– Прибор, который как Святой Петр, переводит души в загробный мир.
– Тогда скорее Харон, – возразила умная Леночка.
Евгений Семенович вздохнул.
– Нет, Святой Петр… он же сортирует души – в рай или ад… вернее, так считал академик Небогатов.
– Его знаменитый тесть, – подсказал Слободской.
Евгений Семенович сделал вид, что изучает бумаги. Именно академик Небогатов позаботился, чтобы квартира в сталинском доме досталась его внучкам поровну. Евгений Семенович жил там на птичьих правах, с милостивого согласия не склонной к сантиментам Мары и Сони, о которой он лишний раз боялся даже думать. Спрашивая себя, насколько его младшая дочь адекватна, он при всем желании не знал ответа. Он считал, что его ценят как безропотного примирителя и демпфера между сестрами, не терпевшими друг друга. И что, договорись они о чем-нибудь, судьба приживальщика стала бы незавидной.
Бумаги, в которые он углубился, не желая поддерживать разговор, оказались текстом пресловутого договора. Деканат так рьяно скрывал этот засекреченный контракт от чужих глаз, что вследствие нелепых пряток тот был секретом Полишинеля. Листы уже затрепали жирные руки какого-то пофигиста, а на одной странице красовалось пятно от стакана.
– Интересные у нас академики, – весело прощебетала Леночка.
Слободской, не занятый текущей парой, был не прочь поболтать.
– Вернадский тоже академик, – он выразительно пошевелил бровями. – Читали про ноосферу? У Небогатова похоже. Он открыл, что в космосе есть излучения, которые уничтожают в мозгу особые клетки, так что человек панует при жизни, а после смерти попадает в ад. И учинил рукотворный космос в отдельно взятом помещении – по этой мульке до сих пор кипит ажиотаж, а Евгения Семеновича атакуют психи, алчущие могущества.
– Я далек от физики, – приложив руку к груди, заверил Леночку Евгений Семенович.
– Помните сны? – продолжал Слободской, заметив, что Леночка изобразила скептическую ужимку. – Что вам снилось вчера, позавчера, в прошлом месяце?
– У меня бывает сон, который повторяется каждый год, – задумалась Леночка.
– Академик Небогатов помнил сновидения за всю жизнь, – вставил Евгений Семенович, перебивая ее, чтобы не слушать витийство ни о чем. – И задался вопросом, зачем это нужно. У него была контрольная группа – студенты, пенсионеры, бездельники… и потом эта группа пошла во взрывной служебный рост. Поэтому масса последователей занимается бредовыми теориями, а кто-то является, предлагает продать душу и требует, чтобы ее у него немедленно купили.
Бормоча объяснения, он пробегал глазами по строчкам текста и, прочитав очередной абзац, воскликнул:
– Это невозможно… они поставят над деканатом управляющую комиссию. «Международный состав»! «Как минимум, из трех частей света»! И заведующий кафедры, «ненадлежащим образом выполнивший распределение средств», возмещает убытки?..
– Не верят нашему руководству, – прокомментировал Слободской. – Воры они.
– Никто на это не пойдет, – горячился Евгений Семенович. – Что такое «независимая комиссия осуществляет экспертный надзор»? Получается, если комиссия захочет, будем учить студентов хоть истории партии, хоть закону божьему?
– Пустое, – возразил Слободской. – Президент «Андромеды» вась-вась с деканом… и потом, если при товарище Сталине каждая ошибка имела имя, фамилию и отчество, то сейчас она имеет еще и сумму – в цифрах и прописью.
Вмешалась Леночка, и Евгений Семенович, пока коллеги пикировались, вздыхал, прихлебывая вениковый настой. Он страшился, что к домашнему содому добавятся неприятности по работе, а очередная туча, которая материализовалась из прошлого в виде анонимов, рвущихся к наследию Небогатова, грозила фатально испортить ему жизнь. В прошлый раз, год назад, он еле отбился от интересантов, жаждущих быть владычицей морскою.
