Страница 3 из 4
Приколы, шутки, чувства.
Ночью тёмною и днесь
Ветерок гоняет здесь.
Главные бревна вырубались мной в шесть квадратных дюймов, большая часть стоек
обтесывалась лишь с двух сторон, половые доски и стропила обрабатывались только с одной стороны, на другой их стороне я оставлял кору, и они получились много прочнее пиленых и остались такими же прямыми. На конце каждой доски или бруса я делал шипы для надёжного крепления, к тому времени я умудрился обзавестись кое-какими другими инструментами, кроме топора и рубанка. Не скажу, что мой рабочий день в лесной чащобе был слишком утомителен и долог, но я взял себе за правило каждый день брать с собой завтрак – хлеб с маслом, и ровно в полдень прекращал работу и усаживался на горы срубленных мною зеленых сосновых веток перекусить и почитать газету, в которую я обычно заворачивал завтрак; здесь мой хлеб насквозь напитывался ароматом хвои, и я брал его руками, которые всегда были измазаны в густой, липкой смоле. Должен признаться, что хотя мне и пришлось срубить считанное количество сосен, я, узнав их поближе, в конце концов стал им самым близким другом, чем соседом или врагом. Я просил у них прощения за своё внезапное вторжение и песню топора. Порой, заслышав стук моего верного топора, мне на встречу отправлялся какой-нибудь прохожий, и тогда нам ничего не оставалось иного, как затеять долгую, извилистую и очень приятную беседу, уютно расположившись на куче моих свеженарубленных щепок.
Моё время обтекало меня вкрадчиво, незаметно, ибо спешить с работой мне и в голову не приходило, потому что мой труд был для меня не обузой, а истинным наслаждением, и в один прекрасный день середины апреля я почти с сожалением вдруг заметил, что мой сруб совершенно готов к установке. Вы должны оценить мою ушлую предприимчивость: мне удалось заранее прикупить избушку некоего Джеймса Коллинза, ирландцского переселенца, работника Фичбургской железной дороги. По всеобщему мнению, это было отличное жилище. Я явился оценивать его, когда хозяина не было дома, и долго шлялся вокруг, явно невидимый обитателям, ибо окна располагались на такой высоте, что я не мог бы даже допрыгнуть до них. Избушка была маленькой, хлибой, компактной и разнузданной одновременно, с весёлой островерхой кровлей, и это всё, что я смог почерпнуть при её осмотре. Я не мог приблизиться к ней более чем на пять футов, потому что вокруг неё были немыслимые кучи грязи, до боли напоминавшие гряды компоста на соседней свиноферме. Особенно хороша была крыша, её крепость не вызывала никаких сомнений, хотя от осенних дождей и летнего жаркого солнца её сильно покоробило и повело. Порога тут кот наплакал, его просто не было, и, как водится, под дверью оказался постоянный лаз для кур, из которого они вырывались с громким кудахтаньем. Миссис К. наконец проснулась и вышла в дверь, а когда я объяснил ей цель моего визита, пригласила меня внутрь осмотреть дом…
При моем приближении испуганные куры разбежались по углам дома. Там было темно, как не знаю уж что у кого, я сразу заметил, что пол в строении основном земляной, влажный, липкий, сыроватый, чреватый малярийными комарами, и только кое-где обнаруживались сомнительного вида доски, как я понял, они лежали здесь просто потому, что их некому было вытащить наружу. Хозяйка при моём явлении зажгла лампу, она сразу перешла к делу и стремилась сразу показать мне стены и кровлю, а также – доски, настланные под кроватью, и при этом, так как при всём желании лампы осветить темноту, было довольно темно, и хозяйке приходилось остерегаться в рискованных местах, чтобы я случайно не свалился в погреб – вырытую прямо посреди комнаты яму в пару футов глубиной. Что и говорить, она была прекрасным рекламным агентом. По её заверениям, «глянь-ка, пацан, и потолок и стены, и доска, тудыт-растудыт, и окна у нас, глянь-ка, ого-го, хоть куды, на, глянь суды, видишь, два целых стекла, то-то, а ещё вчера и все остальные были целы, пока тут Марта, кошка наша, чёрт бы её подрал, тварь чертополосную, не разбила!» В лачужке львиную долю пространства занимала печь, рядом торчали кровать и стул, между этими предметами копошился ребенок неизвестного пола, здесь же и рождённый, игриво пестрел шелковый зонтик, над всем этим царственно возносилось зеркало в тяжкой позлащённной раме и модная патентованная кофемолка, намертво прибитая к стволу молодого дуба. Скорость, с которой совершалась сделка, была просто неописуемой. К тому моменту, как явился Джеймс, я уже уплатил четыре доллара 25 центов, а он принял на себя обязательство – к пяти часам утра следующего дня освободить помещение и больше никому не продавать его. Теперь я мог явиться в дом к шести и уже вполне законно вступить во владение своей собственностью. «Мне надо было бы, чертыхун такейский, приканать чуть пораньше, – сказал он, – чтобы пресечь возможные, но пустопорожние претензии по аренде участка, а также всвязи в этой чертовой путаницей по счетам за дрова!» Это, как заверял он меня, было единственной загвоздкой в деле. В шесть часов утра он прошествовал в мою сторону по дороге, сопровождаемый всем своим семейством. Всё их богатство уместилось в одном большом бауле-постельные принадлежности, кофемолка, зеркало, куры – всё, кроме домашней кошки. Она, как будто предчувствуя великое переселение, убежала в лес и превратилась в дикое животное, и скоро, как я наслышан, неимея опыта, угодила в капкан, который поставили на сурков, так что жизнь её на свободе оказалась крайне недолгой.
Недолго думая, за несколько часов я разобрал их избушку, тшательно выдрал гвозди, уложил доски на тачку и перевёз их на берег озера, разложил их на траве, дабы Солнце высушило и выбелило их. Когда я раз за разом влачил тачку по лесной тропинке, первый дрозд подал мне свой чистый приветственный голос. Мальчишка-ирландец, суетившийся рядом со мной, только что на ухо доложил мне, что пока я мотался с тачкой туда-сюда, мой сосед Сили, тоже воровская ирландская косточка, стал шустро рассовывать по карманам все мои самые годные, самые прямые гвозди, скобы и костыли. Когда я в последний раз возвратился к остову жилища, он как ни в чем не бывало на белом глазу поприветствовал меня и невинными глазами поглядывая на руину, бормоча: «Да уж, приятель! С работёнкой сейчас полная засада! Да уж!». Таким образом, судя по его озадаченному виду, он, будучи единственным свидетелем моего переселения, в душе приравнивал это ничтожное для мировой истории событие к переселению троянских богов.
