– Эй, сосед, что слушаешь?
– Так, попсу.
– Дай послушать, соскучился по музыке.
Сосед дал. Витька увлёкся, заслушался, не замечая, как все на него смотрят с любопытством. Это потому, что он, закрыв глаза, громко подпевал и отбивал такт рукой по гипсу. Заметив наконец, перед собой Катю, наушники снял.
– Неплохо, конечно: «Рюмка водки на столе», но лучше бы она была не в песне, – неуклюже усмехнулся он.
Катя принесла «Историю» Нечволодова – первый том, тефтели с малосольными огурчиками, пирожки с луком и яйцом, домашнюю простоквашу, перезнакомилась с новыми соседями, угостила и их.
– Откуда у тебя такая книга? – повертев в руках «Историю», спросил Витька. Они как-то незаметно перешли на «ты».
– Дома много хороших книг. Папа любит печатные, а электронные не признаёт.
Витька почувствовал на себе и Кате любопытные взгляды новых соседей и дёрнулся:
– Пойдём в коридор.
Они вышли.
– Я могу и плеер принести… пока ты в больнице.
– С попсой?
– Что-нибудь церковное.
– … Псалтирь есть?
– Есть. И Евангелие, и Литургия.
– Только псалтирь… Ты, это, прости меня за то, что я в прошлый раз накричал на тебя: ты не виновата, что я пьяный полз через дорогу. Это меня Бог вразумляет, зачем-то спасти хочет… Но всё бесполезно, – Витька не понимал, почему его вдруг понесло на откровенность перед «малявкой». Впрочем, она имела на это право, ведь она единственная по-христиански отнеслась к нему.
Поэтому Витька и решил, что между ними всё должно быть честно. В конце концов не известно, сколько продлится их общение.
– Господь наш Иисус Христос тебя, Витя, тоже любит, – как-то жалобно прошептала девушка.
– Он хочет, чтобы я пить бросил, а я… не брошу.
– Почему?
Витька опять зло посмотрел на Катю и подумал: «Ничего она не понимает».
– Не могу! Это – моя жизнь, у меня другой нету. Мне ничего не нравится и не интересно: ни телевизор, ни женщины, ни эти компьютеры долбанные. А пить нравится! Я пью, потому что хочу! И не будем больше об этом – я просто сказал честно, чтобы у тебя не возникло никаких иллюзий: я – алкаш конченный, запойный и не исправлюсь. А Бог без моего желания ничего изменить не сможет.
– Но в больнице же ты держишься.
– А что мне остаётся делать? Где я здесь бутыль возьму? Я уж у кого только не просил – бесполезно. Разве что взломаю дверь, где спирт хранится – но я ведь не вор и, надеюсь, им не стану. Но из больницы выпишут рано или поздно и я сразу напьюсь – я этого хочу до последнего писка своего грешного тела, как последний наркоман. Так что спасибо тебе за всё, но лучше уходи, учись, радуй родных. Женщине ведь что нужно? Чтоб её любили, чтоб мужик рядом надёжный имелся – вот о чём молись. Давай, вперёд!
Катя замялась.
– Можно, я ещё у тебя побуду?
– Дура ты.
– Хотя бы пока в больнице лежишь?
Витька посмотрел на неё и улыбнулся. И как ему только могло померещиться, что он её целует? Да был бы он нормальный мужик, берёг как сестру, пылинки сдувал.
– Хорошо, но после больницы не смей обо мне ничего узнавать – мала ещё для таких стрессов.
Почувствовав в его голосе непривычную мягкость, Катя улыбнулась.
– Витя, расскажи мне про свою жизнь.
– Вот ещё! Я сам о ней думать не желаю, и ты не зуди.
– И всё же, как так получилось, что у тебя, хорошего человека – а ты – хороший, хороший, я же чувствую – так нелепо жизнь сложилась?
– Сначала в благодетели метила, теперь – в психологи? Пил с пятнадцати лет – и допился. Вот и всё.
Как ни пыталась Катя растормошить Витю, ей удалось узнать только то, что раньше он работал шофёром и автомехаником.
* * *
Домой Катя ехала и улыбалась. Она надеялась на то, что они найдут Вите работу, он постарается держаться за неё и бросит пить. Сегодняшний вечер раскрыл характер Вити с неожиданной стороны. Ей очень хотелось ему помочь. Уж не тот ли это подвиг, о котором она мечтала? «Но все это получится, только если я буду постоянно молится. Главное, что б он меня не выгонял, а гневными глазами пусть зыркает – это сломанная жизнь злобится, я потерплю», – думала она.