– Кто спрашивал про "Святого Петра"? – вклинился он в разговор.
Слободской не знал. Он слышал что-то в деканате – очередные слухи.
– Хоть бы в отпуск… – мечтательно вздохнул Евгений Семенович.
Ему некуда и не на что было ехать в отпуск. Подмосковные пансионаты, впавшие в ценовую фанаберию, выбрали бы подчистую весь его загашник, даже плюсуя надбавку глумливой «Андромеды», а забираться далеко он опасался. Больше всего боялся, что без него сломается равновесие, которое чудом эквилибристики балансировало в доме, и что он вернется к другой реальности, где ему не будет места.
IV
«Мерседес» стартовал от «Негасимого света» и, расталкивая московские пробки, доставил Эксперта с Николаем Николаевичем сперва на магистральное шоссе, прочерченное через местность с бункерами, ангарами, складами и прочей деловой свистопляской, а потом свернул на дорогу с реликтовым лесом. Бесконечные заборы, один капитальнее другого, венчали КПП с охраной, вооруженной до зубов. Потом потянулась вылизанная до абсурда территория экстра-класса, где охрана не выпячивалась, но скрытно присутствовала на каждом шагу. Когда «Мерседес» остановился, какой-то человечек со зверским лицом выскочил из-за куста и схватился за рацию.
Пока он, утробно рыча, вызывал посты, Эксперт разглядывал стрелки камыша и тропинки, по которым шастали люди в зеленой маскировке. Он безошибочно выделил из остальных тощего, похожего на Дуремара типа, который выбрался из павильона и, скривив унылую физиономию, побрел ему навстречу.
Дуремар остановился в нескольких шагах, всячески давая понять, что встреча ему не по душе.
– Я сторонюсь института, – процедил он. – Это проклятое место. Хотя здесь и моя вина, – он горестно махнул рукой и кончик его длинного носа жалобно шевельнулся. – Вы не поверите, но я не знаю ничего. Отец не верит…
Тусклые глаза Эксперта беззастенчиво обшаривали собеседника, ловя каждую тень на его печальном лице. Дуремар вздохнул.
– Отец хотел продать здание, – проговорил он, отводя нетвердый взгляд к деревьям, за которыми раздавались одиночные хлопки. – Но я отговорил. Мой компаньон сказал: не вздумай, у вас Клондайк. Ваш агрегат модифицирует стекло… там ученые приколисты все бутылки из-под кефира, все банки из-под кабачковой икры превратили по ходу в эксклюзив, и всей этой шняге верная дорога на "Сотбис". Там даже посуда в буфете вечерами светилась. К тому времени главный академик умер, его команда разбежалась. Мы нашли одного зама, Панова, после инсульта – у него рука отнялась, но голова соображала. Панов сказал, что стекло на арапа не светится, там мудреные протоколы, надо брать поправки, регулировать водяные линзы. Мы его взяли на жалость… мол, неужели он смирится, что дело всей его жизни пойдет кошке под хвост? Уломали на свою голову. Как сейчас его перекошенную морду помню, когда он сопли пускал. Все знал, старая сволочь!
Олег Вячеславович вскинул хилые ручки и сжал кулаки.
– Через неделю позвонил мальчик, Филин, – он вздохнул. – Я напрягся – какой из него технолог. Сопляк, глазки бегают, он ворованные телефоны скупал на рынке. Позвонил Панову. Тот сказал, можете доверять, как себе. И ведь оказался прав, этот хмырь крутит установкой виртуозно. Тысячу раз его пытались уволить, но без него стекло не получается. Панов не врал, там сотни деталей берутся в расчет.
Эксперт, откидывая волосы, которые ветер сбрасывал ему на лоб, разглядывал огорченное лицо Олега Вячеславовича с каким-то удовольствием.
– Панов жив? – перебил он этот монолог. Николай Николаевич, который баловался с цветком ромашки, перестал отрывать лепестки и тоже уставился на рассказчика.
