышал, что вы ищете меня, – сказал Джек Грейстоун.
Глава 3
Он произнес это серьезно, без улыбки.
Эвелин схватилась за перила, чтобы устоять на ногах. На какое-то мгновение, длившееся, казалось, целую вечность, она потеряла дар речи. Она все-таки нашла Джека Грейстоуна, или, точнее, это он ее нашел.
И он совершенно не изменился. Оставался таким же необычайно привлекательным. Высокий и крепко сложенный, он был одет в сюртук для верховой езды, под которым виднелся жилет оттенка потемнее, а из рукавов выглядывали модные кружевные манжеты. Наряд дополняли замшевые бриджи и черные ботфорты со шпорами, забрызганные грязью.
Его золотистые волосы были небрежно зачесаны назад, несколько прядей выбились из косы. Но это лишь подчеркнуло его высокие скулы и мужественность подбородка. Взгляд его серых глаз был сосредоточен на ней.
Сердце Эвелин снова стукнуло – Грейстоун рассматривал ее одеяние, причем чересчур внимательно.
Эвелин почувствовала, что вспыхнула, ведь она была одета для постели, а не для приема гостей.
– Вы напугали меня до смерти, сэр!
– Прошу прощения, – произнес Грейстоун таким тоном, что Эвелин не могла понять, действительно ли он извиняется. – Я редко выхожу куда-нибудь средь бела дня и никогда не пользуюсь парадной дверью.
Их взгляды теперь соединились надолго. Эвелин, по-прежнему ошеломленная появлением Грейстоуна в ее доме, никак не могла унять колотившую тело дрожь. Сейчас контрабандист явно намекал на назначенную за его голову награду.
– Конечно, я понимаю, – выдавила из себя Эвелин.
– Я ведь не ослышался, правда? – криво усмехнулся он, очень спокойный, в отличие от нее. – Полдюжины моих знакомых предупредили меня о справках, которые вы довольно опрометчиво обо мне наводили. Вы ведь действительно искали меня, леди д’Орсе?
– Да, – ответила она, внезапно осознав, что Грейстоун только что обратился к ней как к графине д’Орсе, а не к виконтессе Леклер. Она так и не призналась, что намеренно ввела его в заблуждение по поводу своего имени. Когда они распрощались четыре года назад, сразу после высадки на берег немного южнее Лондона, Грейстоун все еще считал ее леди Лассаль, виконтессой Леклер. – Мне отчаянно требуется поговорить с вами, сэр.
Выпалив это, Эвелин вспомнила их первую встречу, состоявшуюся четыре года назад. Тогда она тоже была в отчаянии – и, помнится, именно так и сказала.
Но пристальный взгляд Грейстоуна ни на миг не дрогнул, выражение его лица не изменилось. Эвелин пришло в голову, что контрабандист не помнил ту встречу – и просто не узнал ее.
Но как он мог не узнать ее? Разве это вообще возможно?
Грейстоун задержал на ней взгляд. Немного помедлив, он заметил:
– Какая симпатичная ночная рубашка, графиня.
Он не узнал ее, теперь Эвелин в этом не сомневалась. Это просто потрясало ее! У нее были яркие, приметные черты – так говорили все. Эвелин могла быть уставшей и бледной, но она оставалась красивой женщиной. Тревельян думал именно так.
Эвелин покраснела, не понимая до конца, что же имел в виду Грейстоун и не прозвучала ли в его тоне насмешка. Эвелин не знала, как отвечать на подобного рода замечание или как быть с тем, что он не узнал ее.
– Я как-то не ожидала обнаружить незваных гостей в своем доме, да еще и в столь поздний час.
– Само собой, – скривил он рот. – Если вас это успокоит, могу сказать, что у меня две сестры, и я повидал на своем веку много женской одежды.
Теперь Эвелин уже не сомневалась, что он над ней смеялся. Ей вдруг пришло на ум, что та самая женская одежда, которую он видел, не принадлежала его сестрам.
– Да, я слышала.
– Вы слышали, что я привык видеть женщин в ночных рубашках?
– Вы знаете, что я не это имела в виду, – ответила Эвелин, хотя его слова, вероятно, были истинной правдой! – Мне нужно накинуть халат – я скоро вернусь!
