Страница 6 из 10
– Вы ведь обещали не давить, ― уязвлённо вздохнула Вася.
– Не обижайся, Василиса, я говорю только буквально о сложности самой задачи, ― спокойно заверила её Майя, нажимая на первую кнопку. ― Это требует концентрации и уверенности. В чём? В том, что ты теперь по ту сторону и можешь всё, что нужно здесь делать. На другой стороне люди не могут «включить» воспоминания.
Пустая стена озарилась вспышкой, как включившийся телевизор, а затем вдоль неё побежали пёстрые полосы. Олицетворение своеобразных помех. Вася обернулась в поисках проектора, который пользовался белой стеной как интерактивной доской, но не обнаружила ничего подобного. И пока она крутила головой, пульт уже вернулся в её ладонь.
– Попробуй. Не надо заставлять голову смотреть во тьму, где тебе ничего не видно. Сосредоточься и смотри на светлые пятна памяти. А если… точнее, когда увидишь ― нажимай на ту круглую кнопку посередине.
На ум с неподходящим упорством лезли картинки странных видений с края фантазий, аплодисменты на «ЛуНе» и грязные стенки чашек от кофе. То, что это не считалось за воспоминания, было лишь половиной беды. Вася очень не хотела, чтобы «Марго Хемингуэй» рассматривала её мысли.
Торопя события, большой палец требовательно надавил на кнопку. Васины глаза гипнотизировали стену, пытаясь превратиться в тот самый проектор, и трижды ей успело почудиться, что всё получилось. Хаотичные полоски почти сложились в какое-то изображение, но лишь потому, что она додумывала его сама.
– Ничего. Ни у кого сразу не получается, ― заметила Майя, даже не глядя на стену. ― Не стоит себя мучить.
– А я хочу себя «мучить». Это хоть какая-то связь с реальностью, вы же наверняка понимаете.
– Хорошо, хорошо. Тогда сосредоточься.
– Почему все это вечно повторяют, но при этом молчат, как именно это сделать? Как в идиотском фэнтези: «иди сто миль на север, а потом двадцать на запад», и без всяких объяснений, где там север, как считать мили.
Майя склонила голову набок, и Вася решила, что сейчас её начнут пичкать речами сочувствия и успокоения. Для верности вцепилась в пульт, хотя никто его не отбирал.
– Найди то, что ты более-менее явственно помнишь из суетного мира, и думай только об этом. Думай про свою «связь с реальностью». Почувствуй, что ты была там и эти моменты принадлежат тебе. Ты ― плёнка, на которую они записаны. Не заставляй себя их восстанавливать, это сделает СОН. Думай об одной конкретной мелочи, которую помнишь.
Раздражение погасло ― сдули его, как тлеющую свечку. Не могла Вася признаться, что связь у неё только с какими-то очередями на прослушивание, где она читает…
И вдруг её осенило: мелочи! Перед камерой она читала «Реквием», одно из любимых стихотворений старого сборника, который остался у неё от отца. Она отлично помнит эту книгу ― стало быть, можно думать о ней. Чтобы стало легче, Вася зажмурилась: вот она, ветхая, бархатная, несколько страниц выдаются вперёд, а она всё пытается затолкать их обратно. И нащупывает крошечные следы, почти как от иголок, по краям книги…
– Открой глаза, ― тихо попросила Маковецкая. ― И держи СОН крепче.
– Что?
– Из руки пульт не выпускай.
Она не могла поверить в то, что увидела: на стене различились полосатые кошачьи лапы, а потом и мордочка с чересчур длинными усами. Кот медленно подкрадывался по мохнатому ковру, почти касаясь его носом, а потом, набравшись смелости, самозабвенно бросился на книжку и принялся грызть уголок.
– Поверить не могу, ― застыла Вася с широко раскрытыми глазами. ― Это же Мусик…
– Наш друг был прав насчёт тебя, ― одобрила её успех Майя. ― Какое прелестное создание, его зовут…
― Муслим, ты опять за старое! ― рыкнул голос Василисы, только не из этой комнаты.