Большая сурковая нора, уходившая под густые корни сумаха и смородины и всякой другой сорной травы, навела меня на место, где мне лучше всего было выкопать погреб. Докопавшись до слоя отличного мелкого песка, я выкопал яму шести
квадратных футов ширины, и семи глубины, зная, что теперь мой бесценный картофель не промерзнет, какая бы стужа не бесновалась наверху. Дыбы края погреба не осыпались, я делал их уступами, не обкладывая камнем, но и это была чрезмерная предосторожность, потому что песок, который никогда не видел Солнечного света и поэтому слежался на славу, до сих пор не осыпался ни одной песчинкой. Скорость строительства была просто невиданной – копка заняла не более двух часов времени.
Рытьё песчаной почвы доставило мне истинное наслаждение, в конце концов, любая работа на себя приятна и необременительна, когда ты счастлив и здоров. Я знал, что люди, обустраивающие своё жильё, практически на всех широтах первым делом как можно тщательнее углубляются в землю в попытке достичь ровной температуры. Возможно в людях живёт дух их далёких предков, эдаких шукстрых мышей или сурикатов, которые жили на пригорках, копая в них глубокие, надёжные норы. Везде, где селятся люди, под самым дорогим городским особняком вы непременно обнаружите точно такой же погреб, в котором исстари хранятся овощи и фрукты. Иной раз дома давно нет, а потомки обнаруживают его местоположение по квадратной яме, оставленной в земле. Как это ни смешно признавать, но любой человеческий дом – всё ещё только пропилеи перед входом в нору.
В итоге, к началу мая, не без помощи нескольких приятелей, которых я пригласил не столько по делу, сколько ради добрососедских отношений, сруб был поставлен. Никогда ещё имел человек столь нужных помощников. До сих пор меня не покидает вера, что в будущенм им выпадет создать и возвести гораздо более
помпезные строения. 4-го июля я торжественно заселил свой дом, это произошло ровно в тот миг, как только обшил крышу гонтом, скошенные края досок были тщательно подогнаны и заходили друг на друга, так что теперь дождя мне совершенно не следовало. Однако прежде чем заняться обшивкой, я поработал над основанием для печи, для чего мне пришлось потрудиться и я своими руками натаскал
из пруда более двух возов камней. Дело это не быстрое, и печная труба возвысилась над моим домом только к осени, когда я кончил работать мотыгой, но прежде, чем настали холода и мне понадобилось топить по-настоящему, а пока что я стряпал
под открытым небом, и рано утром разжигал огонь прямо на земле, и эта метода до сих пор числится у меня в некоторых отношениях более приятной и естесственной, чем общепринятая. Случись грозе застать меня в то время, как я пёк хлеб, я тут же закрывал огонь несколькими досками, сам прятался под ними, и пока хлеб доходил, проводил так самые приятные часы в моей жизни. В те времена я не знал ни минуты покоя, руки мои были были постоянно заняты, и вследствие этого читать у меня времени не было, но зато теперь любой клочок оберточной бумаги, газеты, попадавшийся мне, найденный на земле и служивший кому-то скатертью на земле или тряпки, воспринимался мной с большим восторгом, чем строки «Илиады».
Пожалуй, мне следовало смаковать каждое мгновение стройки, делать всё ещё размереннее, чем это удавалось мне, осмысливая философски, каково назначение в жизни человека любого окна, каждой двери, погреба, чердака, и ничего из вышеперечисленного не возводить, пока не появятся более веские основания, чем основные животные потребности человеческого существования.
Когда человек сам принимает решение строить своё обиталище, в этом существует глубокий философский смысл, это подобно тому, как птица возводит своё гнездо.
Скорее всего если бы люди своими руками на своей земле строили свои дома, и честным трудом добывали себе и своим детям честно добытую пищу, поэтические гении сразу наводнили бы этот несовершенный мир. Мы не можем упрекнуть птиц в том, что они не поют, когда добывают себе пищу. Всё было бы хорошо, если бы мы, к сожалению не уподоблялись кукушкам и американским дроздам, которые подбрасывают свои яйца в чужие гнезда и при этом делают это в глубокой тайне, даже не думая услаждать кого-то своими корявыми выкриками.
Как разделилась наша жизнь! Сколь односторонними мы стали! Неужто мы навеки отдали плотникам радость нового строительства? Что ныне искусство архитектуры для огромных масс людей? Сколько я ни гулял по округе, мне на глаза никогда не попадался человек, занятый таким простым, естесственным и высоким делом, как возведение своего гнезда. Мы незаметно измельчали и стали корпускулами общественного целого. Не тольтко портному выпало составить девятую часть человеческой сути, но и торговцу, проповеднику, фермеру. К чему приводит постоянное деление функций и это непрестанное разделение труда? В чём его суть, какова его цель и предназначение? Можно представить, что настанут времена, когда кто-то или что-то начнёт даже думать за меня, но я почти с ужасом думаю об этом, что дело зайдёт столь далеко, что мне будет отказано думать самому! Наша мыслительная деятельность представляет между прочим самостоятельную ценность, может быть, одну из высочайших жизненных ценностей мира. Я признаю, что рядом с нами снуют так называемые «архитекторы», и я был наслышан об одном, которому пришло в голову подобно величайшему откровению выдвинуть мысль, что архитектурные прибамбасы должны появляться, исходя из некоего смысла, и их необходимость и создаёт их красоту в глазах человека. Эта философическая самоуверенность, возможно, и хороша по его мнению, но едва ли по сути лучше обычного современного дилетантизма. Этот сентиментальный новатор архитектурного искусства начинал свою карьеру с карниза, напрочь забыв про фундамент. Он был более всего озабочен лишь тем, чтобы вложить в свои украшения какой-то смысл, подобно тому, как в конфету влагают миндальный орех или тминное зерно, – хотя я уверен, что миндаль гораздо вкуснее и целительнее без сахара, – вместо того, чтобы научиться гармонично строить внутри и снаружи, зная, что при таком подходе украшения приложатся сами. Я не верю, то хоть кто-то обладающий разумом может всерьёз полагать, что украшения – это что-то привносное, внешнее и потому поверхностное, что черепахе вверен её пятнистый панцирь, а устрице-перламутровые переливы внутренностей раковины благодаря такому же договору с подрядчиком, как жителям Бродвея – их церковь Троицы? Однако, не будем тешить себя иллюзиями, человек столь же слабо властен над архитектурным стилем своего жилища, как черепаха над возведением своего панциря, в конце концов солдату ни к чему расписывать свойстяг всеми красками своей славы. Противник и без него прекрасно знает истинное положение вещей! В минуту страха солдат может дрогнуть. Я мог бы изобразить это так, что этот архитектор опирается на свой карниз
