– Господин профессор, вы были экспертом по этому делу? – спросил ведущий без усов.
Аля рассмеялась и всплеснула руками.
– Какому делу? О чем вы? Словно кто-то заводил какое-то дело! Хотя справедливости ради, стоило бы. И я этого обязательно добьюсь.
– Вы составляли психологический портрет этой самой АЕК, – продолжил ведущий, сделав вид, что не услышал предыдущее высказывание.
– Какой психологический портрет? Она что, маньяк? Или подозреваемая в убийстве?
– Уважаемая Алла Александровна! Мы все с интересом следим за вашей… хм… общественной деятельностью и знаем, что вы особа эксцентричная и сейчас ведете себя в присущей вам манере. Но эту передачу ведем мы, а не вы. К тому же у нас не совсем тот формат шоу, понимаете? Вынужден попросить вас относиться уважительно к нашему гостю и к нашим зрителям и больше никого не перебивать. Господин профессор, прошу вас – расскажите же нам всем, что вам известно об этой… как там… даме с картин эпохи раннего Возрождения.
Профессор заговорщицки улыбнулся и сложил руки на животе, приготовившись к длинной речи. Он говорил нравоучительным менторским тоном, долго, нудно и до невозможности бесяче растягивая некоторые предложения:
– Главная – беда – таких – людей – в том, – что у них – низкий – эмоциональный интеллект! Это беда нашего времени – я не устану это повторять. Без высокоразвитого – эмоционального – интеллекта – сегодня невозможно – строить отношения, – добиваться успехов в коллективе. И вот этого эмоционального интеллекта и недостает вышеупомянутой особе АЕК. Именно поэтому она и напридумывала себе жестокеров – лишь по причине того, что элементарно – не умеет – общаться – с людьми. В действительности никаких жестокеров, конечно, не существует. Говорю вам это как профессор психологии. Равно как не существует и таких добрых, – одаренных, – безгрешных, – возвышенных, – исключительных людей, которых она им противопоставляет. И к которым, очевидно, по собственной нескромности и глупости, относит и себя. Мы просто – видим – пример – зашкаливающего, – раздутого, – неадекватного эго.
Пока профессор говорил, Аля, закатив глаза, в такт его словам кивала и постукивала ярко-красными ногтями о подлокотники. Было видно, что ей не терпится дождаться конца этой «лекции».
– Я все это уже тысячу раз слышала. Вы просто дурак.
По залу прокатился возмущенный ропот, среди которого, впрочем, раздалось несколько смешков. У профессора был такой вид, словно он чем-то подавился – возможно, собственным пафосом.
– Вынужден снова попросить вас проявить уважение к статусу и возрасту нашего гостя! – вмешался ведущий без усов, строго посмотрев на Алю.
Не обращая внимания на ропот в зале и на слова ведущего, Аля нагнулась в сторону профессора – своего давнего и ненавистного оппонента – и злобно заговорила:
– Вы вставляете ваш эмоциональный интеллект и это ваше эго везде, где только можно. К месту и не к месту. Затыкаете ими любую дыру. Это единственное, что вы выучили за все десятилетия вашей научной и преподавательской деятельности? На самом деле вы ничего не знаете о людях. Вот что я поняла. А еще профессор психологии!
Она громко и деланно расхохоталась. С неожиданной злобой, удивительной для такого щуплого пожилого мужчины, к тому же профессора психологии, профессор, подпрыгнув на стуле, начал яростно выплевывать в сторону Али:
– Вы – наглая, дерзкая особа! Вы не умеете себя вести! Вам не место среди приличных людей! Я плюю на вас и требую, чтобы вас вывели из студии!
Произнося слово «плюю», профессор действительно нечаянно плюнул в сторону Али.
– Не нервничайте, профессор, – с улыбкой сказала она. – Так и до инфаркта недалеко.
– Алла Александровна! Господин профессор! Не будем продолжать вашу давнюю перепалку!
Аля повернулась к ведущему и спросила:
– Как? А разве не за этим вы нас сюда позвали?
Ведущий не смог сдержать улыбку – оценил ее сарказм.
– Господин профессор, вам есть, что добавить к данному вами психологическому портрету?
