Страница 2 из 3
Девочки опускали глаза и усиленно рассматривали пингвина с шаром на носу на стекле стола. Щёки их розовели. Подходила официантка.
– Всем по сто пятьдесят с сиропом. Тебе с каким? Милка-а… И ещё три бокала Советского полусладкого, пожалуйста.
– Лёня, – одновременно ахали девочки, – не надо.
– Повезло вам с кавалером, – подмигивала официантка и отплывала выполнять заказ.
На Лёнины премиальные и сверхурочные ходили в театр. Девочки надевали платья «на выход» и меняли в гардеробной уличную обувь на туфельки. Билеты на галёрку стоили копейки. Главный расход и наслаждение – бутерброды с икрой и сёмгой в антракте. От одного вида сверкающих под хрусталём люстр икринок и переливающейся от розового до голубого сёмги, рот наполнялся слюной, а глаза загорались предвкушением. Мила неслась в буфет занимать столик, а Соня – очередь. По чашечке турецкого кофе и бутерброд с чёрной икрой – Соне, с красной – Миле, а Лёне – с сёмгой. Кто что любит, стоило всё это одинаково.
Однажды во время такого антрактного пира Лёня услышал за своей спиной:
– Вам очень повезло, молодой человек.
Он повернулся. На него смотрел человек лет сорока.
– Девушки у вас первоклассные. Зачем вам две? Может, поделитесь?
Человек вроде шутил, и всё же что-то мерзкое промелькнуло в его взгляде.
– Я жадный, мне нужны обе.
Лёня вытянул свои длинные руки (к восемнадцати он уже достиг метра девяносто двух) и обнял девочек. Он вдруг впервые увидел их глазами мужчины. Сонька – сама женственность и соблазн. Многолетние занятия танцами только отточили её природную грациозность. Мила – на полголовы выше Сони, с прямыми плечами и нечитаемыми глазами его кумира Греты Гарбо. Тонкая, спортивная она, как и Лёня, занималась фехтованием. Каждая хороша и юностью, и той особой индивидуальностью, которая на всю жизнь.
Леон потряс головой: как ясно перед ним предстали будто ожидающий чудес взгляд Милы, едва заметная родинка над губой Сони, длинный завиток, который она то и дело закладывала за ухо. Произошедшее несколько часов назад не совмещалось, не укладывалось, не лезло… И это говорю я, врач, перевидавший больше смертей, чем мне лет. Идиот. Он набил давно погасшую трубку.
***
По настоянию мамы два раза в месяц Лёня с Соней ходили «проведать» её пустующую квартиру. Дядю Йосифа ею облагодетельствовала Академия наук за пару лет до ареста. Соня открывала дверь, и её нежное личико становилось мокрым от слёз. Когда к ним присоединялась Мила, слёзы просыхали быстрее. Девочки брались за тряпки, а Лёня открывал форточки, проверял, не текут ли краны, работает ли батарея и не появились ли тараканы. Уборку завершали дружным «ура» и усаживались пить кипяток с колотым сахаром, заварка давно кончилась.
– Лёнька опять вчера в три часа ночи объявился, – начинала Соня.
– Неправда!
– Нет, правда. Я слышала, как дверь скрипнула. И как пружины дивана с тобой поздоровались. Лёнь, ну кто у тебя сейчас, ну честно? Та же, что летом или другая?
– Да откуда ты знаешь, кто летом?!
– Знаю. Я тебя с ней видела. Милка, у неё грудь вот такая, – Соня вытягивала руки на полметра вперёд, – и сзади столько же, а головка, как у моей куклы Вари. А до этой у него была, у которой всё наоборот. – Девчонки покатывались со смеху.
– Всё ты врёшь, Сонька. Ты у меня допрыгаешься. Не будет тебе ни мороженного, ни шампанского.
– Да Сонь, всем известно, – вставляла Мила, – он шляха.
– Кто я?! – басом вопил Лёня.
– Шляха. Шляешься потому что. – Лёня пытался схватить Милу за «конский хвост», но она вскакивала, и они носились вокруг стола, пока ему не удавалось зацепить кончик её волос.
– Сонька, неси ножницы!
– Нет, Лёнечка, только не это, – театрально рыдала Милка сквозь смех. – Если ты отрежешь хоть кусочек, я утрачу свои ум и силу, как Самсон. Не стань злой Далилой, отпусти-и-и меня на свободу.