– Если бы! – огрызнулся Олег Вячеславович. – Я бы ему первому голову скрутил. Его через месяц второй инсульт накрыл, и в ящик. Нагадил людям на старости лет. И мы, дураки, повелись – действительно Клондайк, люстры рвали с руками.
Невозмутимый Эксперт скосился на птичью стаю, которая поднялась из-за леса и заложила в небе причудливый вираж, напоминающий бочку.
– Отойдем, – Олег Вячеславович выдавливал слова через силу, явно остерегаясь охранника, который выписывал круги в отдалении. – Сначала что-то стряслось с Иваном… моим компаньоном. Как-то звонит и спрашивает, мол, все в порядке? И голос дрожит, будто пистолет у виска. На следующий день узнаю, что Иван уехал в Вену… вернее, бежал. Я думал, у него проблемы. Еле дозвонился через месяц – говорю, подъеду. Слышу, опять голос вибрирует. Я прилетел к пустым воротам: заперто, телефоны молчат… с тех пор я Ивана не видел.
– Может, он куда-то влип, – предположил Эксперт бесстрастно.
Смятенный Олег Вячеславович замотал головой.
– Я проверил, – сказал он. – Он забот не знал, как у Христа за пазухой, а потом началось с Сергеем. Отец сказал в сердцах: ты виноват, ты и расхлебывай… но что мне, чокнуться за компанию? Там заказов на годы вперед, иначе штрафы.
Он затрясся, забормотал что-то под нос и сдулся окончательно. Потом, взяв себя в руки, тряхнул головой с длинным носом и поволокся к срубу в глубине рощи, а Эксперт сорвал травинку и проводил глазами его фигуру в защитном балахоне.
– Что думаете? – спросил Николай Николаевич, убирая блокнотик в накладной карман.
Эксперт, чьи тонкие волосы взбивал ветер, отбросил травинку и состроил насмешливую, немного зловещую рожу.
V
Путешествие по кольцевой дороге напоминало езду по сбесившейся планете с грибными колониями зданий, безбрежными парковками, циклопическими торговыми центрами и потоком машин по пятиполосной трассе. Когда «Мерседес» свернул в Москву и, перевалив через трамвайные пути, нырнул в сонный квартал, где долго выписывал петли, исполняя предписания к одностороннему движению, пассажирам показалось, что они прибыли в допотопную провинцию или парковый поселок с девственным лесом. На газоне с одуванчиками ворковали голуби. Над головками клевера порхали бабочки. По детской площадке наяривал на трехколесном велосипеде ребенок, под надзором молодого папы, одетого во что-то условное, напоминающее семейные трусы. Под деревом валялась брошенная кем-то из рабочих косилка.
Казалось, здесь никогда и ничего не происходит.
На крыльце «Негасимого света» курили нерадивые сотрудники, ожидающие, когда пробьет урочный час свободы. Эксперт, сопровождаемый безмолвным Николаем Николаевичем, проследовал через вестибюль и скоро уже сидел в переговорной, ковыряя бляшку под рукавом. Хозяин бросил все дела и уставился на него, поедая глазами.
– Хочу поговорить с технологом, – сказал Эксперт, пренебрегая этим жарким интересом. – Как его – Филин?
Гриня негромко выругался и отправился на поиски. Через десять минут он доставил в комнату румяного хлопчика в рубашечке с веселыми черепами, говорившими об отменном чувстве юмора. Бессмысленное личико технолога украшала козлиная бороденка. С первых же слов оказалось, что говорить с Филиным, как небо красить. Он кобенился, фыркал на начальство и с нахальным вызовом отбривал все вопросы.
– Коммерческая тайна, – тявкал он и, когда его спрашивали о производственном регламенте, прикидывался дурачком – выдвигал челюсть и выпячивал грудь, с которой скалились неунывающие черепушки. – Личное ноу-хау, не фирменное. Получу патент, и никто не скажет ни слова.
– Можешь, – согласился Эксперт. – Уволим и возьмем другого. С патентом. На твою зарплату желающих – вагон с маленькой тележкой.
Филин усмехнулся и дернул плечом.