На экране показалась её точная копия: сердитая, взъерошенная ― половина волос из косы выбилась ― и вместо изумрудного платья выцветшая пижама. Ей не хотелось, чтобы на это зрелище кто-то смотрел: глупая пижама, давно надо было выбросить её, и ноги открыты вниманию. Кот резко оглянулся, но книгу из лапок не выпускал до тех пор, пока та Вася, что в пижаме, не отобрала её и не села с ней на кровать.
― Она же на столе лежала, а тебе вообще-то нельзя за стол, ― ворчала та, на экране. ― Муслим, у тебя нет совести, это же стихи. Ну кто, кто так относится к поэзии?
Гонимый стыдом или любопытством, кот поторопился прыгнуть к ней на кровать и сел перед ней, делая вид, что слушает её внимательно.
― Сам посмотри. Здесь был Маяковский, а ты от его лица даже половины не оставил. Ну не Маяковский теперь, а призрак оперы.
– Мусик, ― отчаянно позвала нынешняя Вася, но никто на экране не повернулся к ней. Кот примирительно бодал её руку ― где-то там, в затуманенном прошлом, пока она искала страницы Цветаевой, чтобы почитать ему, убедить в том, как неуместен его вандализм в Серебряном веке.
Явно что-то говорила Майя ― предположительно, пыталась объяснить, что в «трансляции» её никто не услышит. Или что там ещё полагается внушать в классике этого жанра. Спазм схватил Васю за горло и крепко держал, не давая больше фокусироваться ни на чём, а она на сей раз оказалась не готова упустить равновесие. По одну сторону от неё была женщина в костюме. Красавица, которой она мечтала быть, с чёткой, вежливой речью и извечным пониманием в глазах невозможного цвета. По другую сторону ― её изношенное прошлое, тусклое и необъяснимое, без шика и лоска. И она сорвалась на эту сторону от тоски, она начала чувствовать запахи старой квартиры, слышать кошачье урчание и то, как шелестит покусанная книга. Она потерялась.
* * *
Рядом была музыка.
В обычный день такую даже не слышишь: заезженная, надоедливая, превратившаяся в несуразный фон, где смешные слова уже не удивляют, как и то, что исполнитель был когда-то пародистом. Даже неизвестно, для чего она и вовсе нужна, зато при этом она постоянно где-то играет.
Но сейчас различать её где-то рядом для Васи было восторгом. Она слышала музыку! Дикую, безобразную, сама бы ни за что её не включила. Она бы и представить не могла ещё недавно, что так может обрадоваться этим звукам.
Только знакомый плед всё ещё было рядом. В этот раз её даже накрыли заботливо под самый подбородок. Ни холода, ни его мягких ворсинок почувствовать было нельзя, а её всё равно укутывали. Симуляция комфорта. Вася теперь не лежала, а полусидела ― голова и плечо привалились к спинке кровати, подушки потерялись где-то рядом с её поясницей. Уколотая надеждой, она сразу обернулась к двери и укололась опять ― об разочарование: наглухо закрыто.
СОН по-прежнему работал, и музыка с издёвкой заявляла о себе оттуда. Теперь изображение сильно отличалось от того, которое воспроизвела Вася, как если бы канал переключили и значительно повысили качество. И воспоминание было каким-то фальшивым ― ничего родного, привычного или хотя бы знакомого, что заставило бы ещё раз провалиться в скорбь.
Почти пустой бар: симпатичный для жизни, но для экрана малоинтересный, в кино такой не покажут. Пара человек за столиками, которые видно, и одна девушка за стойкой меланхолично следит за тем, как капля стекает вниз по бокалу ― будто у этого сюжета есть перспектива. Единственное, что удивляет, так это отсутствие бармена и обилие дневного света. Поразительно: эти заведения существуют не только в вечерне-ночное время.