Катя считала себя бесталанной. Она пошла учиться по маминым стопам на агронома. Но не видела в этом призвания. Просто растениеводство было ей знакомо и понятно – с малолетства они с мамой сажали цветы и следили за огородом. На самом деле, у неё оказался талант психолога, или просто доброе сердце.. Может, благодаря нему в общении с Виктором она добилась определённых результатов. Он престал срываться на крик и резкие выражения, иногда даже говорил с поразительной для него душевной чуткостью, уже не прогонял девушку по пять раз за вечер. Катя заметила темы, которые не следовало пока с ним обсуждать: это брат и мама. О прошлом Витя по-прежнему рассказывал только урывками. Зато любил слушать подробности о Катиной семье. Один раз, слушая болтовню о старшем брате, он прервал её:
– Погоди, его зовут Максим? Как твоя фамилия? Дубинина? Мы знакомы с твоим братом. Тесен мир…
– Откуда ты его знаешь?
– Салагами вместе бузили, в одной шобле пьянствовали, ещё до армии. Он постарше лет на семь, всё говорил: «Не пей, Витька, это тебя брат спаивает». Я на это сразу в драку лез, благо кулаки больше выросли. Только брата твоего не особо поколотишь, он ведь единоборствами занимался… Потом-то всё плохо кончилось: кто в тюрьму попал, кто спился, а кого-то зарезали. Макса я из виду потерял… Что, правда, сейчас счастливый семьянин?
– Да, жена у него врач, очень хорошая, трое детишек. Хочешь, расскажу ему о тебе?
– Не надо! Он-то выбрался, а я – в дерьме…
* * *
– Витя, ты оброс. Давай, подстригу? – Катя задумчиво оглядела лохматую голову.
Синяки у него прошли, царапины зажили, отёчность спала, а вот волосы висели паклями.
– Умеешь?
– Умею. У мамы не получается, а у меня как-то сразу получилось. Я и папу, и братьев иногда стригу. Папа только перед важными встречами идёт в парикмахерскую. Так что?
– Нет, – Витька набычился.
– Но почему?
– Ну… не хочу, чтобы женские руки моей головы касались.
– А в парикмахерской не женские, что ли? Где ты мужские отыщешь?
Катя права. Одно время Витька к сослуживцу мотался, тот в армии классно стриг, но потом перестал ездить, потому что всё время пил; приходилось, протрезвев, в парикмахерскую наведываться, там дамочки морщились брезгливо, когда его стригли, но ему было плевать. Тогда…
– В парикмахерской – другое дело, а твои – не хочу.
– Глупый какой. До выписки далеко ещё, так и будешь патлатым? Я принесу в следующий раз всё необходимое.
И принесла ведь целый чемоданчик. Витька смирился, отдал себя в её руки. Устроились на табуретке в конце коридора, некоторые приходили поглазеть, а один тоже стричься напросился, Катя и того подстригла. Работала она, действительно, умело. Витька потом всё щупал свою голову с улыбкой вспоминая прикосновения нежных девичьих рук.
Наконец, рёбра срослись, гипс с ноги сняли, голова не кружилась, только рука на фиксации болела и с трудом двигалась – Алибек велел разрабатывать, использовать мазь, через две недели сделать контрольный снимок.
Но вот наступил день выписки. Катя приехала в больницу с утра – не пошла на занятия.
– Я довезу тебя до твоего дома – куда сейчас в этой летней обуви хромать в такую даль по грязи?
Витя согласился. Девушке как-то просто удавалось гасить его гонор на самом корню. Он подумал: «Как на самом деле зимой добрых пять километров шкандыбать в мокасинах? Она, как всегда, права». Отец Кати ещё раз ездил к мужчине на квартиру, привёз верхнюю одежду, которую удалось найти. Когда Катя принесла её, Витька нахмурился:
– Откуда?
– Папа уже второй раз у твоих соседей просит.
– И как ему мои соседи?
– Не подробничал, он у нас деликатный, лучше промолчит, если что не так.
– Молодец, я так не умею.