и вкрадчивым шёпотом вещает свою полуправду замшелым жильцам,
которые между тем осведомлены о ней лучше, чем он. Любые архитектурные формы и их красота, какая попадается мне на глаза, выростала медленно и неуклонно изнутри процессов жизни, из потребностей и духа обитателей сообщества, ибо только они и являются истинными строителями, возростала из некоего бессознательного
инстинкта честности и благородства, даже не думающего помышлять о наносном; и любой подобной этому красоте, которой еще суждено появиться на свет, всему этому должна предшествовать живительная красота самого бытия. Как ни странно, но наиболее интересными своей архитектурой постройками нашей страны, как хорошо известно художникам, являются утлые, простые и непритязательные бревенчатые хижины самых бедных людей. Только скромное существование их обитателей, учитывая, что эти хижины служат только защитной скорлупой, где неважны одни внешние детали, создают их живописность; не менее интересен в этом смысле окажется и загородный коттедж обитателя города, едва упростится и станет более близка к Природе жизнь рядового горожанина, что вообразить её будет праздником, а в визуальном образе его жилища не останется ни йоты погони за внешним эффектом. Озирая бесконечное разнообразие архитектурных форм мира, мы легко можем заметить пустоту большей их части. Слабый осенний ветер осени мог бы легко сорвать их с лица зданий, как прикленные страусиные перья, без малейшего ущерба для фасада самого здания. Тот, у кого погреб не содержит маслин и вина, тому некогда думать об архитектуре. Что бы творилось, кабы такое же количество украшательств потребовалось в литературе, и декорированию наших библий было бы уделено столько же времени и внимания, сколько уделяют строители храмов закомарам и карнизам? Вот так и выдуваются из пальца причиндалы свалок искусств – вся эта пошлая беллетристика, так называемые «изящные искусства» и те, кто их обслуживает. Какое дело человеку, как наклонены доски над его головой, какие доски и коврики под ногами и в какие краски расцвечен его коттедж? Случись ему самому класть эти доски, случись самому красить их, в этом можно было бы отрыть какой-то смысл, но когда дух покидает скорлупу их обитателя, становится безразлично, как сколачивать гроб, по сути всё это есть архитектура могилы, и тогда сказать «плотник» окажется равнозначным, что сказать «гробовщик».
Кто-то в припадке отчаяния или апатии, взывает: схвати горсть праха у ног своех и покрась свой дом в цвет сей! Возможно, хозяин имел в виду своё последнее жалкое жильё? Я думаю, брошенная монета способна это решить. Сколько у человека должно быть свободного времени? И стоит ли терзать земной прах под ногами? Логичнее покрасить дом под цвет своегор лица, и пусть он бледнеет или краснеет за своего хозяина.
Давайте организуем движение за улучшение архитектурного стиля жилых коттеджей! Когда наконец будут готовы и мои украшательства, я их тотчас и надену.
К зиме был готов очаг и стены обшиты свежим гонтом, кажется, я немного переусердствовал, ибо они и так не пропускали ни капли дождя, я обшил стены корявым, сырым гонтом – это было дитя первого распила бревна, и мне пришлось равнять его края фуганком.
Удивлению моему не было предела. Как будто бы совсем при мелком моём соучастии из земли выпростался мой новый дом, тёплый, хорошо оштукатуренный, классный дом, размерами десять футов на пятнадцать, украшенный восьмифутовыми столбами, дом, не лишённый чердака и чулана, с одним большим окном по каждой его стороне – два люка в полу, входная дверь в торце и кирпичный очаг – в другом.
Ниже приводится, во что обошёлся мне мой дом, при бытующих ценах на стройматериалы, исключая только мой труд, который я не буду оценивать, ибо воистину не знаю, сколько он стоит… Трудно оценить то, что ты сделал сам! Однако это надо будет сделать! Я замечал, что очень немногие могут ответить на вопрос, во что им обошёлся их дом, да и кажется, не слишком заморачилвались на эту тему, и не знают, во что им обошлись отдельные материалы, используемые на этом строительстве
Итак:
Доски – 8 долл. 03 1/2 ц. (по большей части взятые из хижины соседа)
Бросовый гонт на кровлю и стены – 4.00
Дранка – 1.25
Две старые рамы со стёклами – 2.43
Тысяча шт. старого кирпича – 4.00
Два бочонка извести – 2.40 (дорого)
Пакля – 0.31 (больше, чем мне требовалось)
Железная дверца для печи – 0.15
Гвозди – 3.90
Петли и винты – 0.14
Щеколда – 0.10
Мел – 0.01
Доставка – 1.40 (большую часть я принес на своей спине)
Итого – 28 долл. 12 1/2 ц.
Таковы были мои основные затраты, в которые не входил лес, кани и песок, которые доставались мне на правах скваттера. Из остатков материалов я соорудил небольшой дровяной сарай.
Дом, чья стоимость и красота превзойдёт всё виденное мной, дом, который я захочу построить для себя, дом в центре города, на главной улице Конкорда, при всём своём великолепии нее должен стоить больше нынешнего.
Итак, я сделал величайшее научное открытие – всякий идеалистичный служитель науки, сам, своими руками в состоянии выстроить себе на всю жизнь дом за те же деньги, которые каждый год платил хозяину съёмной квартиры. Если кому-то взбредёт в голову, что я предаюсь разнузданному хвастовству, единственным доводом моего оправдания будет довод, что моё хвастовство рождено не моим собситвенным эгоизмом, а скорее интересами людей, таким образом все мои ошибки и промахи никоим образом не могут умалить истинности моих слов. Несмотря на признаваемую мной некую долю ханжества и прскорбного лицемерия – шелуху, какую я затрудняюсь отделить от здоровых зёрен и которая является досадной занозой моего эго, я сохраняю ровной, здоровое дыхание и неумирающий вольный дух в сердце, и это очень облегчает моё сущес твование и поддреживает чистоту моей души, в общем, скажу коротко, скромно потупив очи – адвокатом дьявола мне всё равно не быть.