― Спасибо, что посторожила, ― из ниоткуда появляется молодой человек с бутылкой вина.
― Не стоит благодарности, у меня свой корыстный интерес, ― смешливо отзывается девушка, но всё же подставляет щёку для его мимолётного поцелуя.
На мгновение Васе показалось, что нечто знакомое всё-таки промелькнуло во СНЕ, но уловить ей не удалось. Такого бармена она бы явно запомнила, если бы встретила: его разноцветные татуировки на руках едва не сливались со смуглой кожей, а причёска сводилась к короткому хвосту. Девушку было рассмотреть сложнее, но её длинные морковные волосы сразу бросались во внимание.
― Неужели? ― его вскинутая бровь намекает на флирт. ― И какой же?
― Мне нравится, когда именно ты у меня в долгу.
Создаётся такое впечатление, что её меланхолию может развеять только он. Её лицо проявляет улыбку тогда, когда она ловит его взгляд. Они явно знакомы не первый день и даже не первый месяц, меж ними есть что-то долгое и постоянное, но их волнует присутствие друг друга. Особенно её. Она теперь даже сидит по-другому и зачем-то закидывает ногу на ногу, хотя ему этого и не видно.
― Ничего не получится, ― с притворной грустью он ставит перед ней принесённую бутылку вина. ― Я расплачусь этим и в долгу не останусь, крошка.
Ей не нравится такой поворот: он подыгрывает, но не играет по её правилам. И сейчас она что-то скажет об этом. По какой-то причине всё замирает…
Двадцать секунд спустя Василиса устала ждать, когда что-то произойдёт.
– Что это?
– Я не знала, что ты снова со мной, ― откликнулась Майя, едва скрывая удивление. ― Я воспользовалась твоей системой, надеюсь, ты не против?
– Я ничего подобного не помню, ― нахмурилась Вася, откидывая плед и садясь в неудобную прямую позу.
– Конечно. Это твой проигрыватель, но он может воспроизвести воспоминания любого, кто им воспользуется.
– Это ваше воспоминание? Но где же тогда?..
Вспышка озарения: стало понятно, что именно показалось ей таким знакомым. Это был её голос и её внешность, только узнать в девушке Майю Маковецкую было не слишком просто. Та девушка была ощутимо моложе, при этом не так роскошна, она не светилась, а вместо золотистых глаз на бармена смотрели вполне обычные серые.
– Да, ― улыбнулась Майя, не поворачиваясь к собеседнице. ― Какое-то время нас с тобой почти объединял цвет волос.
– И вы правильно сделали, что сменили его, ― машинально ответила Вася. ― Ой! Вам, конечно, идёт и так, и блондинкой, не подумайте, пожалуйста, ничего плохого. Я к тому… в общем, мне не нравятся мои волосы. По-моему, нет никого, кому бы этот цвет подошёл. Но у вас другой оттенок, и…
– Всё в порядке, не нужно извиняться.
Прикосновение к чужой истории разбудило в Васе неведомый трепет. Так ей представлялись ощущения онемевшей конечности, впервые за долгое время начавшей понемногу чувствовать тепло. СОН ― догадалась она ― не просто проекция изображения и звуков, это проекция и эмоций.
– Можно попросить вас включить ещё?
Поспешно и услужливо собиралась Майя вернуть пульт его хозяйке, но Вася запротестовала, жестикулируя обеими руками:
– Нет, я не про себя, я хотела… Здесь нормально относятся к просьбам показать чужие воспоминания или это невежливо?
– Всё индивидуально, ― не смутилась Маковецкая. ― В третьем углу память показывают очень неохотно, к примеру. Конечно, я могу показать, но какое-нибудь другое воспоминание.
– Почему не это?
Экранная «морковная» девушка застыла на полуслове, вот-вот скажет что-то поворотное для сюжета, но её беспардонно поместили в плен паузы. И это даже самую каплю беспокоило Васю.
– Не люблю ворошить то, что произошло дальше. До этой секунды день был идеальный.