Казалось, происходящее от души забавляло Грейстоуна, который невозмутимо потягивал вино, глядя вверх на стоявшую на лестнице Эвелин. Она повернулась и понеслась за халатом, не в силах поверить в происходящее. В спальне она набросила хлопковый халат, прекрасно сочетавшийся с ночной рубашкой. Возможно, Грейстоун узнает ее, как только она полностью выйдет на свет. Но, лихорадочно думая об этом, Эвелин вдруг почувствовала себя странным образом уязвленной.
Неужели он не счел ее привлекательной?
Она заставила себя перейти на шаг поспокойнее и вернулась вниз. Грейстоун по-прежнему был в гостиной – он успел зажечь несколько свечей и взглянул на показавшуюся в комнате Эвелин.
– Откуда вы знаете о моих сестрах? – поинтересовался он мягким, вкрадчивым тоном. – Вы и о них наводили справки?
Эвелин задрожала, ее пульс участился, но она застыла на месте, мгновенно ощутив, что отважилась вторгнуться на опасную территорию. Грейстоун явно был недоволен, подумала она и поспешила заверить:
– Нет, конечно нет. Но о них упомянули в ходе беседы.
– Беседы обо мне? – Он вперил в нее неумолимый взгляд.
Эвелин снова вздрогнула.
– О вас, сэр.
– И с кем же у вас состоялась столь насыщенная сведениями беседа?
– С Джоном Тримом, – поспешила ответить Эвелин. Неужели Грейстоун опасался предательства? – Он безмерно восхищается вами. Как и все мы.
Его серые глаза сверкнули.
– Полагаю, я должен быть польщен. Вам холодно?
Пульс Эвелин безудержно колотился, но она едва ли озябла – она была обескуражена, растеряна, совсем сбита с толку! А она и забыла, каким мужественным был Грейстоун, как его присутствие будоражило ее чувства…
– Идет дождь.
Грейстоун небрежно стянул шерстяное покрывало, наброшенное на спинку дивана. Эвелин напряженно застыла на месте, когда незваный гость направился к ней.
– Если вы не замерзли, – тихо заметил он, – то сильно взволнованы. Но, с другой стороны, это и понятно, ведь вы буквально на грани отчаяния.
На мгновение Эвелин подумалось, что Грейстоун намеренно подчеркнул последнее слово: возможно, он все-таки вспомнил их первую встречу, когда она была в таком же отчаянии… Но выражение лица Грейстоуна ничуть не изменилось, даже когда он накинул покрывало ей на плечи. И Эвелин поняла, что он не помнит ее.
– Я не привыкла принимать гостей в такой час, – наконец сказала она. – Мы не знакомы, и мы одни.
– Сейчас – половина десятого, графиня, и вы сами просили об этом рандеву.
«А кажется, будто уже полночь», – подумала она. И совершенно очевидно, Грейстоун не был хоть сколько-нибудь взволнован их встречей.
– Я каким-то образом встревожил вас? – осведомился он.
– Нет! – Эвелин быстро расплылась в притворной улыбке. – Я очень рада, что вы пришли.
Грейстоун искоса наблюдал за ней. Сверху вдруг раздался оглушительный раскат грома, и ставень громко стукнул о стену дома. Эвелин подскочила на месте.
Незваный гость поставил на стол бокал.
– Просто в голове не укладывается, что вы живете в этом доме всего-навсего с одним слугой! Я закрою ставни. – И Грейстоун скрылся в темноте.
Когда он удалился, Эвелин схватилась за спинку дивана, пытаясь справиться с дрожью. Откуда этот контрабандист узнал, что она обитает здесь практически одна, с Лораном, ее единственным лакеем? Похоже, Грейстоун тоже расспрашивал о ней.
Но он не узнал ее. В голове не укладывалось, что она в свое время не произвела на него никакого впечатления.
Грейстоун вернулся в гостиную, еле заметно улыбаясь, и закрыл за собой обе двери. Встретившись с ним взглядом, Эвелин поглубже зарылась в шерстяное покрывало, крепко обернув его вокруг груди.
Грейстоун прошел мимо разделявшего их дивана и взял со стола бокал вина.