Тогда как не мне замолвить словечко за загнанную в угол и повсеместно поверженную Правду?
Итак, приступим! Студент, поступивший учиться в Кембридж, снимает комнату немногим больше моей всего за тридцать доларов в год, и это при том, что строительная корпорация много выигрывает при этом, поскольку строит сразу несколько дюжин комнат в одном здании. Поточный метод строительства позволяет сильно удешевить возведение зданий. Неминуемым последствием такого массированног остроительства являются многие неудобства, начиная от ужасного вида из окон и кончая многочисленными буйными и неуправляемыми соседями, а также бонусом в виде проживания на четвёртом этаже, к чему готовы не все отпрыски приличных семейств. Часто потуги нашего образования вызваны отнюдь не нашими внутреними, глубинными потребностями, но тотальный дух, заставляющий человека делать то же, что обязаны делать представители его класса – в данном случае учиться в престижном колледже. Ни объём знаний, ни потерянное время не могут компенсировать ужасную цену такого образования. Если бы мы подходили к этому разумно, то поняли бы, что без массы того мусора, который закладывается в стенах этих рапздутых саоммнеием и коррумпированнных учреждений, мы можем прекрасно обойтись, и сама жизнь при разумном следовании её законам способна образовать нас не хуже любого колледжа. Я уж не говорю ор том, скольк денег не было бы выброшено на ветер! Те немногие нужные знания и услуги, которые предоставляет им гостеприимная кровля колледжа, неважно, в Кембридже или где бы то ни было, обходятся ему в десятки раз дороже и достаются таким тяжёлым образом, что было бы невозможно при более разумном устроении жизни. Самое удивительное здесь то, что самое бесполезное, самое ненужное обходиться здесь студенту всего дороже.
Первая и самая большая графа расходов студента – оплата за обучение за год. При том, что самое ценное в его образованиии – каждодневное общение с наиболее развитыми, умными и интеллектуально продвинутыми сверстниками обходится ему абсолютно бесплатно. Средства для основания колледжа находят следующим образом: сначала проводится подписка, а затем, следуя укоренившимся канонам разделения труда, основы которого следовало бы использовать с крайней осмотрительностью, выбирают невесть на каких основаниях подрядчика, которому в голову не придёт идеалистическая мысль не нажиться на выпавшей возможности, и он тут же нанимает кучу самых неквалифицированных работяг – ирландцев или поляков, и они закладывают фундамент, в то время, как жаждущие попасть в новое учебное заведение зубрят и якобы грызут гранит науки, готовясь к вступительным экзаменам. Всё здесь делается некачественно, и за это отсутствие качества будут расплачиваться следующие поколения школяров. Мне кажется, было бы лучше, если бы фундаментальные камни нового учебного заведения, клали бы сами студенты, лелеющие идеалистическую мечту стать рабами Знания. Издавна у господствующих слоёв населения укоренилась прискорбная традиция чураться всякого общественно-полезного труда, и такие студенты поневоле вынуждены терпеть тяготы бесплодного или даже постыдного досуга, который не позволяет им обрети благой опыт, джелающий человеческий досуг полноценным и благородным. Мне может возразить целый хор возмущённых голосов: «Не хотите ли вы сказать, что предлагаете господам студентам больше работать руками, а не головой?». А меж тем я имел в виду совсем другое, чем может представиться читателю: я всего лишь требую, чтобы жизнь была не игрушкой студента, чтобы он не заигрывался с жизнью, но внимательно и с интересом изучал её. Общество оплачивает в конце концов эту чрезвычайно дорогостоящую игру вовсе не затем, чтобы развлекаться, а затем, чтобы её участник как можно скорее и эффективно вовлекался в жизненных процессах для всеобщей пользы и преуспеяния.
Что способно научить юношу искусству жизни, как не самое нгепосредственное участие в ней, как не разнообразный жизненный опыт? Разве живой жизненный опыт может быть менее значим для молодого человека, чем, к примеру, математика или физика? Если бы я ставил цель научить юношу в совершенстве наукам или искусствам, я бы не стал повторять самого скверного опыта и не послал бы бедного юношу к профессору, который уделяфет внимание любым предметам, кроме самой жизни, к профессору, презирающему жизнь, этому снобу и проходимцу, взирающему на огромный, прекрасный мир толко сквозь окуляр микроскопа ли телескопа, лишь бы не видеть окружающего собственными глазами, познавал химические абстракции, не удосужившись узнать, как в пекарне пекут хлеб, как люди зарабатывают, чтобы купить этот хлеб, вглядывался в туманные дали Мироздания или считал спутникик Нептуна, ине видел бы ни сучка, ни задоринки в собственном глазу, так до конца жизни не осознав, чьим спутником является он сам, и в какую галактику залетел по неведенью и глупости, в конце концов, не стал ли он блуждающей в необитаемом космосе одинокой кометой, удивлялся обилию ужасающих чудовищ, обитающих в капле воды или уксуса, не замечая/, как его самого и его имущество пожирают копошащиеся вокруг окружающие его двуногие чудовища. Устройте соревнование и посмотрите, кто научится большему – ушлый мальчик, который сам выковал себе нож из куска стали, который он к тому же сам добыл и выплавил, при этом очень много копавшийся в книгах, пытаясь узнать, как это сделать, или мальчишка, который протирал штаны на лекциях по металлургии, в награду за что на день рожденья получил подарок от отца? Кто из них порежет себе палец этим ножом, а кто не порежет?.. Только окончив колледж, я случайно от кого-то узнал, что изучал в нём навигацию! Вспомнить, когда случилось такое чудо, я так и не смог! Один раз прогулявшись по гавани, я мог бы почерпнуть из своей единственной прогулки гораздо больше, чем из иных книг. Самого бедного из студентов здесь пичкают только «политической экономией», оставив экономию реального существования за дверьми, короче говоря, настоящей философией в её прямом смысле в наших вузах вообще никто не занимается. В итоге, студент, напитавшись и начитавшись Рикардо и Адама Смита, не обретает иного блага, кроме блага погрузиться в глубокую долговую яму и в конце концов разорить своего отца.