– Сергей Вячеславович за такое не похвалит. Найдите спеца, попробуйте.
– Найдем, – заверил его Эксперт, задумчиво рисуя на стикере узор из заштрихованных треугольников. – Где тебя нашли, возьмем и другого… схема отработана.
Спесь разом слетела с зарвавшегося Филина. В его глазках мелькнул испуг, и он затравленно оглянулся на Вячеслава Павловича, хранившего гордое молчание, подобно свадебному генералу, чья обязанность – величественно надувать щеки.
– Что вы хотите? – пролепетал он.
Эксперт картинно обернулся к Николаю Николаевичу, а тот, приняв управление от невидимого триггера, положил на стол большие руки и, не повышая голоса, атаковал технолога вопросами:
– Какой принцип? – рокотал он методично. – А излучение? А линзы? Поймите, – он с убийственным спокойствием посмотрел на оробелого Филина. – Есть документация, секретность давно сняли, так что экономьте наше время, и свое тоже.
Филин покрылся пятнами. Сперва он онемел, но потом спохватился и экспромтом понес ересь, подобно двоечнику, использующему последний шанс, чтобы угадать ответ. Николай Николаевич закончил испытание, повернулся к хозяину фирмы и сообщил:
– Может, вам будет интересно, что ваш главный технолог не знает элементарных законов оптики, да и со школьной физикой у него нелады.
Разъяренный Вячеслав Павлович ударил кулаком по столу, а окончательно добитый, растоптанный Филин затряс бородкой и умоляюще забормотал:
– Я не виноват… все работает… что за предъявы!
– Шеф хочет знать, кто тебя навел, – проговорил Эксперт. – Колись.
В выпученных глазах Филина набухли слезы.
– Не знаю! – выпалил он. – У меня абсолютная зрительная память. Меня прочили в юристы, потому что я любой текст выучиваю назубок, хоть кодекс с законами, актами и комментариями, – он сокрушенно махнул рукой. – Я тогда перебрался в Москву, искал работу, и мне позвонили, что вакансия в Питере. Я не знаю, кто звонил! В камере хранения оставили билеты, деньги и адрес. Чего не прокатиться – поехал. Пришел по адресу, поцеловал дверь, телефона нет. Я разозлился, что кинули, но на руках обратный билет, спальный вагон. Купил бутылку – не в ларьке, в том-то и дело… в «кристалловском» магазине.
По словам Филина, который задним числом анализировал обстоятельства, выходило, что бутылку кто-то подменил, когда он вышел из купе. Потому что, вернувшись, он заметил, что бутылка слабо светится. Впрочем, он был уже под мухой и не придал этому значения.
В купе он был один, второе место пустовало. Он крепко выпил, забылся. Когда открыл глаза, была глубокая ночь, поезд подходил к Чудово, и случилась история, показавшаяся ему пьяной галлюцинацией, которую он утопил в памяти, а потом тщетно по крупицам восстанавливал странный сон, выискивая зацепки.
– В купе над диванами по зеркалу, – Филин иллюстрировал свою сагу беспорядочными взмахами рук. – Отражаются одно в другом, и кажется, что это бесконечный тоннель в зазеркалье.
Сперва эффект позабавил хмельного Филина, но потом ему стало не до смеха, когда в глубине тоннеля показались две человеческие фигуры. Филин, словно заколдованный, наблюдал, как они приблизились и уставились на него в упор. Он до сих пор помнил эти лица. У одного была яркая внешность, кавказская или восточная: он был мясистый, большегубый, мохнатый. Второй, словно в противоположность, казался бесплотным – вытянутый, худой, напоминающий альбиноса, с блеклыми волосиками на черепе и бесцветными губками. Обоим за пятьдесят, но поклясться Филин не мог – насмерть перепуганный, он помнил лишь общее впечатление.
– А нет чего-то попристойнее? – гортанно, с заметным акцентом, спросил после паузы чернявый, не сводя глаз с обездвиженного Филина. – В городе десять миллионов.
