Ее горестные всхлипы царапали Максимовы нервы. Он протянул руку, чтобы успокоить бедняжку, но тут же отдернул пальцы, понимая, что девушка увидит посягательство в любом жесте.
Подумав, он все-таки обозначил себя и ущипнул ее за локоть.
– Ай! – крикнула девушка, едва не выронив мороженое. – Ты что, дурак?
– Боялся, ты неживая, – пробормотал Максим. – Я снимаю комнату, позвал бы, как друг, спал бы на полу… но хозяин с крепким прибабахом. Ночами компьютер мурыжит… если заметит, выгонит к свиньям.
Он представил, как разъярится полупомешанный, извергающий ядовитые проповеди старик, обнаружив в квартире женщину очевидной даже полуслепому красоты – а в то, что квартирант безгрешен помыслами, не поверит даже абсолютный пень, уехавший мыслями в Куликовскую битву.
Девушка обратила к Максиму очковые полусферы, и он, не видя за разводами ее глаз, поежился от какого-то сильного, необъяснимого впечатления.
– Не обижайся, – сказала она. – Это лицо калечит людей. В них демоны вселяются, – она изящно покачала головой, и вздрогнувший Максим поверил, что от нее легко потерять контроль над собой.
Он не имел дружеской группы поддержки, но у него был находчивый Егор, способный заменить целый аппарат пособников. Максим набрал знакомый номер, пробормотал, что надо помочь хорошему человеку, но ошалел от встречного совета.
– Если девка красивая, не отпускай, – бодро скомандовал Егор. – Продадим в бордель, срубим бабки.
Максим ужаснулся, выключил телефон и рьяно заворочал мозгами. Он так погрузился в этот бесплодный процесс, что не заметил, как у клумбы возникли три типа в идентичных, как из одной отливки, костюмах. Двое напоминали громил. Третий был маленького роста, лыс, и на его шее, поверх пиджака, болтался бейджик со знакомым Максиму логотипом.
– Лариса Эдуардовна, – церемонно обратился к девушке лысый. – Извините, что встретили неправильно. Идемте, вам все расскажут.
Он с истовой предупредительностью принял газетную шапку, которую тут же переправил в урну. Громилы вытянулись, и Максим печально проводил глазами видение, сказав себе, что девушки такого полета не для него, и что она явно лукавила, будто страдает от панибратства. Команда из «Негасимого света» разве что не кланялась в пояс, сопровождая Ларису, и, когда девушка скрылась, Максим вспомнил, что отдел кадров, куда он шел с поручением, уже закрылся, и ему придется ждать до завтра.
Он тоскливо посмотрел на дверь, за которой исчезла Лариса, в то время как сама девушка, взятая в полон, шла по лестницам и коридорам, трясясь от страха.
Хроническая паника уже вошла в ее плоть и кровь. Она боялась знакомых, боялась чужих, боялась говорить. Ее бил озноб, пока конвойные вели ее по внутренним переходам. Радость первой минуты, когда ее поманила возможность узнать что-либо о сестре, пропала, и ей почудилось, что она в мышеловке. Эскорт проводил ее в переговорную, где сидели трое мужчин Один из них, светловолосый, обернулся и впился в нее колючим взглядом, вызвавшим у растерянной девушки дрожь от новой напасти.
– Вероятно, тебе нужна работа, – Эксперт так энергично качнулся в кресле, что Лариса отступила. Вячеслав Павлович, удивленный, что кто-то решает за него кадровые вопросы, тупо покивал головой. – Нам требуется человек для представительства. Красивая женщина – это престижно, авторитетно, – он крутанул кресло и, когда Лариса забормотала про сестру, бросил между делом: – Найдем, никуда не денется.
Он распоряжался непринужденно, словно верховодил среди собравшихся.
– Встань, – внезапно приказал он Ларисе. – Пройдись, – и, когда изумленная девушка добралась почти до двери, недовольно процедил: – Что он нашел в твоей спине – не понимаю.
В комнате повисло молчание, которое можно было резать ножом.
