– Отчего же не пара?
– Другой уровень. Сами рассудите: она – всемирно известная писательница, он – простой тренер. Где он и где Эма. Мезальянс.
– Уж извините, но королевой Англии мне ваша Эма Майн не показалась, – усмехнулся Иван.
Глеб удивленно взглянул на него и, отрицательно качнув головой, произнес:
– Не скажите. Эма – тонкая натура. Сложная, но чуткая, интеллигентная. Кстати, и на королеву Англии Елизавету Тюдор очень даже похожа. Те же рыжие волосы, светлые глаза, мраморная кожа.
Интонации в голосе Бабицкого заметно изменились. Он, словно пес Робин, встал на защиту Эмы Майн.
– Успокойтесь, я никого не хотел обидеть, – улыбнулся Иван.
Глеб пожал плечами и промолчал. Иван снова взглянул на окна со стороны берега.
– Этот дом они строили вместе?
– С Макеевым? – Глеб презрительно скривил губы. – Да что вы. Откуда у него деньги на такой замок. Когда Эма въезжала в этот дом, того еще в помине не было.
– Где они познакомились?
– В спортивном клубе. Я ей сам подарил абонемент. Ирина Эдуардовна упрекнула меня потом: «Выходит, за этот брак надо благодарить тебя?». Это мама Эмы.
– Где она живет?
– В Питере. Мои родители там же.
– Какие отношения у Макеева с тещей?
– Можно сказать никаких. По словам Эмы они виделись раза три от силы, включая свадьбу, без особого желания и взаимной симпатии. У Ирины Эдуардовны и с дочерью непростые отношения. Если маме что-то не нравится, мгновенно начинается террор молчанием. В этом Ирина Эдуардовна даст фору всем террористам мира вместе взятым. Так было всегда, с детства. Если не по ее, Ирина Эдуардовна в неизменных традициях перестает отвечать на звонки и сообщения, а Эма тихо страдает и в такие моменты совершенно не может работать. Беспокоится за мать, рисуя в воображении страшные картины – что та с инсультом или каким другим приступом лежит дома одна. Только, знаете, подобное молчание это чистой воды манипуляция. Я своих отучил. Поставил их номера в игнор, блокировал звонки и сообщения, когда начинали допекать. Пенсионерам заняться нечем, вот и отрываются на тех, кто на их взгляд, принадлежит им по факту создания.
Негромко беседуя, они шли по пляжу. Иван внимательно разглядывал песок и водоросли, которые волны плавно выносили на берег.
– Значит, вы знакомы с детства? – произнес Иван.
– С раннего. Мы жили по соседству и наши семьи дружили. Я засыпал и просыпался под гаммы Эмы. Ирина Эдуардовна считала, что интеллигентная девочка непременно должна музицировать, а что касается профессии, то тут необходимо обязательно поддержать династию. У Эмы – семья врачей, а мои – военные. Даже мама в военкомате служила. Отец спал и видел меня в форме. Но, как и Эма, я однажды сильно их расстроил. Не по стопам, что называется, мы пошли.
Он громко и от души рассмеялся.
– Правда Эма позволила на время затянуть себя в ту самую династию, – добавил Глеб, – но позже с предложенной родителями тропы свернула. Я сразу после школы уехал в Москву, а Эма сначала поступила в мед, но проучилась всего два курса и перешла на журналистику. Она всегда была хоть и великодушной, но довольно скрытной девочкой. Мои неудачи всегда воспринимала как свои, но при этом личные проблемы всегда переживала наедине с собой.
– У нее есть недоброжелатели? – задал вопрос Иван.
– Да вроде нет, – ответил Глеб. – У нее довольно узкий круг общения. Если только…
Иван остановился и пристально взглянул на Бабицкого. Тот резко отошел в сторону, ловко увернувшись от набежавшей волны.
– Была одна неприятная история, у которой ноги растут из Питера, – продолжил он. – Из-за этого Эма собственно и переехала в Москву, скрыв от меня настоящую причину. Я вообще ничего не знал, пока эта причина в лице ее бывшего не позвонила в издательство, заявив права на книги.
– Как фамилия бывшего?
– Герман Василевский. Он стал главной причиной ее переезда в Москву. С мамой, как я сказал, тоже сложные отношения и с отцом неважная история вышла.
– Что за история?