Катя грустно улыбнулась. Сели в машину: она – на место водителя, он – рядом. Сразу глубоко вздохнул. Одновременно посмотрели друг на друга: Витя, словно оценивая девушку в роли шофёра, Катя, пытаясь понять, что означает этот вздох – радость выписки или грусть от роли пассажира. Скорей всего, и то, и другое.
– Знаешь, куда ехать?
– Говори.
– Свечной, четырнадцать. Лучше по Восточной, там через арку во двор. Под колёса смотри. Кроме людей коты попадаются.
Так и двинулись. Дорогой молчали, Витька хмурился, Катя думала. Наконец, тормознули. Она сразу повернулась к пассажиру и быстро заговорила:
– Подожди минуту, я должна тебе кое-что сказать. Мой брат Андрей, второй после Максима, он врач, заведующий клиникой в районе Березовки. Это, конечно, другой конец города, но у него есть для тебя работа.
– Какая? – хриплым голосом решил уточнить Витька.
– У них несколько машин «Скорой помощи», их обслуживает ближайший «Авторемонт» раз в неделю. Но Андрею не нравится: дорого берут, а делают на халяву. Ему нужен постоянный работник. Возьмёт тебя на испытательный срок, устроиться можно хоть завтра.
– Адрес?
Катя набрала по мобильнику сайт и показала адрес.
– Ты сразу проходи в отдел кадров. Андрей сказал, что предупредил.
– Спасибо. Только я сам поеду – ты с сегодняшнего дня исчезаешь из моей жизни, – Витька стал выбираться из машины, Катя тоже.
– И ещё, – он зажмурился с непривычки от яркого солнца. – Пообещай, что пойдёшь в церковь. Помолишься, чтоб Господь послал тебе хорошего мужа, доброго и… непьющего. Старайся знакомиться с молодыми людьми, не тушуйся – ты умная и красивая.
Катя покраснела и ответила:
– Тогда и ты мне обещай одну вещь.
– Какую?
– Тоже сходить в церковь, помолиться обо мне.
– Тебе нужна моя молитва? – Витька искренне удивился.
– Очень.
– Если ты так просишь, схожу, только… не услышит Господь.
– Почему?
– Я сказал ему: «Отойди от меня, потому что я человек грешный…». Но схожу, попробую – за другого, за себя не смогу, только за тебя… Прощай, дай Бог тебе… не упасть, – Виктор спешно развернулся и, прихрамывая, пошёл, не оглядываясь, к подъезду.
Девушка ойкнула, достала пакет из машины, догнала мужчину, пихнула ему в руки:
– Тут пирожки, а то тебе дома покушать нечего…
Витька взял не глядя, и зашёл в парадную. Катя осталась одна.
* * *
Он очень медленно поднимался по лестнице на свой пятый этаж – лифта в их старом доме не полагалось. Подъезд стоял облезлый и вонючий, квартиры – в основном коммунальные, домофон сломался, в подвале кантовались бомжи – может, поэтому никто не покупал третью комнату… Квартира тоже выглядела уныло, ремонт в ней никогда не проводился, только у еврея обстановка была поприличнее – его цаца там убиралась, а места же общего пользования лишь изредка соприкасались с её веником. Впрочем, сам еврей когда-то признавался соседу, что держит Кралечку (так он называл свою бабу) в качестве прислуги широкого профиля, платит ей за уборку, готовку и обслуживание нужных людей в число которых попадал Витька.
Вероятно, Витькины заработанные деньги, которые он приносил «своей половине», тоже оседали в еврейском кармане. Сейчас ему уже не было противно, а тогда он ненавидел их обоих и всех клиентов-собутыльников, особенно, когда понял, что он лишь один из многих.
Витька открыл дверь, зашёл. Ничего не изменилось: спёрто пахло спиртным и чем-то кислым, вдоль плинтусов лежала вековая пыль. Из апартаментов еврея доносились приглушённые голоса и музыка. Витька громко хлопнул входной дверью – музыку выключили, из комнаты нарисовалась физиономия соседа.
– О, Виктор вернулся! Мы так рады, так рады! Кралечка говорит, что передавала тебе одежду в больницу.
Витька не стал дослушивать, прошёл к себе, открыл шкаф. Водки не было. Сообразил сразу, ведь его жилище не закрывалось на замок. Вышел опять в коридор, постучал к еврею – тот выглянул испуганно.
– Кто водку стыбрил?