Не следя за тем, как пультом распоряжаются пальцы, Майя сменила кадр с баром на другой. Возник приятный полумрак, разгоняемый только слабым янтарным светом. Но успеть что-то рассмотреть было невозможно, картинка растворилась на белой стене, как чернила, способные становиться невидимыми.
– Не повезло, ― вздохнула Майя. ― Опять реклама. Вот бы покороче.
Не будь Васе до изнеможения любопытно, она бы осыпала свою собеседницу недоумением. Так и застыла с приоткрытым ртом, не задав глупого, но вполне естественного вопроса.
В кадр буквально вошёл ― как бы спрыгнув с соседней стены ― улыбчивый лохматый мужчина, он выглядел так явственно и чётко, что не было бы чудом, шагни он прямо к ним. Больше всего поражала его странная одежда: старый замусоленный свитер с торчащими нитями. Неужели кто-то может держаться перед зрителями в таком виде уверенно?.. Что ж, ему это удавалось.
– Вступление в Эгиду ― лучшая возможность потратить своё заключение в Постскриптариуме с толком, ― объявил его звучный баритон. ― И поверь, я знаю, о чём говорю. Тебе наверняка довелось оказаться здесь, потому что ты считаешь, что твоё время в суетном мире прошло напрасно, но теперь ты можешь это исправить. Пополни ряды Эгиды, и ты принесёшь так много пользы другим заблудившимся душам, что у тебя больше не будет повода для сожалений…
– Это Дьяконов, ― перекрыла Майя его слова. Едва уловимое раздражение прозвенело в том, как она выводила его имя. ― Один из лидеров союза защитников тех, кто покинул суетный мир по своей воле. Они называют себя Эгидой. Это они предоставляют тебе следователя.
– Разве это плохо? ― осторожно поинтересовалась Вася, пытаясь услышать то, что он продолжает говорить.
– Что ты, без них в треугольнике было бы очень сложно и запутанно… ― однако тон её смутно напоминал неприязнь. ― Мы многим обязаны им.
– А почему они предлагают мне присоединиться к ним? Разве у меня есть такая возможность?
– Они предлагают всем, это же реклама. Тем, у кого в Постскриптариуме нет другого выбора после приговора, особенно. А как, ты думала, у тебя появился следователь? По приговору Стёпа оказался здесь. Вот он и не тратит свой срок и силы впустую.
– Степан не может покинуть треугольник из-за приговора?
– Ох, милая, мы не должны обсуждать его участь без него.
– И это то, что, возможно, ждёт меня? Я так и останусь в треугольнике, если суд сочтёт меня виноватой?..
Взгляд Майи выражал сочувствие, от которого могло бы стать легче, будь у Васи больше надежды.
– Мы пока не знаем ничего про твой срок. Не нужно негативных предположений.
Плечи сами поникли и разрушили осанку, которую она пыталась копировать у «русалки» ― идеального примера для подражания. Эта комната может стать её большим синим заключением в плену. И поскольку времени здесь не существует, у заключения может не быть конца.
«И, делая выбор, помни: каждая душа, спасённая от несправедливого наказания, это заслуга Эгиды», ― авторитетно подвёл итог Дьяконов. Ещё немного его изображение оставалось с ними, не спеша исчезать. Он старался проследить за тем, чтобы слова его закрепились в слушателях. И теперь, когда в последнее мгновение он наконец перестал улыбаться, это произвело куда большее впечатление, чем весь рекламный ролик с улыбкой.
– Ты всё ещё хочешь взглянуть на прежнюю меня? ― нерешительно осведомилась Маковецкая.
– Конечно! Что за вопрос? ― встряхнулась Вася, пристально следя за тем, как та нажимает заветную большую кнопку. И вернувшийся к их экрану полумрак поглотил вопросы в её рассудке.