Точно так же, как обстоят дела с нашими уважаемыми колледжами, обстоят и дело с дюжинами других «современных достижений», настолько много в них всего фантастического, иллюзорного, увместо порактически всегда имитируемого подлинного прогресса. А в это самое время сам Дьявол продолжает бряцать костяшками счётов, вычисляя сложные проценты, которые ему полагаются за свой вклад в их
основание и возносит к небу стопу трат на многочисленные следующие вклады. Большинство наших величайших изобретений почти всегда на поверку оказывались просто детскими игрушками, уводящими наши мозги от серьёзных занятий. На деле это лишь технические усовершенствования средств, ведущих к цели, когда сама цель не трансформировалась и не совершенстововалась и была по сути слишком легковесной и легко достижимой – образно говоря, это как прокатиться по железной дороге из Бостона в Нью-Йорк. Мы выгибаемся от дикой спешки, норовя поскорее соорудить магнитный телеграф, соединяющий штаты Мэн и Техас; и что нам сказать, если Мэну и Техасу тоже нечего сказать друг другу? Не очутятся ли они в положении человека, счастье которого состояло в том, чтобы быть представленным пожилой, важной и к несчастью глухой даме, и когда это наконец стало возможным, и конец слдухового устройства очутился в его руке, оказалось, что ему и сказать нечего.
Неужто для всех важно просто иметь право говорить, когда другие молчат, неужели важнее всего демонстрировать только рекордную скорость говорения, неужели наступили времена, когда совершенно неважно, что говоришь, разумно ли оно? Мы вынашиваем фантасмагорические планы прокопать туннель под Атлантическим океаном, дабы на несколько недель сделать короче путь от Старого Света до Нового; но первой весточкой, которая сможет достичь оттопыренного уха Америки, наверняка окажется весть о коклюше у принцессы Аделаиды. Если у кого-то кобыла выдаёт милю в минуту, это еще не значит, что вести, которые он везет – самые значимые; он ведь на деле не евангелист какой, не живёт в пустыне и не обходится акридами и диким медом. Я не сомневаюсь, что Летучему Чайлдерсу когда-нибудь придёт в голову подвезти на мельницу хотя бы четверть бушеля зерна.
Кто-то как-то сказал мне: «Я удивляюсь, что вам не пришло в голову откладывать деньги, насколько я знаю, вы ведь склонны попутешествовать, и могли бы хоть сейчас сесть в поезд и отправиться в Фичбург посмотреть новинки мира!» Если бы я был так глуп, и послушался его! Уж я-то твёрдо знаю, что лучше всего путешествовать по миру пешком! Я ответил своему приятелю: «Ну и посмотрим, кому из нас удасться добраться до цели раньше!» Расстояние между городами всего тридцать миль, билет на поезд стоит девяносто центов. Ещё совсем недавно рабочим платили всего по шестьдесят центов в день. Таковы были условия их подёнщины. Это практически соответствует моему дневному заработку. Утром я выхожу в дорогу. и вечером уже буду на месте. Во время стройки, да и вообще мне почти каждый день приходится вышагивать едва ли не на большие расстояния, и так неделя за неделей. А ты сначала поработай, чтобы заработать на билет, и только завтра ты окажешься в пункте назначения, а может быть даже к вечеру или ночью, если ему повезёт вовремя найти работу. Вместо того, чтобы насвистывая, с лёгким сердцем идти в Фичбург, тебе придётся весь день махать кайлом здесь. Опояши железныен пути всю Землю, я уверен, и тогда мне выпадет почётная честь везде опережать тебя! Я всегда и везде, какие бы технические изобретения не облегчали бы путь человека, буду опережать тебя. Но это речь только о скорости передвижения, а если говорить об ознакомлении с прекрасными уголками моей страны и приобретённом опыте – тот тут тебе вообще нечего ловить, тут ты за мной не угонишься!
В мире есть Законы, которые не удётся обмануть никому. Железная дорога – не исключение, тут действуют те же правила! Воплотить кругосветную железную дорогу, к услугам которой могли бы прибегать все люди – это столь же невозможно, как нивелировать всю поверхность Земного Шара.
Смутное и весьма фантастическое представление овладевает иными глупыми головами, думпфелькопфы полагают, что стоит только ационерным кампаниям пойти с протянутой шляпой по миру, стоит только выдать рабочим тяпки и лопаты, и все тотчас оденутся в белые фраки и поедут с песнями туда, куда им желалось бы, причём, разумеется, совершенно бесплатно. И на самом деле, на вокзале рано или поздно собирается толпа, и вот уже кондуктор кричит: «Господа! Прошу занять свои места!». Но стоит только рассеяться дыму и отлететь клубам пара, как окажется, что на поезде отчалили лишь единицы, а остальных поезд переехал, и, уверяю вас, инцидент будет назван «несчастным случаем, который достоин глубокого сожаления». Заработавшим на проезд, разумеется, может повезти, и они умудрятся-таки куда-нибудь поехать, если им повезёт дожить до этого праздника, но скорее всего к этому моменту они устанут и обессилеют, и им уже никуда не захочется ехать. Это такая невыносимо грустная история – история поколения, которому в поте лица случилось вкалывать, работать, как рабам, не видя света солнечного, полуденного, не ощущая своей молодой жизни, и всё это только для того, чтобы в старости, не в лучшие годы своей жизни тешить себя сомнительной фанаберией, что ты заработал в старости на то, чтобы наслаждаться сомнительной свободой в оставшиеся годы, когда тебе уже ничего не нужно и над тобой довлеют маразм и слабость. Это до боли напоминает мне историю об идеалисте-англичанине, которому пришла благая мысль сперва разбогатеть в Индии, а потом в белых штанах вернуться в Англию и прожить оставшееся жизнью поэта. Лучше бы ему пришло в голову сразу поселился на чердаке.
«Что-что?! – хором крикнут миллионы ирландцев, вылезая повсюду из своих земляных лачуг, – Неужто дорога, которую мы построили, так плоха?» «О, нет, – отвечу им я. – Дорога сравнительно неплоха, она могла быть и много хуже, но вам, как своим ближним, я только и могу, что дать неплохой совет – чтобы лучше провести выпавшее вам время, я советую вам поменьше копаться в этой грязи!»