Потом Лариса не успела опомниться, как ее вывели в соседнюю комнату, сунули ей заявления и анкеты, вручили конверт, сквозь который просвечивали купюры, а женщина, хлопочущая над документами, обмолвилась:
– Про твою сестру надо спросить у Сергея Вячеславовича, она к нему приходила.
Возник лысый и пригласил Ларису в гостиницу. Девушка от удивления впала в блаженный транс, и теперь лишь хотела, чтобы удачный день не кончался никогда. Она потащилась за косолапым охранником, забыв нацепить маску. Очарованные взгляды окружающих сливались для нее в единый фон, на котором она выделила единственного мужчину, не подверженного магии ее лица.
Это был светловолосый распорядитель в песочной куртке. Он уже застыл у выхода, глядя куда-то вверх и, откинув со лба челку, корчил злобные рожи.
Лариса кинулась к выходу и не заметила, что наверху, на застекленной лоджии, какой-то человек припал к стеклу и странно уставился на нее, оттопырив губу.
VII
Максим еще сидел на лавочке, смакуя соблазнительную ауру и послевкусие от жестов, слез, шелковистых ресниц, мякоти губ – черт, которые складывались в нежный и притягательный образ. Квартал, напитанный зеленью, нежился в лучах вечернего солнца. Бликовали металлические короба на крышах. Желтели в траве соцветия одуванчиков. Чирикали припозднившиеся птицы. Накачанный мужчина в плавках – костюм, который в менее идиллическом районе вызвал бы показательный скандал – делал на газоне гимнастику, выпячивая ляжки с рельефными мышцами. Два полуголых весельчака провезли на мотороллере канистру с темной жидкостью, и опять стало тихо.
Эта сонная нирвана убивала любую активность, но Максим поднялся, протопал к отделу кадров и добросовестно проштудировал объявление на запертых дверях. Вакансий было немного. Фирма искала научного сотрудника с хитроумной специальностью, которую кадровики воспроизвели с чужих слов, не разобрав смысла, а в гостиницу зазывали дежурного, на копеечную ставку, оговоренную особо, дабы отсечь корыстных недоучек. Последний пункт соискатель изучил с оптимизмом, но быстро остыл, обнаружив среди требований допуск по электробезопасности. Вздохнув, Максим пожал плечами и, вернувшись на лавочку, замедитировал среди всеобщей лени, как вдруг его ударил нервный импульс. Он повернулся и увидел пришибленного Алексея Ивановича. Новый знакомый, перекосив лицо, сжимал в руке мятый чек с адресом.
Максим немало удивился этому появлению, но для Алексея Ивановича словно не было ничего проще, чем найти адресата среди многомиллионной Москвы. Он сел, бросил под ноги сумку и глухим, как из бочки, голосом забормотал, что его не взяли в больницу. Он уже усвоил, что любая медицинская процедура отягчена затейливыми протоколами, согласованиями и прочими бумагами, а для человека, пускающего пузыри в канцелярской волоките, неподъемна. Максим еще проигрывал в мозгу фразы, которыми успокаивал Ларису, и продолжил психотерапию по инерции, пока его подопечный, который схватился за это неискреннее участие, как утопающий за соломинку, кое-как приходил в себя.
Алексей Иванович слушал Максима вполуха. Еще утром он азартно мечтал, как посрамит черствую жену. Тогда ему казалось, что он справится с любым недугом, но сейчас его словно огрели по голове, и он смотрел застывшим взглядом на пасторали старой Москвы, понимая, что жизнь кончена, и все в его душе рвалось, протестуя против этого приговора. Его самовлюбленное подсознание всегда считало, что жизнь будет долгой. Теперь эта уверенность была растоптана, мечты похерены, и оказалось, что жизни вообще не будет – никакой.
Он непереносимо стыдился глупой веры, будто излечение снизойдет на него, словно манна небесная, стоит ему явиться в Москву. Этот стыд казался мизерным рядом с гробовой тенью, но Алексей Иванович абсурдно комплексовал, что перед смертью станет посмешищем для близких. До него почти не долетали Максимовы доводы, что необходимый лечебный алгоритм осваивают тысячи его товарищей по несчастью, и что жизнь стоит борьбы. Убитый Алексей Иванович твердо знал, что он ничего не сделает, и это позорное знание убивало его заранее.