– Самсо-о-он… Да какой ты Самсон, когда ты Рапунцель.
– А ты тогда, если обрежешь мне волосы, злая мачеха.
– А если нет? Кто я тогда? Ну… кто?»
– Принц, – выдавливала Мила.
– То-то же. Смотри у меня. Будешь обзываться – наголо остригу.
Спорили до посинения.
– Хемингуэй, Бабель и Джек Лондон – вот кого надо читать, – басил Лёня, хотя художественную литературу он после окончания школы отверг как бесполезную.
– Да ладно тебе, всё равно лучше Алексея Толстого никого нет, – уверенно заявляла Соня. Она доверяла только классикам.
– А Зощенко, Ахматова… А Булгакова «Дни Турбиных», они что, не в счёт? – горячилась Мила. Она читала всё, что удавалось достать. Простаивала в очередях у книжных магазинов, иногда и ночами.
Мила Лёне нравилась. Очень. По отношению к ней у него возникло странное, ранее не испытанное чувство: она манила, как свеже-изданная, непрочитанная книга. Хотелось любоваться её оформлением, потрогать её чуть шершавый переплёт, вдохнуть аромат её новизны. Манила обещанием стать самой интересной, самой любимой, но разрезать её страницы он не решался. Рано. Пусть ещё полежит – ведь он ею любуется и не раскрытой. Интуиция подсказывала, что чтение книги «Мила» вынудит исключить все другие. Поэтому, пока есть время, нужно эти другие полистать, чтоб потом никогда к ним не возвращаться.
Миле было пятнадцать, когда он всё же попытался её поцеловать. Она отпрянула, глянула на него с испугом и залилась краской до самых висков. Лёня тут же сделал вид, что шутит.
– Я на тебе тренируюсь.
– Я для тренировок возрастом не вышла.
– Мила давно догадалась о сути его походов к Зине.
Он работал, занимался и… да, раз-другой кто-то заполнял опустевший Зинин угол.
Какой же ты, Лёня, был счастливый. Сам того не зная. Молодой идиот. Правильно говорят: «если бы молодость знала, если бы старость могла…». А таблетки? Что, что таблетки? Она попросила, откуда он мог знать, как она ими воспользуется…
Леон встал и направился к письменному столу. Понял, что по прямой не пройти. На столе лежала диссертация его ученика «Кохлеарная имплантация, – как наиболее перспективное направление реабилитации неслышащих». Сама по себе операция довольно сложная, но не новая. Гениально то, как он придумал её делать. Brilliant!.
Часть 5. Леонид
Медицина, не способная вылечить простой насморк, требовала его вмешательства. Фарингиты, отиты, синуситы круглый год донимали жителей «туманного альбиона». Диапазон операций: от грубой трепанации (череп пробивать молотком) до новейшей микрохирургии уха – вызывал интерес, а уж с вестибулярным аппаратом у Леонида сложились отвратительные отношения – морская болезнь – ещё когда он был Лёнечкой.
Первые три года – самые трудные – называли «горкой». Зубрил, зубрил, зубрил… После пятого курса началась специализация, а после шестого – два года ординатуры. Девочки тоже много занимались. Соня в Финансово-экономическом, а Мила – в Текстильном. В эти институты «лиц еврейской национальности» принимали в более благоприятном соотношении, чем один к ста. Встречались на дни рождения и в праздники. Собирались у Сони – она после первого курса вернулась в свою квартиру. Веселились, хохотали, чистосердечно радовались друг другу. По углам млели поклонники Сони, в центре декламировали стихи книжники Милы, два-три романса исполняла Елена. Мама попросила Соню поселить девушку у себя. Дочь её дальней родственницы-неудачницы, она приехала поступать в консерваторию – и поступила. Встречи кончались обещаниями видеться чаще, а затем все разбегались – каждый в свою занятую жизнь. Соня – учиться и танцевать. Мила – учиться и заниматься монтажом кинолент, отснятых на каникулах, а Лёня – учиться и работать, денег всегда не хватало. Угол женского треугольника, в котором три года пребывала Зина, теперь поочерёдно занимали то соученица, то лаборантка. В большом углу – конечно же, мама, дарящая свет безмерной любви своему «божественному мальчику», а в наиболее удалённом от центра – Мила, подруга детства – манящая, непрочитанная книга.