Не дожидаясь окончания строительства, и возжаждав честно и не особенно напрягаясь заработать десять-двенадцать долларов для покрытия дополнительных расходов, я засеял два с половиной акра сыпучей, песчанойпочвы, прилегающие к дому, по преимуществу бобами, и в гораздо меньшей степени картофелем, кукурузой, горохом и свеклой. За год до этого весь участок площадью в одиннадцать акров, засаженный крупными соснами и орешником, был куплен по восемь долларов восемь центов за акр. Фермер-хозяин сказал, что эта земля годна «только на то, чтобы разводить белок-пищух». Только условно став владельцем, и будучи по сути скваттером, я сил на удобрение земли не тратил совершенно, и не предполагая на будущий год снова засеивать так много земли, я даже не счёл нужным промотыжить весь огород целиком. Во время вспашки мне пришлось корчевать массу пней, которых долго хватило на дровяное отопление. Там, где прежде были пни, остались мелкие участки целинной земли, которые очень выделялись на фоне остального – так буйно колосились на этих местах бобы. Сухостой за домом тоже пошёл на дрова, ибо продать его я не смог. Также мне удалось выловить довольно много упавших брёвен из озера. Пахать самому мне было нечем, поэтому пришлось нанять человека и упряжь, но за плугом ходил я сам.
На круг расходы по всей ферме за весь первый год на орудия производства, инструменты, семена, наёмных работников и прочее составили 14 долл. 72 1/2 цента. Кукуруза на посева досталась мне даром. Если не сеять лишнего и всё правильно планировать, лишних расходов как правило не бывает.
Двенадцать бушелей бобов и восемнадцать бушелей картофеля, собранные мной, очень обрадовали меня, а помимо этого я приобрёл какое-то количество гороха и сахарной кукурузы. Зубовидную кукурузу и брюкву я посадил слишком поздно, и они не смогли вызреть.
Доход от фермы на круг составил: 23 доллара 44 ц.
За вычетом всех расходов: 14 долларов 72 1/2 ц.
Чистого дохода: 8 долл 71 1/2 ц.
Я не считаю потреблённых мной продуктов, которые были привезены мной и находились в моих запасах, на круг это примерно на 4 доллара 50 центов, этот запас с излишком скомпенсировал то, что было потеряно, когда я принял решение не сеять луговых трав. Беря во внимание все эти обстоятельства, а также ценности человеческой души и красоты дня нынешнего, я полагаю, что невзирая на кратость моего эксперимента, а возможно и благодаря его стремительности, я, скорее всего, преуспел в тот год даже больше, чем самый успешный фермер в Конкорде.
Следующий год принёс мне ещё более существенные успех: я сумел вскопать всю землю, какая была мне потребна – не менее трети акра; не испытывая пиетета пред многими разрекламированными руководствами по сельскому хозяйству, в том числе такими, как книга Артура Юнга, я на собственном опыте этой пары лет усвоил, что если не требовать от жизни чрезмерного, жить по средствам, просто, и питаться только тем, что посеял, а сажать не более того, что можешь съесть, не задумываясь над тем, как обменять свой урожай на любое количество недоступных в хозяйстве дорогих или даже роскошных вещей, то этого довольно для такого крохотного участка; я осознал что свою землю выгоднее перекапывать лопатой, чем пахать на нанятых волах; что лучшим способом ведения хозяйства является потребность время от времени менять место пахоты, чем всё время удобрять старый надел; и это при том, что всё необходимое можно делать без особого напряжения, шутя, между досугом и делом, в летние дни, и, значит, обременять себя волом не приходится, точно так же как лошадью, коровой и свиньей, как это сейчас модно. Хотя я и был всецело вовлечён в процесс, мне и в голову не пришло бы слишком увлекаться этими занятиями и посему, как мне кажется, я сохранил способность обсуждать этот вопрос с холодноватой отстранённостью, достаточно беспристрастно, как лицо, не заинтересованное ни в успех, ни в крахе современного экономического и общественного устройства. Я оказался более независим, чем был любой фермер в Конкорде, ибо у меня не было никакой привязаности ни к дому, ни к ферме, и я мог оставаться совершенно свободен в следовании своим склонностям, какими бы причудливыми они ни были.
В своей массе эти люди бродили по краю уцелевания, и любое колебание ветра или экономической конъюктуры могло обрушить их в бездонную экономическую пропасть, на дне которой человека поджидает только удел бездомного нищего.
Мои дела обстояли несравненно лучше, чем у них, и сгори мой дом, погтбни весь мой урожай на корню, это ровным счётом никак не коснулось бы моего корневого существования.
Наблюдая за людьми, которые живут на земле, ради земли и кормятся её плодами, я иной раз ловил себя на сатирической мысли, что кажется, что люди пасут стада, а на самом деле всё обстоит наоборот, это стада пасут и сгоняют людей. В этой связке животные казались мне более свободными сущностями, чем люди. Люди и волы идут всегда рядом, плечом к плечу, но коль посчитать только полезную работу, то преимущества такого сотрудничества целиком и полностью окажутся на стороне волов – настолько плоды их трудов солиднее. Иногда человеку приходится обходиться без вола, и тогда на человека наваливается шесть нешуточных недель сенокоса.
Ни одной нации, которую можно было бы назвать нацией философов, ни одной нации, придерживающихся естесственных, природных и как можно более простых форм существования, ни одна такая нация не была ьы способна на такую глупость, как тотальное использование рабочей скотины.
Правда, и тут я должен сделать оговорку, вряд ли нации философов когда либо существовали, и вряд ли мы увидим их на нашем веку. Я даже высскажу крамольную мысль, что нация философов была бы крайне вредна для Человечества. Обещество, в котором все бы расстекались мыслию по древу, но невозможно было бы купить расчёски наверняка имело бы очень плачевный финал. Сам же я совершенно определённо не стал бы неволить лошадь или буйвола и брать их на свой кошт ради той работы, которую они способны были бы выполнить для меня, я побрезговал столь опрометчиво превращаться в конюха или пастуха. Допустим, что общество каким-то фантастическим образом и выиграло от этой дрессировки, но ведь этот выигрыш, явных для одних может оказаться явным проигрышем для других, и я не вполне уверен, что пастух или конюх имеют те же весомые основания считать себя в шоколаде, что и хозяин. Я вполне допускаю, кое-какие общественные работы не могли бы быть осуществлены без этой помощи, что ж, тогда пускай человек, раз это его удел, в таком случае делит заслуженную славу с волом и лошадью. Но почему ему не могло быть суждено вместо этого совершить иное дело, гораздо более достойное этого? Когда сообществам приходится применять рабочий скот не только лишь для возведения в сущно сти излишних для него произведений искусства, скульптуры, но и для ничтожных прихотей роскошной жизни, множеству людей поневоле выпадает удел всю жизнь обслуживать этот скот, короче говоря, стать рабами могущественнейших. И вот наконец человек начинает не только угождать животному, которое, кстати говоря есть львиная часть его самого, но и принужден работать, не осознавая скрытый, сакральный и символический смысл происходящего – на животных, запертых в его хлеву. Да, у многих людей мы можем обнаружить прочные особняки из кирпича и камня, но благосостояние фермера традиционно и по сей день измеряется тем, сколько у него загонов для животных, сколько у него стад и тем, насколько хлева эти больше его дома. Утверждается, что наш город славится самыми просторными в здешних краях сараями для волов, коров и лошадей, своими размерами общественные здания внушают не меньшее уважение, но в наших краях меж тем почти не сыщешь зданий для свободной молитвы и свободного ораторства. Великим Нациям ещё предстоит научиться увековечивать своё существование не постройками, не созданиями архитектуры, а пантеонами мысли. Не все понимают, сколь «Бхагаватгита» чудеснее и величественнее всех самых потрясающих руин древнего Востока, но это так! Растущие вверх башни, небоскрёбы и величественные храмы – признанная роскошь царей.