Максим, наблюдая несчастного горемыку, плюнул и решил: будь, что будет. Понадеявшись, что квартирный хозяин не заметит тихого мужичка, он позвал больного к себе, а Алексей Иванович отозвался в пространство, точно эхо:
– Я раковый… говорят, зараза.
– Это суеверие, – Максим, вспомнил, как недоумевал при виде распухшей бабушкиной сестры. – Давно б уж эпидемия была.
Они поднялись в захламленную квартиру с ободранным паркетом и заплесневелым потолком. Хозяина не было, и осмелевший Максим распахнул дверь в комнату, где кроме кушетки и сохлых былинок в цветочных горшках были лишь стеллажи, забитые книгами. Ловкий Егор с месяц назад устроил разведывательный рейд и перезнакомился с кучей бывших институтских сотрудников, включая рехнувшегося деда, который нуждался в деньгах и потому пустил постояльца в разоренную халупу.
Комната выглядела, как библиотечный склад посреди хлева, но Алексей Иванович готовился к ночевке на вокзале, и решил, что он попал в райские кущи.
Медленно приходил вечер. Алексей Иванович отказался от трапезы. Максим распотрошил свою посылку и ужинал один, лишь изредка косясь на стеклянные глаза гостя. Его злила эта вселенская скорбь, и он тормошил Алексея Ивановича, бормоча, что не все потеряно. Что даже, если нет денег, в Москве нетрудно подработать, а с допуском по электробезопасности – ему пришло на ум объявление перед отделом кадров – это совсем просто. Услышав знакомое слово «электробезопасность», Алексей Иванович схватился за сердце, и Максим побежал искать у хозяина валидол или какие-нибудь капли.
Он перебрал буфетные ящики, обшарил полки из горбатой фанеры, но обнаружил лишь пакеты с крупой и ржавые консервные банки. Поневоле осмелев, он сунул голову в хозяйскую комнату. Замер от удивления и позвал Алексея Ивановича, рассчитывая, что тот забудет про больное сердце:
– Погляди, что творится… а говоришь, зараза.
Солнце уже село, и в комнате призрачно фосфоресцировали стекляшки, стоящие в шкафу: бутылки, вазочка, граненый стакан.
– В их шараге делали, – приговаривал Максим, перелопачивая пузырьки в горке. – Бог знает, как это все фонит.
Пока он искал сердечные капли, Алексей Иванович, держась за грудь, рассматривал фотографии на книжной полке.
– Который хозяин? – простонал он, а Максим ткнул пальцем в фотографию с тремя мужчинами в типичных советских костюмах.
Молодого хозяина с очень деревенской, очень славянской физиономией окружали двое. Один – мощный кавказец с носом в пол-лица, второй – бледная немощь с дистрофической шеей, болтающейся в рубашечном вороте, как карандаш в стакане. Схватив пузырек, Максим потянул за собой Алексея Ивановича. В комнате воришки закрыли дверь и раскупорили добычу. Дозатор на убогом пузырьке не работал, и Максим вытянул его зубами, морщась от горечи.
– Лей! – выдохнул Алексей Иванович, и Максим затряс пузырьком, не замечая, куда летят капли. Как быть, если Алексею Ивановичу станет плохо, он, попавший, как кур в ощип, не представлял – наверное, «Скорую». Но полис? Немосковская прописка? Рак, проходящий по особой медицинской категории? Он уже проклял себя за дурацкую благотворительность.
Запахло ментолом. Алексей Иванович проглотил лекарство. Максим выдохнул, что, может, обойдется, но клацнул замок, явился хозяин и словно что-то почуял. Максим давно не помнил его таким беспокойным. Поскуливая, он бродил между кухней и туалетом; потом шумел водой в ванной и бессвязно выкрикивал:
– Сволочи, воры, растащили страну! Пенсия – позор для государства… посадить сытые хари на хлеб и воду! Устроили бардак!
Он еще долго гремел посудой и, когда убрался к себе, больного уже отпустило.
– Резкий дед, – Алексей Иванович улыбнулся через силу. – Еще неизвестно, кому хреново.