– Родители Эмы развелись. Отец ушел к другой женщине. Потом сама Эма ушла из дома и следом – из мединститута. Поступила на журфак, чем шокировала всех. Она всегда была такой послушной, застенчивой девочкой. И тут такое выдала. А потом через пару лет, может больше, она звонит мне среди ночи, что для нее вообще не характерно, и спрашивает про работу в Москве. А я новую издательскую платформу собрал, мне толковые люди были нужны. Я был рад, что Эма переедет в Москву, встретил ее, и какое-то время она жила у меня.
– Вы ее спросили, что случилось?
– Спросил, конечно. Она ответила, что рассталась с парнем и идти некуда. Но о главной причине – почему расстались – ни слова.
– Кто такой этот Герман Василевский и что за причина?
– Бывший Эмы и лжеавтор. Мерзейший тип. Мы с ним судились. Выиграли. Он претендовал на ее романы. Мне неизвестны детали жизни Эмы с этим Германом, но очевидно одно – ее первую книгу он украл. Выдал за свою, продал права на издание и экранизацию, а Эма сей факт замолчала. Ей, видите ли, было неловко разбираться. Когда это все всплыло, я ее крепко отругал. Это что, в самом деле такое! Вы представляете, смириться с тем, что украли твою работу и просто уехать из города. Вот такая она, понимаете? Гордая. Настоящая королева.
***
Восемнадцать лет назад.
Глеб вышел на балкон, взглянул на сирень, распустившую душистые лиловые соцветья и с удовольствием потянулся. Из соседней квартиры доносилась грустная мелодия четвертой прелюдии Шопена. Глеб присел на табурет и, слушая фортепианную игру, принялся размышлять о предстоящем неминуемом разговоре с родителями. На знаменитом «Аккорде смерти» музыка затихла.
– Эй, Рыжая Королева, ты там не уснула за своим роялем? – произнес Глеб негромко, но в тишине раннего утра слова прозвучали отчетливо.
Стало слышно, как захлопнулась крышка и вскоре на балкон вышла Эма. В махровом халатике, со следами от сна на юном лице, но уже с витиевато уложенными волосами.
Эму с детства никто не считал красивой и мама, Ирина Эдуардовна в шутку, но методично напоминала об этом. И уши не те, и нос крупноват, и вес лишний. Папа Леонид Александрович старался хвалить, но Ирина Эдуардовна сразу принималась отчитывать его: «Зачем вводить дочь в заблуждение, пусть делает ставку на ум и образование».
– Привет, Глеб, – ответила Эма.
– Ты чего с утра грусть развела на весь двор. Вроде праздник сегодня, последний день долбаного детства. Еще чуть-чуть и шагнем во взрослую жизнь.
– Еще экзамены, не забыл?
– Не, я уже все, на низком старте! – воскликнул Глеб и добавил тише, – ты что решила – со мной?
– Не знаю, – также вполголоса ответила Эма.
– А чего такая грустная?
– Я не грустная. Задумчивая. Пока играла, размышляла. Вот сейчас мы здесь. Весна, запах сирени, выпускной, все живы и здоровы и, кажется, так будет всегда…
Она сделала паузу и долгим взглядом посмотрела на Глеба.
– А если нет? – продолжила Эма. – Жизнь, как в слепом отборе, выбирает сама, кому остаться, а кому…, – Эма взмахнула рукой, – раз и словно не было ничего. Ни весны, ни запахов. Ни-че-го.
Она устремила взгляд светло-серых глаз в ясное весеннее небо.
– И совсем непонятно, что дальше, по ту сторону.
– Философский вопрос, – произнес Глеб, почесав затылок. – Я думаю, что ничего. Пустота. Или, как вариант, перерождение. Главное, чтобы во что-то путное. Не в червя какого или свинью, а снова в человека. И хорошо бы подальше отсюда.
С балкона этажом ниже послышалось сначала кряхтение, затем раздался надрывный кашель курильщика.
– Не в червя, – услышали они скрипучий голос, – в корм для него. Не сразу конечно, полежишь в земельке, погниешь маненько.
Сосед Василий, в тельняшке и кожаных тапочках, сгорбившись и заложив ногу на ногу, сидел на своем балконе. Худой, с сигаретой, зажатой в желтых, прокуренных зубах, убежденный атеист Василий никогда не упускал возможность поспорить на тему религии, чем неизменно вызывал крайнюю степень недовольства жены.