За неделю до двадцать первого дня рождения Милы Леонид приобрёл позолоченное колечко. Он положил его в карман, и каждый раз, когда касался его пальцами, тёплая волна поднималась до самого кадыка. Тремя днями позже в коридоре института его остановила лаборантка и сказала, что она беременна и что, если он на ней не женится, она обратится в деканат и студента Сигаловича вышибут из института за поведение, недостойное комсомольца. Как же он тогда трухнул!
– О если б я только мог, то, верьте, кроме вас, одной…
Язык Пушкина не помог. Тогда он перешёл на прозу.
– Нам негде будет жить и не на что. Но чтоб ты понимала, кАк я к тебе отношусь… вот даже колечко купил. На память. Ну и отпуск тебе… после процедуры… оплачу. Как врач я советую тебе отдохнуть. Я понимаю.
Неожиданно заботливое участие на лаборантку произвело впечатление. Леонид с трудом наскрёб восемьдесят рублей – месячная зарплата молодого врача – после чего они разошлись с миром. Акцию вручения колечка Миле пришлось отложить.
Через полгода, осенью шестого курса он по дороге из института заскочил к Соне.
– Здорово, что зашёл, – обрадовалась Соня. – Терпеть не могу вам звонить. Сосед ваш Семён тебя никогда не зовёт. Говорит, дома нет, и кладёт трубку. Слушай, ты приглашён на свадьбу.
– На какую свадьбу? Неужели в наше время люди ещё находят время жениться?
– Как видишь, находят. Для меня самой это неожиданность. Милка три дня как расписалась, завтра празднуем… Лёнь, ты…
Судя по лицу Сони, выражение его лица её испугало.
– Д-дура, – выдохнул он. – Какая дура-а!!!
От его рыка Соня отшатнулась. – Я…
– Да при чём тут ты?!
– Ой, Лёнечка, я не подумала…
– Да нечего тут думать!
Он зажёг сигарету и плюхнулся на стул.
– Какая дура…
– Она дура? А ты? Кто ты тогда? Ты что думал, она так и будет оставаться влюблённой школьницей… всю жизнь…, пока ты не нагуляешься?
– Я идиот. Я же её берёг. С ней же нельзя просто. С ней же всё вечно должно быть серьёзно.
– Вы оба ненормальные.
Соня подошла и обняла брата за шею.
– Ладно, Сонька. Не сомневайся, я приду.
Леон вспомнил, что Леонид тогда первый раз в жизни отправился в ресторан. Заказал бутылку армянского коньяка и тарелку копчёной колбасы. Ну и сочетаньице… Просидел весь вечер, недоумевая, как же могло так получиться, что его Мила – не его. Ведь он видел любовь в её глазах, чувствовал электрический импульс, когда брал её за руку – уж он-то в женщинах разбирался.
Балбес ты, хоть уже и Леонид… «в женщинах разбирался» … Леон в пять прыжков спустился на кухню. Я жизнь прожил и не разобрался, а уж о таких, как Милка, и говорить не приходится. Он принялся готовить завтрак: два яйца всмятку – его коронка – и ломоть чёрного хлеба (желательно бородинского), с маслом и сыром. Самонадеянность молодости, вот что я тебе, умнику, скажу. И большая чашка капучино.
Леонида обуяли две страсти: научиться всему и доказать! Что доказать, кому доказать? Стать выдающимся хирургом? Выступить в Париже на всемирном симпозиуме с оглушительным успехом (желательно в присутствии мамы)? Получить Нобелевскую за излечение глухоты (приобретённой или врождённой, ему ещё предстояло решить) и сунуть её под нос ректору Военно-медицинской академии? Сказать Милке, ты упустила шанс стать женой нобелевского лауреата?
Шесть лет, превозмогая зевоту, он шагал по тёмным улицам к первой лекции. Перед сессией он приходил домой только спать – пропадал в институте и упивался чтением учебников по хирургии в библиотеке. Преподаватели не могли на него нарадоваться. Не стесняющийся в выражениях профессор онкологии однажды обронил: —Вот, кто среди вас, недоумков, настоящий врач – жаль только, опять еврей.