Приступ отчаяния прошел, и Алексей Иванович запретил себе, пока целы руки и ноги, оплакивать судьбу. Его жизнь, пускай несостоявшаяся, далеко не закончилась.
Он устроился на полу, подстелив под себя две ветровки. В аскетичной комнате, изобиловавшей книгами, не было лишнего текстиля, но Максим порылся в ларе под кушеткой и нашел подушку. Когда погасили лампочку, хозяин в коридоре еще самозабвенно скреб по полу тапками, а из-под двери пробивался свет.
Алексею Ивановичу не спалось. Он не выдержал и спросил у Максима:
– Слышишь… тебе приходилось помирать?
– Я тонул, – отозвался Максим с дивана. – Свалился с «тарзанки».
– Страшно было? – спросил Алексей Иванович.
– Не помню, – сказал Максим тихо. – Помню, что вода была зеленая. И мутная.
Алексей Иванович вздохнул и вытянул к плинтусу затекшие ноги, пытаясь поудобнее устроиться на жестком полу.
VIII
Он еще долго ерзал и не мог заснуть, мучительно думая о жене, которой гордился все тридцать лет, пока они жили вместе. В юности у Милы было приятное личико с носом-пуговкой. После родов она превратилась в бесформенную тетку, но приятели все равно завидовали Алексею Ивановичу, зная, что за Милиной непрезентабельной внешностью скрыт стальной стержень. На ней, работящей и легкой на подъем, держался весь дом. Со школы она тянула лямку на строительной базе, куда ее пристроил дядя. В девяностых это был свинарник, раздираемый дикими нравами, а Мила – единственная из товарок – прошла через эту безвременную муть, не запачкавшись, и Алексей Иванович это ценил.
Она летела по жизни беспечно, но Алексей Иванович услышал звоночек, когда дети разбежались из родительского дома, будто кто-то гнал их палкой. Сын ушел к вздорной бабе, которую Алексей Иванович не выносил, а дочь предпочла их отдельной квартире колготную общагу чужого города. Сейчас же Алексея Ивановича накрыл не звонок, а удар колокола. Он с обидой понял, что после его смерти жена пойдет дальше с улыбкой, не замечая потери.
Денег у него было в обрез, но ему странно претило обращаться к Миле, и он изыскивал возможности, перебирая родственников и друзей.
Кое-как он заснул, и его сон был противоестественно ярок. Он стоял с Максимом на лестничной клетке, перед ним были двери лифта, и замкнутое пространство было одновременно строго и роскошно. Вокруг были молочные стены, зеркальный пол, снежно-белый потолок с круглыми плафонами и черные двери.
Потом лифтовые двери раскрылись, и какой-то человек поманил их рукой.
– Ну же, – поторопил он, кривясь.
Серебристый лифт с зеркалами вез их медленно, и Алексей Иванович сбился считать воображаемые этажи исполинской высотки.
Лифт остановился, Алексей Иванович с Максимом вышли и очутились в полутемном зале с узорчатым паркетом, панелями из красноватого дерева и кассетным потолком, который навис над их головами, пугая перепадами тени и света. Огромные окна летели над ночным городом, начиненным огнями, а напротив высился небоскреб. Стену украшали старинные мечи и сабли, кое-где тронутые окислами, а перед столом, обтянутым кожей, стояли два человека, разглядывая пришельцев.
Один – высокий, бледный, со впалыми щеками, покрытыми ухоженной бородкой, облаченный во что-то длинное, похожее на сюртук или на сталинский френч, с досадой хрустнул длинными пальцами и сказал второму:
– Полюбуйся, Яков Леонидович. Форменный шлак.
Второй, в благородном пепельном костюме – низенький, отечный, обливающийся потом – проговорил в ответ, словно извиняясь:
– Валентин Петрович, что сделано, то сделано.
Валентин Петрович побарабанил пальцами по столу и сказал сухо:
– Вы на дурочку попали в светлый мир. Чтобы сюда пролезть, элита продает душу, отрекается от близких, закладывает детей, а вы здесь, потому что осел, которому нельзя ничего поручить, оскандалился на ровном месте. Проще вас забить, как поросят, но мы дадим шанс… если поймете, что к чему.