Никогда прямой и честный разум не станет прогибаться перед перстом монархов! Природные Гении не тусуются в свитах императоров и для претворения его мечты, для воплощения его замыслов ему не нужны горы золотых слитков, серебро и глыбы каррарского мрамора. Зачем нам эти лабиринты тёсаного камня. Даже в Аркадии я его почти не заметил! С времён Египетского Царства люди озабочены честолюбивой мечтой увековечить себя в нагромождениях тёсаного камня. Им следовало бы направить свои усилия несколько в ином направлении – кака можно больше отёсывать свою жлобоватость и шлифовать свои дикие нравы!
Всего один благородный поступок может вознестись выше башни, возвысившейся почти до самой Луны. Да и сами по себе, камни в своём природном виде кажутся мне более естесственными и красивыми. Как вульгарно помпезное величие Древних Фив!
Лучше кривой штакетник вокруг усадьбы честного человека, чем колонный лес Стовратных Фив, где люди запамятовали об истинной цели жизни. Религия и культурная практика варварских и языческих сообществ оставила после себя потрясающие храмы, но так называемый христианский мир занят совсем другим. Какое бы количество камня ни старалась обтесывать нация, большей частью он идёт на её гробницу. Под этими глыбами нация хоронит себя заживо. Самое уникальное в пирамидах – то, сколько людей могло так унижаться, тратя всю свою жизнь на возведение посмертного чертога для какого-то честолюбивого дебила. Они были бы разумнее и более достойны уважения, утопи они его в Ниле, или брось на съедение псам. Возможно, можно при особом желании найти какое-нибудь оправдание и фараону и его рабам, но мне этим заниматься совсем недосуг. Что касаемо верности и любви строителей к своему призванию, то она всюду примерно одинакова, касаемо ли это египетского храма или банка Соединенных Штатов. Эта любовь обходится обществу много дороже, обходится дороже, чем стоит того. Главный двигатель этой муравьиной активности – неимоверное тщеславие вкупе с пристрастием раба к чесноку, пиву и хлебу. Мистер Болком, начинающий архитектор, подающий большие надежды, корпит над проектом, с удобством расположившись на обложке своего Витрувия и орудуя жестким карандашом и рейсшиной, а потом бросает листки бравым каменотёсам Добсону и Сыновьям, этим неискоренимым Твидалди и Твидалда лесного края. Впрочем, они могут прозываться и как-то по-другому, не в этом дело. Когда с высоты этих пирамид на вас взирает тридцать веков истории, как сказал один тип, люди также начинают поглядывать на такое с психиатрическим почтением.
Все эти пирамиды, строения и монументы чем-то до боли напоминают мне одного местного сумасшедшего, которому пришло в голову, точнее взбрендилось прорыть тоннель до самого Китая, и он так увлёкся своей затеей и столь глубоко погрузился в землю, что с пеной на губах уверял всех, что уже неоднократно слышал из-под земли звон китайских кастрюль и горшков. Несмотря на его убеждённость и веру, я вовсе не готов повлечься любоваться вырытой им ямой.
Многие из кожи вон лезут, пытаясь узнать имена строителей самых раскрученных памятников Запада и Древнего Востока. А я дал бы гораздо больше, чтобы не слышать ни одного их имени, мне хотелось бы узнать имена тех немногих, кто ничего не строил в те времена, имена умниц, которые держали нос по божественному ветру и были выше всяких пустяков. Однако, вернёмся, к нашей статистике.
В это время я не сидел сложа руки и зарабатывал разной подёнщиной – землемерными, плотницкими и другими работами, двумя дюжинами из которых я владею в совершенстве 13 долларов 34 цента. За эти восемь месяцев с 4 июля по 1 марта я истратил на еду не так уж много. Привожу эти расходы, исходя из срока восемь месяцев, хотя я прожил у озера более двух лет. Вот что я истратил, без учёта небольшого количества картофеля, зеленой кукурузы и гороха, какие я сам вырастил у себя на огороде, и стоимости припасов, которые я прихватил с собой:
Можете мне верить, но я в самом деле съел продуктов на 8 д. 74 ц. Мне бы и в голову не пришло признаваться в этом безастенчивом поступке, если бы мне не было хорошо известно, что большинство моих читателей разделяет мою вину вместе со мной, и их великие деяния, дойди они до печати, выгллядкли бы не лучше. На следующий год мне уже иногда удавалось наловить рыбы на обед, а однажды я умудрился даже убить сурка, бандита, регулярно опустошавшего мои плантации, а потом осуществил трансформацию его души, как сказал бы любой татарин, то есть съел его, скорее ради эксперимента, чем испытывая чувство голода. Признаюсь, поедая его, я ощутил кое-какое удовольствие, хотя блюдо попахивало мускусом, но сделал вывод, что делать сурков постоянным пунктом меню не стоит, хотя и видел, что готовые тушки сурков висели во всех окрестных мясных лавках.
В то же время расходы на одежду и кое-какие другие, чаще случайные расходы
составили: 8 долл. 40 3/4 ц.
Масло для лампы и прочая домашняя утварь: 2 долл.
Таким образом, беря на круг все мои расходы, не учитывая стирки и штопки, которые я по большей части осуществлял на стороне, за них я ещё не получил счетов, – а больше уж, как мне кажется, в наших местах при всём желании не на что тратить деньги – так вотэти расходы выразились в таких цифрах:
Дом – 28 долл. 12 1/2 ц.