– Фу ты, Васька, нехристь, черт свинячий! – тут же прозвучал из окна громкий голос бабы Зины, жены Василия. – Чего ты мелешь языком своим поганым?!
Она вышла на балкон, привычно хлестанула мужа кухонным полотенцем и, перегнувшись через перила, взглянула снизу вверх на Эму и Глеба.
– Не слушайте его, ребятушки! Все там есть, и рай, и ад. Ад припасен для таких, как мой алкоголик, – баба Зина одарила мужа гневным взглядом. – Зараза, всю жись мне испортил.
– Не испортил, а скрасил. Где бы ты еще такого, как я нашла. Так бы сейчас в девках и шастала, – ответил ей Василий.
– Тьфу на тебя, – плюнула баба Зина в сторону мужа и снова посмотрела наверх. – А вы милые, главное, живите по чести, не предательствуйте. И будет вам счастье и на этом, и на том свете.
На балкон в таком же халате, как у дочери, вышла Ирина Эдуардовна.
– Утреннее собрание философов объявляю закрытым. Эмилия, живо завтракать, одеваться, краситься и на «Последний звонок». Глеб, тебя тоже касается.
– А можно я сегодня не буду краситься? – умоляюще произнес он.
– Все шутишь, – с укором взглянула на него Ирина Эдуардовна. – Вот опоздаете к началу, вас классная в зал не пустит и будет вам выпускной в коридоре, а родителям гарантированный позор.
К началу успели, и весь день промчался, как один миг, а вечером обе семьи собрались отметить важное событие в жизни детей. Старшая сестра Глеба – Александра – окончила школу два года назад и уже училась в Михайловской военной артиллерийской академии на инженера-программиста. Этот путь Александра выбрала по воле отца. Она и не спорила, усмотрев в этом очевидные плюсы близости к большому скоплению представителей мужского пола. На тысячу курсантов юношей всего десять девушек.
Но главную надежду на продолжение рода и династии Анатолий Бабицкий возлагал на сына, не подозревая, что тот имеет на жизнь совсем другие планы.
– Давай объявим вместе. Может, они так легче воспримут, – предложил Глеб, стоя с Эмой на лестничной площадке.
– Давай попробуем. Но если честно, я сильно сомневаюсь в успехе.
– Не знаю как ты, а я настроен решительно. Все равно уеду, даже если они меня повяжут и запрут под замок. Сделаю подкоп, как граф Монте Кристо и сбегу.
– Монте Кристо, – с улыбкой заметила Эма, – в общей сложности делал подкопы больше трех лет.
– Я сумею быстрее.
Когда вечером за празднично накрытым столом отец Глеба поднял рюмку и произнес тост за военную карьеру сына, а Ирина Эдуардовна добавила «и за медицинское будущее нашей дочери», Эма поднялась из-за стола и тихим, неуверенным тоном произнесла:
– Родители, мы все понимаем, династии и все такое. Но мы выбрали другие профессии и решили ехать в Москву.
– Кто это мы? – опешил отец Глеба.
Глеб, с опаской взглянув на отца, встал рядом с Эмой.
– И я тоже, пап. Мы вместе решили поступать в Москве. Я – на менеджмент и финансы, Эма – на журфак.
В полной тишине Анатолий Бабицкий швырнул столовые приборы в тарелку и, шумно откинув стул, поднялся.
– Марш домой! – рявкнул он.
Тут же подскочила мать Глеба, взглядом приказав сыну следовать за ними. Праздничный вечер закончился в семье Бабицких громким скандалом со звуками хлесткими ударов армейского ремня о спину виновника торжества и неприятным разговором в семье Эмы.
– Дочка, ты же вроде всегда хотела стать врачом, – напомнил отец.
Ирина Эдуардовна возмущенно переставляла тарелки на поднос, бросая на дочь гневные взгляды.
– Пап, а мне дали выбор? Все разговоры дома про хирургию, и династию. Но никто, ни разу не спросил, чего хочу я. А я хочу поступать на журфак.
– Эмилия, ты знаешь, сколько зарабатывают журналисты? – возмущенно произнесла Ирина Эдуардовна.
– Мам, а врачи зарабатывают больше? – парировала Эма.
– Что ты сравниваешь! Это достойная профессия. А журналистика – это что?! Этих журналистов сейчас еще и убивают через одного. С девяносто восьмого года так и не нашли заказчиков убийства Старовойтовой. Да и вообще, что это вы надумали с Глебом, ни с кем не посоветовавшись, да еще в Москву? Решили они, видите ли!