– Поймут, – заверил партнера Яков Леонидович, еле слышно сипя, словно у него были не легкие, а жабры.
– Для наглядности, – продолжал Валентин Петрович. – Прищучу того недотепу.
Из боковой двери вытолкнули человека в накидке, а Алексей Иванович узнал лопоухого коробейника, который продал ему бутылку воды на вокзале.
Коробейник махал руками и вскрикивал:
– Я не виноват! Он же был в кепке… послушайте!
Метнувшись к стене, он сорвал с нее меч и бестолково замахал им в воздухе.
– Не подходи! – завизжал он истошно. – Убью!..
Валентин Петрович и Яков Леонидович печально, со скукой переглянулись, и Валентин Петрович процедил:
– Ты не просто навязал нам двух болванов, ты проворонил опасных врагов – они копают под нас, и неизвестно, сколько бед натворят.
Коробейник все махал мечом, стараясь сокрушить неприятелей. Иногда ему даже удавалось задеть Валентина Петровича, и Алексей Иванович с интересом наблюдал, как тяжелый меч отскакивал от бородача, словно тот был резиновым, а меч – игрушечным.
– Хватит клоунады, – Валентин Петрович отнял меч у несчастного коробейника, размахнулся и ударил сам. Раздался хлопок, и у видавшего виды Алексея Ивановича потемнело в глазах, когда коробейник рухнул на пол, а по паркету растеклось кровавое пятно.
Яков Леонидович наблюдал за казнью, покачивая головой. Максим охнул, рванул Алексея Ивановича за руку, и оба помчались к выходу, а Яков Леонидович крикнул им вслед задыхающимся тенорком:
– Бесполезно!
Беглецы выскочили из зала, влетели в какую-то дверь и, оказавшись на пожарной лестнице, бросились вниз. Из окна на них смотрел антрацитовый небоскреб, а внизу, сколько хватало глаз, переливались огни необъятного города.
Нет, это не сон, – думал Алесей Иванович, перепрыгивая через ступеньки. – А что же?..
Они бежали целую вечность. Наконец огни за окнами приблизились, а беглецы пролетели через тамбур и оказались в пустом холле. Максим кинулся к выходу, затормошил дверную ручку, а потом стал швырять в стекло все, что находил: плевательницу, банкетку, кашпо, но предметы лишь легко, как на пружинах, отскакивали от стекла.
Запыхавшийся Алексей Иванович хватал ртом воздух.
– Гад сказал правду, – еле выговорил он. – Пойдем, пока не накрыли.
Он хотел затеряться в здании и ступил в лифт, проверяя количество этажных кнопок, но тот вдруг закрыл двери и поехал. Алексей Иванович увидел в зеркале свое перекошенное лицо. Двери открылись, он вышел из лифта на этаже, где, казалось, начиналась стратосфера, прислонился лбом к стеклу и услышал шорох.
– Новенький? – спросил его тихий голос, и Алексей Иванович обернулся к нише, где сутулый человечек раскручивал отверткой мелкое устройство, похожее на часы.
– Ты кто? – выдохнул Алексей Иванович.
– Я Крыса, – сообщил человечек с горечью. – Забился в нору. Не вспоминают, и слава богу. Какой-то мужик затолкал сюда, сказал: сиди – спасибо ему.
– Там мочат ни за что, – поделился Алексей Иванович.
– Другие законы, – согласился человечек охотно. – Новый биологический вид, мы совершили переход. Мы не люди, мы сновидцы.
Алексей Иванович разглядывал поворотный привод в его руках.
– Я человек и скоро проснусь, – возразил он. – Мы хотели на улицу, там заперто.
Крыса кивнул.
– Грязный мир, нет хода, – согласился он. – Только в подвал. Между вышками, – он указал на небоскреб, черной тенью висевший в окне, – бассейн. Там они собираются, местная мафия и та. Замиряются и перетирают, как делить вселенную.
Он оскалил зубки и добавил философски:
– Они зло. Но цивилизация движется вперед. Скоро не будет людей, будут выродки, вроде нас.