– Время поджимает, – прошелестел альбинос в ответ и гадливо поморщился, точно во что-то вляпался. – Рискнем, а там увидим.
Оба отдалились и исчезли в лабиринте бесконечных зеркал, а похолодевший от страха Филин накатил винтом из горла, накрылся подушкой и заснул.
Выйдя утром на перрон Ленинградского вокзала, он вспоминал ночные видения со смехом, уверенный, что у эскапады не будет последствий. Но он ошибался.
– На другой день приснился экран с инструкцией, – продолжал он. – Адрес института, и к кому обратиться. Я думал, фигня. Через день другой сон, как на меня с крыши кирпич… и расколотая голова, и мозги на мостовой. А днем перед носом – настоящий кирпич, и место в точности, и ремонт на тротуаре. Я испугался, не рыпался – пришел сюда, с тех пор работаю.
По словам Филина, каждую ночь, заснув, он обнаруживал себя в комнате с экраном во всю стену. Когда прошел первый испуг, ушлый Филин попробовал изучить помещение, чтобы понять, куда все-таки его бросает. В комнате голые стены, покрытые штукатуркой, и нет окон. Старый телевизор с черно-белым экраном и без переключателя, выломанного с корнем. Каждую проклятую ночь на нем появляется инструкция, что делать с чертовой установкой, и эту инструкцию проснувшийся Филин, вынося из своей превосходной зрительной памяти, исправно выполняет. Шрифт типографский, строчки перемежаются размытыми фотографиями кнопок и шкал. От руки не писали ни разу, хотя Филин, жаждал увидеть человеческий подчерк, чтобы ухватиться за любую путеводную ниточку. Инструкция каждый день меняется, потому что капризная установка зависит от формы подвесок, объема закладки и кучи других параметров. Фирма использует дешевое стекло, и Филин уже понял, что его варят от балды, не соблюдая ни ГОСТов, ни ТУ, так что неизвестным демиургам приходится крутиться. Но они учитывают все, даже время от замены воды в проклятых линзах, даже ее состав.
– Откуда ее берете? – спросил Эксперт. – Куда деваете отработку?
Филин несмело обернулся к Вячеславу Павловичу.
– Берем дистиллированную, – промямлил он. – Импортную, спецзаказ, отдел закупок знает. Отработку забирает Сергей Вячеславович. Когда ее сливают, она не то, что светится – горит на солнце, страшно подойти.
Эксперт, наклонив голову, размышлял. Стикер, лежащий на столе, покрылся сетью прихотливого орнамента, а художник еще не проронил ни звука. Потом Филина отпустили с Богом, а Эксперт продолжал рисовать, пока Гриня вполголоса не осведомился:
– Женщина, за которой вы просили последить… продолжать или не надо?
Тут Эксперт проснулся.
– Да-да, – вспомнил он. – Чрезвычайно манкая девушка у бюро пропусков, и Сергей Вячеславович сразу достал очки. Может, он Синяя Борода? Может, он похищает девственниц, и по ночам тут творится шабаш? – всеведающий Гриня отрицательно покачал головой. – Конечно, стимул, но… есть в проходной камеры?
Действующие лица переместились в службу безопасности, где Эксперт долго напрягал глаза у серого экрана, разглядывая туманную картинку. В конце концов он изрек:
– Задергался, когда она была в маске и стояла к нему спиной. Красота ему не в кассу… выяснили, кто такая?
Гриня, довольный, что упредил шаг командира, отрапортовал:
– Спрашивала про сестру, Катю Бокову – работала в медпункте, такая… пикантная. Просила ее адрес, но кадровичка у нас советская, непробиваемая… а сейчас с молодым человеком ест мороженое.
Эксперт так резко откинулся на спинку шаткого стула, что едва не опрокинулся вверх тормашками.
– Ну-ка, пригласите, – велел он.