Янтарный свет излучает маленькое цветочное бра: одна из немногих вещей в зале, находящаяся на своём месте. Когда глаза привыкают к пятнистой темноте, легко рассмотреть беспорядок помещения «незаконченного», но уже пригодного к жизни. Бра светит там, где, по очевидному замыслу, должен располагаться диван или кресло, но на этом месте пока царствует матрас, а перед ним прямо на полу молча стоит телевизор.
― Пусти, мне надо помыть посуду и позвонить папе.
По левую сторону от матраса ― дуэт испачканных тарелок в сопровождении вилок. А на самом матрасе ― влюблённая пара, мало обеспокоенная всей неразберихой, посреди которой они оказались. Поцелуи заботят их куда больше, будто с каждым прикосновением губ они получают то, чего ждали всю жизнь.
― Успеется завтра, ― отнекивается парень.
В таком свете различия меж цветами их кожи неуловимы, но в них узнаются более юные бармен и девушка. Татуировок на нём меньше, и длины волос для полноценного хвоста недостаёт. Сейчас он так заразительно счастлив и томится в соусе завидного блаженства. Но у Майи, которая обнимает его, есть силы сопротивляться:
― Я же обещала!
― Посуде? Она простит тебя, крошка.
― Камиль, я серьёзно, ― её руки упираются в его грудь. ― Не хочу, чтобы отец опять расстроился и сказал, что я о нём не забочусь.
― Всё как раз наоборот. Ты всегда слишком о нём заботишься, и он к этому привык.
Кольцо его рук размыкается, купол эйфории рушится, и хочется срочно помочь ему восстановиться. Майя огорчена, но чем ― своей строгостью или его уступчивостью? Бармен отодвигается на свою половину матраса, ни в чём ей не препятствуя, и лицо убедительно пародирует отчуждённость, в которую ей страшно верить. Она нежно берёт его лицо в ладони, вынуждает смотреть на неё и пытается вернуть любимую улыбку. Сейчас в этой безграничной близости она ведёт себя с ним увереннее, чем спустя время в баре, где они будут флиртовать. Сейчас нет никаких сомнений в том, как он жаден до неё.
― Всего десять минут. И чем раньше они начнутся, тем скорее мы будем вместе снова.
― Неужели он не разберётся сам? Он уже большой мальчик. И в своих новых отношениях самому пора участвовать, без твоей опеки.
Майя целует его, чтобы набраться упоения полные лёгкие ― ровно на те самые пресловутые десять минут «разлуки».
― А ты, большой мальчик, долго можешь без меня прожить?
Ноги неохотно поднимают её, провожаемую чёрными глазами Камиля.
― Утешает и восхищает то, что и обо мне ты будешь заботиться так же, крошка.
Остановившийся СОН резко напомнил Васе о том, что это не её квартира и не её тоска по мужчине. Она очнулась, когда Камиль пропал из кадра, а потом изображение и вовсе застыло по велению владелицы воспоминаний. Маковецкая смотрела прямо на неё, а не на экран: её, безусловно, интересовали впечатления Василисы.
Разница между двумя Майями была такой колоссальной, что оба образа с трудом складывались в одного человека. Но признаться в этом означало сказать о том, что при жизни Майя выглядела менее эффектно, ниже и без золота в глазах. А это не очень-то вежливо по отношению к тому, кто любезно согласился поделиться воспоминаниями. Особенно пока сама ты не славишься ни эффектностью, ни высоким ростом, ни хотя бы умением использовать СОН так же.
– Я будто бы чувствовала всё то же, что и вы, ― с небольшим беспокойством уронила Вася. ― Внутри такое… с тех пор, как я в Постскриптариуме, у меня плохо получается чувствовать, но когда я смотрю, я снова живу в суетном мире.
– Так устроена система наблюдения, ― понимающий кивок Майи немного успокоил её. ― Ты не просто что-то наблюдаешь, ты впитываешь контекст, даже если тебя там не было.
– Это невероятно. Выходит, у вас была безумная любовь, ― опробовав свои слова, Вася тут же захотела исправиться. ― То есть влюблённость…