– Мне хотелось бы, чтобы никто здесь, кроме вас, не знал о моем визите сегодня вечером.
– В этом доме абсолютно все заслуживают доверия, – выдавила из себя Эвелин, по-прежнему стоя по другую сторону дивана.
– Я предпочитаю лично выбирать, когда рисковать и как рисковать. К тому же я редко доверяю кому бы то ни было, а незнакомцам – и вовсе никогда. – Грейстоун холодно улыбнулся. Он снова говорил с этой странной насмешливой интонацией. – Это будет нашим маленьким секретом, графиня.
– Разумеется, я сделаю так, как вы просите. И я искренне сожалею, если мои расспросы о вас, столь открытые, вызвали у вас какие-то опасения.
Он сделал глоток красного вина, которое то и дело потягивал.
– Я привык ускользать от властей. Вы – нет. Что вы им скажете, если однажды они постучат в вашу дверь?
Эвелин изумленно взглянула на него, донельзя встревоженная, поскольку она никогда еще не задумывалась о таком повороте событий.
– Вы скажете им, что не видели меня, леди д’Орсе, – тихо, с нажимом произнес Грейстоун.
– Так мне стоит ожидать визита представителей власти?
– Думаю, да. Они станут настоятельно советовать вам связаться с ними в тот самый момент, когда вы меня снова увидите. А подобные игры лучше оставить тем, кто хочет играть по самым высоким ставкам. – Он прошелся по комнате. – Хотите, я зажгу огонь? Вы все еще дрожите.
Эвелин пыталась постичь смысл того, что он сказал, и, совсем растерявшись, повернулась к нему. Она понимала, что дрожит не от холода, а трепещет в присутствии этого мужчины.
– Вы, судя по всему, только что пришли сюда, попав по дороге под дождь, так что, полагаю, вам огонь не помешает. Да и мне тоже.
Грейстоун сбросил с себя влажный шерстяной сюртук.
– Я так полагаю, вы не против? Раз уж сегодня вечером обошлось без парадных одеяний?
Неужели она в который раз покраснела? Он что, снова насмехался над ней? Еле передвигая ноги, Эвелин подошла к нему и забрала скинутый сюртук. Шерсть была превосходного качества, и Эвелин предположила, что сюртук имел итальянское происхождение.
– Надеюсь, он высохнет до вашего ухода, – сказала она, хотя дождь опять забарабанил по крыше.
Грейстоун пристально взглянул на нее, потом достал из кармана жилета трутницу, опустился на колени перед камином и зажег огонь. Пламя быстро разгорелось. Потом он перемешивал поленья железной кочергой до тех пор, пока дерево не схватилось огнем. Поднявшись, он закрыл каминную решетку.
Эвелин подошла к Грейстоуну, приподняв его сюртук перед разгоравшимся огнем. Контрабандист мельком взглянул на нее. Теперь, когда они стояли так близко, Эвелин видела в его глазах какой-то странный блеск. Этот блеск казался двусмысленным и таким обольстительным – он напоминал типично мужскую, примитивную оценку.
– Не хотите ли бокал вина? – мягко поинтересовался Грейстоун. – Я так не люблю пить один! Это бордо выше всяких похвал. И надеюсь, вы не возражаете, что я угостился.
Его тон стал ласковым, и кожа Эвелин покрылась мурашками.
– Конечно, я не возражаю. Это меньшее, что я могу предложить вам. Что же касается меня, то нет, благодарю вас. Я не могу пить спиртное на пустой желудок, – честно призналась Эвелин.
Грейстоун повернулся и поставил один из находившихся в гостиной стульев перед огнем. Потом забрал у Эвелин свой сюртук и повесил его на спинку стула.
– По-прежнему сгораю от любопытства по поводу вашего страстного желания поговорить со мной. Даже представить себе не могу, что от меня понадобилось графине д’Орсе. – Он неторопливо подошел к сервировочному столику и взял свой бокал.
Эвелин наблюдала за Грейстоуном, осознавая, что не должна теряться от его тона, от его близкого присутствия, – только не теперь, когда ей предстояло уговорить его на серьезное дело, приведя важные доводы.