VI
Девушка, которая искала сестру, сидела на скамейке перед клумбой с петуньями. Ее лицо наполовину закрывали темные очки, а чудесная головка тонула в шляпе из газеты. Компанию девушке составлял Максим. Глядя, как она облизывает вафельный стаканчик, он старался соблюдать приличия и не пялиться на нее во все глаза, но его голова сама поворачивалась на девяносто градусов, словно некий механизм возвращал ее в заданное положение. После такого подарка он примирился даже с бестолковым днем. Вернувшись с вокзала, он вспомнил, что наказывал ему друг Егор и отправился к «Негасимому свету», в отдел кадров, вокруг которого они вились, словно хищные птицы. Егор знал фирме нечто секретное и рассчитывал нагреть руки на загадочных стекляшках, а Максим был в доле, доверяя чутью, которое не обычно подводило его ловкого друга, любящего махинации всех сортов. Однако сегодня Максим провалил задание на первой итерации, потому что увидел на пороге зареванную девушку, вытирающую слезы с таким отчаянием, что он забыл, куда шел.
Поначалу он счел ее опухшую физиономию безобразной, похожей на все заплаканные физиономии, но сейчас девушка успокоилась, отек схлынул с ее лица, и восхищенный Максим выставился на нее, не мигая. Он не понимал, для чего она попросила сварганить ей малярный колпак из рекламных газет, и зачем прячет красоту под очками, надетыми взамен маски. Ему казалось, что перед подобной внешностью все двери должны распахиваться настежь. Но наученной горьким опытом девушки было другое мнение.
– Мы Сашей назначили свадьбу, – рассказывала она, шмыгая носом. – Будущий свекор сказал, подарю сыну писаную красавицу, чтоб друганы перевешались от зависти. Он пластический хирург, и господь Бог ему в подметки не годится. Я неприметная – сдуру согласилась.
По словам несчастной девушки, будущий свекор, чтобы угодить сыну, превзошел сам себя – ее новое лицо не просто восхищало окружающих, но и будило нездоровые настроения.
– До остановки я добиралась два часа, – говорила она. – Как сквозь строй. В училище лютая зависть… девчонки пальто мазали краской, битое стекло сыпали в сумку. Отморозки приезжали из других городов, ночевали на лестничной клетке, а в милиции мы же виноваты. В окно не выглянешь – или кто-нибудь стоит с букетом, или асфальт изрисуют сердцами, а дворничиха орет. Мама хотела волкодава завести. Но это ладно… главное – Саша.
Она всхлипнула и проводила взглядом двух огарей, влетевших на чердак дома напротив, над застекленным балконом.
– Мы ехали к ним на дачу, – выговорила она дрожащим голосом, теребя завязку на воротнике. – Саша был за рулем, и я твердила: смотри на дорогу. А он залипнет на проклятое лицо, и как параличный. И на встречную, а там фура. Саша – насмерть сразу, меня посекло осколками, только на чертовом лице ни царапинки. Свекор проклял, свекровь умом тронулась, и жизни не стало совсем, я подумала – надо к Кате. Мы знали, что она замуж вышла… подумала, найду… как ее работа называлась, я знала.
В дороге она закрыла лицо медицинской маской и наслаждалась, когда от нее шарахались, как от прокаженной. Но в Катиной фирме ей сказали, что сестра давно уволилась, а, когда она заикнулась об адресе, то бабища из отдела кадров потребовала документы, подтверждающие родство. Это было фиаско, и теперь она одна со своим неотразимым лицом посреди столицы. У нее нет денег, и о возвращении в город, готовый разорвать ее в клочки, ей жутко даже думать.
– Кто примет на работу человека в маске, – бормотала она, и ее вздутые губы дрожали от горя и безысходности. – А если посмотрят… пиши пропало.
Максима шокировал этот рассказ. Он считал себя бесталанным и завистливо думал, что красивые женщины взысканы судьбой. В глянцевых фото кинозвезд он видел только наглое везение, и вот перед ним изливало душу несчастнейшее существо, а он дивился курьезам судьбы. Девушка говорила правду, ее лицо действительно притягивало, как магнитом. В ее повадке, в трепете губ, в наклоне головы было что-то необъяснимое – легкое, нежное, лучащееся мягкой лаской.