Ирина Эдуардовна искренне считала, что взрослые лучше знают, что на самом деле нужно и полезно их детям. Леонид Александрович иногда делал слабые попытки возразить жене, но на фоне ее категоричного мнения они растворялись быстро и бесследно. Если бы не Глеб, который всегда и во всем был на стороне Эмы, она ощущала бы себя в полном, безнадежном одиночестве.
Ирина Эдуардовна часто говорила дочери: «Будешь потом меня вспоминать с благодарностью за полезные привычки, осанку и любовь к музыке». Эма часами музицировала и ежедневно ходила со стопкой книг на голове, хотя больше всего ей хотелось их читать. Но мама была неумолима и осанка, как любовь к чтению и музыке, остались с Эмой навсегда. Но при внешней покладистости у Эмы бывали вспышки неподчинения. Бунтовала она редко, но ярко.
За оглашением желания учиться в Москве последовало два дня упреков от мамы, неуверенных доводов отца, горьких слез Эмы, и родителям удалось одержать победу – убедить остаться в родном городе и поступать в медицинский.
– Ты сначала получи нормальную профессию, – сказала Ирина Эдуардовна, – а уже потом решай, что делать дальше. Второе высшее никто не отменял. Решишь, так иди на свой журфак, но для этого не обязательно в Москву ехать и жить впроголодь непонятно где. Журфак есть и в родном городе. Но сначала, я повторяю, получи достойную профессию.
Выпоротый армейским ремнем, Глеб оказался упрямее подруги. Сдав экзамены, он дождался вручения диплома и ночью, с небольшим рюкзаком за плечами сполз с балкона по водосточной трубе и сбежал в Москву. Он бежал от родителей, от одноклассников, от ставшего ненавистным города, где за семнадцать лет хорошие воспоминания связаны лишь с одним человеком – верной подругой детства, понимающей и сочувствующей Эмой Майн.
Мелькнувшая в голове Эмы мысль – завалить вступительные в мединститут – показалась ей настолько не порядочной, что она отмела ее сразу. Не прилагая больших усилий, она сдала экзамены и с равнодушием озвучила родителям факт зачисления в медицинский университет им. Павлова. Но писать Эма не бросила. Наоборот, вменив себе чувство вины за преданную профессию, она писала везде: в метро, на парах, даже в морге делала заметки для своего первого детектива «Предел уязвимости». Эма представляла, как через несколько лет она положит на стол перед родителями диплом врача и с чистой совестью уйдет на журфак. Все случилось так, как мечталось, но гораздо раньше и совершенно при другом стечении обстоятельств.
Спустя год, когда Эме исполнилось восемнадцать, после всех устроенных родителями торжеств, отец открыл дочери то, что тщательно скрывалось от нее много лет. Они сидели в парке, на их любимой лавочке у пруда. Леонид Плександрович держал руку дочери в своей ладони и боялся взглянуть в глаза.
– Прости меня, милая, – с трудом подбирая слова, начал он. – Я так виноват перед тобой…
– Что случилось, папа? – взволнованно спросила Эма.
– Я надеюсь, что когда-нибудь, пусть не сейчас, пусть не скоро, но ты меня поймешь.
– Да что такое, пап?! Что произошло?! – всерьез забеспокоилась Эма.
– Дочка, я должен уйти.
– Куда? – не поняла Эма.
– Ты только не подумай, ты здесь не причем, – принялся торопливо объяснять Леонид Александрович, – это только наши отношения с мамой. Ты для меня всегда будешь самой любимой, самой лучшей девочкой во вселенной. Но жизнь одна, а я уже много лет нахожусь в страхе, что факт моего греха будет обнародован. Поверь, я никогда не хотел быть предателем. И по отношению к тебе никогда им не буду. Но так существовать, в бесконечной и унизительной лжи, я больше не могу.
Эма не сразу поняла, о чем говорит отец. Но когда до нее дошел смысл сказанного, первое, что она почувствовала – именно предательство. Все, что раньше казалось Эме домыслами – заплаканные глаза мамы, виноватый взгляд отца, когда тот возвращался домой позже обычного, непонятные звонки на домашний телефон – все это оказалось правдой. У отца другая женщина и по договору с мамой он не уходил из семьи до совершеннолетия дочери.