Тем не менее, в один прекрасный день к нему подошёл сам всемогущий друг дяди Йосифа, хлопнул по плечу, до которого едва дотянулся и сказал: – Готовься, Леонид. Отлично пройдёшь вступительные испытания – я за тебя похлопочу. Покровительство будущему отечественной медицины мне зачтётся.
Праздновать поступление в ординатуру «НИИ уха, горла, носа и речи» в Сонькиной квартире собрались мама с папой, Соня с очередным поклонником, Мила с мужем Мишей, «благодетель» с женой, Елена и Леонид с девушкой, «прописанной» на тот момент в углу Зины. Елена играла и пела – она явно была в ударе. Мила и Леонид отошли к окну покурить. Он чиркнул спичкой.
– Ну как замужняя жизнь?
– Нравится.
– Всё н-никак не удавалось спросить, почему ты так спешно замуж выскочила? Беременна?
– Нет, но обязательно буду. Мише тридцать один, ему не хотелось бы стать папашей в возрасте дедушки.
– Я и не догадывался, что тебе нужен муж-папочка.
– Почему папочка? У нас разница всего в девять лет.
– А разница в три маловата показалась?
Леонид глубоко затянулся и уставился на Милу взглядом, который, по мнению Зины, заключал в себе секрет его мужского обаяния. Мила соскочила с подоконника, как от укола. Она вытянулась перед ним – тонкая, вибрирующая струна, ж-е-л-а-н-н-а-я.
– Знаешь, кто ты, – тихо прошипела она, – ханжа. С пятого класса и до прошлого года я только о тебе и мечтала. И не говори, что ты этого не понимал. Я и фехтовать пошла… из-за тебя. Но… пока я была школьницей, твои вожделения удовлетворяла Зина, а затем дамочки, с которыми проще. А я.… ты даже не представляешь, какую интересную жизнь я прожила… с тобой, – она затянулась сигаретой, засмеявшись, закашлялась, – в своём воображении. Мы – шпаги наголо – сражались с врагами, как мушкетёры. Мы страстно любили друг друга, как Анна и Вронский. В толпе самых красивых женщин ты безошибочно находил меня, как Маленький принц свою розу. Мы много путешествовали. А как ты радовался нашим детям! У нас их было двое. Иосиф и Ева. Когда ты на меня смотрел, твои глаза светились обожанием… В моём девчоночьем воображении. А в реальной жизни я видела, каким взглядом ты провожал Зину, как кидался поднести её кошёлки. Не знаю, сознаёшь ли ты, как ты её любил, – Мила сделала паузу, – по-настоящему. Я это чувствовала, потому что любила тебя. Тоже по-настоящему. Ну, а теперь я взрослая. У меня замечательный муж. А у тебя…, скорее раньше, чем позже, появится жена, милая и преданная.
– И всё-то ты обо мне знаешь.
Его голос осип. Во время Милкиного темпераментного шептания Леонид продолжал курить. Сидел в профиль, глядя на неё больше ухом, чем глазом. Внутри что-то отрывалось и поднималось к горлу.
– Не всё, но больше, чем остальные. Для мамы – ты ангел и отрада, для Соньки – обожаемый старший брат, для папы – счастье и гордость, а для влюблённой девчонки ты стал героем её мечт…, – она запнулась, – …мечтов? И потому – объектом пристального наблюдения. Вот так, Лёнечка.
Он придавил потухшую сигарету. Встал, склонился над её повёрнутым к нему лицом.
«Я сам над собой насмеялся
И сам я себя обманул,
Когда мог подумать, что в мире
Есть что-нибудь, кроме тебя.»
– Чьи это стихи? – Она выглядела ошарашенной. – Твои?
– Гумилёва. Случайно запомнились.
В комнате стоял галдёж. Миша не сводил глаз со своей юной жены.
– И ещё, я, Лёнь, поняла, что место, которое раньше занимала Зина, никогда не будет пустовать. И твоей жене придётся с этим мириться.
У него удивлённо поднялись брови.
– Ух ты какая, мудрая-прозорливая. Мама говорила, что ты старая голова.
Он провёл рукой по её волосам, перекинул их на плечо.
– Счастья тебе… девица Эмилия, подружка юности моей… ха, ушедшей.
Леон менял температуру воды с горячей на холодную раз пять. Выходить из душа не хотелось. В молодости чувства безвозвратности не существует.