Ферма за год – 14.72 1/2
Питание за 8 мес. – 8.74
Одежда и прочее за – 8 мес. 8.4О 3/4
Масло для лампы и прочее за 8 мес. – 2.00
Итого – 61 долл. 99 3/4 ц.
Придётся обратиться теперь к тем из моих читателей, которым приходится самим зарабатывать себе на жизнь. Для покрытия этих расходов мной было сделано следующее:
Продано взрощенных с.-х. продуктов на 23 долл. 44 ц.
Доходы от разных видов подёнщины – 13.34
Итого – 26 долл. 78 ц.
Если убрать это из моих расходов, то останется 25 долл. 21 3/4 ц. —
Это примерно та сумма, с которой я начал свой бизнес. Таков, на круг, получается дебет. А в кредит надо зачислить – не учитывая того, что я этим обеспечил себе приятный досуг и полную независимость, а также укрепил своё здоровье – еще и хороший дом, где я теперь могу проживать сколь вздумается.
Эти цифры при поверхностном обзоре могут показаться хаотичными, а следовательно и малодоказательными, но я позволю себе не согласиться с этим мнением -при всём беспорядке в них есть определённая полнота, а потому и нельзя отрицать их несомненную ценность. Итак, мой отчёт в цифрах о полученном на ваших глазах. Приведённые цифры демонстрируют, что моё питание обходилось мне в двадцать семь центов в неделю. Около двух лет подряд оно состояло преимущественно из ржаного и кукурузного хлеба, приготовленного на бездрожжевой основе, немного картофеля, какое-то количество риса, мизерного количества соленой свинины, патоки и соли, которые я записал исключительно водой. Как даннику индийской философии мне бы подобало питаться исключительно рисом. Предвидя неизбежные сомнения и опровержения сомневающихся придир, я могу вас заверить, что, хотя я иной раз и обедал в гостях, что делал и в эти года и раньше, надеясь не утратить эту возможность в грядущем и иметь их и впредь, это было лишь частным нарушением заведенного порядка моего дома. Но цена моих обедов, будучи величиной постоянной, ни в какойй мере не способна отразиться на цифрах моей сравнительной статистики добыть необходимое пропитание для человека на удивление легко, даже в этих широтах, и человек легко может прокормиться так же просто, как это делают животные, не теряя при этом, ни тонуса, ни здоровья, ни сил. Мне доводилось вполне сытно отобедать одним портулаком (Portulaca oleracea), который я вырастил у себя на поле и сварил в подсоленной воде. Я привёл здесь латинский термин только ради аппетитной второй части. Чего ради, спрашивается, желать большего разумному человеку в условиях мира, в рабочие дни, кроме хорошего початка кукурузы, сваренного с крупной солью? Надо признаться, что то разнообразие, которое я вносил в своё каждодневное меню, было скорее уступкой позывам аппетита, чем зовом здоровья. А меж тем люди давно докатились до того, что умирают не от дефицита необходимого, а от неискоренимой потребности в одних излишествах, и я знал женщину, которая была убеждена, что её сын скончался оттого, что усвоил дурную привычку пить одну воду.
Читателю, вероятно, открылось, что я подошёл к проблеме прокорма скорее с экономической, чем с диетической точки зрения, и ему не следует пытаться повторить мой опыт воздержания, если у него в кладовой не обнаружится богатых запасов разносолов с прошлого года.
Чистая кукурузная мука и соль – вот всё, что мне было нужно для печения моего хлеба. Я пёк свои лепёшки на костре, под открытым небом с помощью щепки или плоской палочки, взятой со стройки. Хлеб выходил у меня в виде плоских лепёшек, но получался слегка закопчёным и с привкусом сосновой смолы.
Я экспериментировал и с пщеничной мукой, но в результате многочисленных опытов в конце концов остановился на смеси кукурузной муки со ржаной, ибо ничего рациональнее и вкуснее для выпечки у меня не получалось.
В холодную погоду печь из неё мои хлебцы было невероятно приятно. Я готовил их по одному, тщательно поворачивая над огнём, подобно тому, как египтяне держат над огнём яйца, когда им нужно принудительно вывести из яиц цыплят. В моих руках рождался хлеб – истинное дитя диких полей, и может быть от этого, он казался мне таким удивительно ароматным, как все иные самые благородные плоды полей, и я, стараясь сохранить этот дурманящий аромат как можно дольще, заворачивал мои хлебцы в полотенца.
Я проследил древнее и чарующее искусство хлебопечения с самого его зарождения, с первых опресноков, когда человечеству впервые выпало счастье вкусить этой божественной пищи после тясяч лет диких орехов и жареного мяса и до расцвета – по всем известным мне источникам, там же я прочитал об открытии человеком слегка закисшего теста, которое в дальнейшем навело людей на мысль о закваске теста, а потом заставило их экспериментировать с заквасками, пока не был получен рецепт «доброго, здорового каравая», ставшего настоящей опорой существования сотен поколений людей.
Эти священные дрожжи, которые многие поколения почитали духом хлеба, его spiritus, волшебным образом ожививший его грубую клетчатку, и поэтому тщательно охраняемый, подобно божественному девственному огню, – вполне вероятно, что в Америку они были доставлены в запечатанной бутыли на каком-нибудь «Мэйфлауэре», и с тех пор их мощные пряные валы всё выше вздымались, все шире растекались по всей стране, – так вот я эти дрожжи регулярно добывал в деревне и заботливо переносил в свой чертог, как величайшую ценность. Так могло продолжаться до сей поры, если бы я однажды не совершил ошибку и, забыв правила их использования, не обдал их крутым кипятком, благодаря чему сразу обнаружилось, что в этих дрожжах никакой необходимости не было. Моему читателю должно быть понятно, что свои маленькие открытия я совершал скорее не синтетическим, а аналитическим методом – и таким образом с этого момента смог совершенно обходиться без них, хотя со всех сторон слышались осуждающие голоса, наперебой твердившие устами опытных домохозяек, что без дрожжей получить качественный, настоящий хлеб невозможен, а злопамятное местное старичьё гарантировало мне скорый упадок сил или даже смерть.
Одно скажу – я твёрдо убедился, что дрожжи – отнюдь не главный ингредиент хлеба, ибо, прожив без них целый год, я наконец избавился от томительной докуки плестись в деревню, а потом возвращаться с бутылкой, в которой болталась мутная жидкость, которая порой, к моему величайшемук смущению, могла вытолкать прямо на меня пробку со всем содержимым бутыли. Нет, думал я, обходиться без такой заморочи гораздо проще, чище и достойнее.