Профессор поерзал на месте и потрогал пуговицы своего пиджака.
– Она, эта АЕК, просто не смогла договориться с этими людьми. Найти с ними общий язык. По причине своего невероятного неумения делать то, что более или менее сносно умеют делать все другие люди. Почему этого совсем не умеет делать она, я не понимаю. Я никогда не встречал человека со столь низким эмоциональным интеллектом.
– Потому что они пожирают людей, – снова вмешалась Аля. – Не в прямом смысле, но принцип тот же. Вы считаете, с такими можно о чем-то договариваться? Что касается эмоционального интеллекта… Просто собственный его уровень у таких, как вы, настолько низкий, что вы просто не способны ее понять. Да в плане переживания и понимания эмоций, в плане эмпатии она гений! Гиперэмпат. Нам всем далеко до нее. А вам – так особенно.
– И все-таки, – ведущий без усов, почесывая щеку, рассматривал Алю, – почему вы так ее защищаете?
–Да! – живо откликнулся профессор. – Мне вот тоже это интересно. Как специалисту. Какая-то не совсем здоровая привязанность.
Алла проигнорировала слова профессора. Она нахмурилась и опустила голову. Какое-то время она молчала.
– Я защищаю не только ее, – Аля упрямо вскинула подбородок. – В лице АЕК я защищаю всех настоящих честных представителей современной культуры, которым, по причине того, в какое интересное время мы все живем, очень нелегко сейчас живется. Я бы сказала, что им-то особенно нелегко, с их обостренной чувствительностью, с их глубиной восприятия и умением видеть и понимать все, что происходит. То, чего не видят и не понимают другие. За это их высмеивают, травят и сминают. Пытаются навязать им какие-то странные, извращенные, уродливые ценности. Делают все, чтобы они чувствовали себя изгоями. Тем не менее они находят в себе мужество заниматься своим делом, несмотря ни на какое давление, противостояние и, скажем так, странные общественные тенденции, какие-то «стадные» тенденции, сильно противоречащие идеям свободы личности и свободы творчества. Я уважаю таких людей, как она. Таких немногих людей. И, честно говоря, не понимаю, как им это удается: несмотря ни на что идти своей дорогой и пронести себя – через такие годы! И не вконец забитых, замученных, озлобившихся, отчаявшихся, а все таких же светлых, сохранивших доброту, сохранивших способность верить, чувствовать и любить… Остаться после всего этого способными на поступки и свершения, которые не по плечу мелким завистливым интриганам… Это высший пилотаж, мне, к сожалению, недоступный. Да, я восхищаюсь ей. И такими людьми, как она.
– Боже мой, сколько пафоса! – поддел ее профессор.
– Это не пафос. Это мои настоящие мысли и чувства. Но делюсь я ими не с вами, а с некоторыми из тех, кто нас смотрит. И кому важно это услышать. Я знаю, что такие люди есть.
Ведущие удивленно переглянулись.
– То есть вы согласны с той оценкой, которую эта АЕК дала в своем творчестве некоторым ситуациям, людям вообще? Всему нашему обществу?
– Согласна полностью, – к их еще большему удивлению ответила Аля.
Оба ведущих нервно сглотнули.
– Но вы же понимаете, что такое мнение, мягко говоря, непопулярно, уважаемая Алла Александровна! Все ее творчество, она сама, эта ваша АЕК – абсолютно мимо тренда. Впрочем, равно как и вы – вы вся, какая вы есть. Вы с ней точно нашли друг друга!
Ведущие рассмеялись. Хихикнул и профессор. Аля переводила строгий взгляд с одного своего собеседника на другого.
– Тренды слишком быстро меняются, чтобы им соответствовать, – сказала она. – Мы хотим оставаться собой, несмотря ни на какие тренды. А порой – и вопреки им. Быть такими, какие мы есть. Красивые. Неглупые. Дерзкие. Светловолосые. И мы имеем на это право.
– Ох, милочка! – Профессор ехидно улыбнулся и снова поерзал в своем кресле. – Вы сейчас не в своей радиопередаче. Не надо бросаться в нас своими громкими лозунгами, которые всем уже давным–давно надоели. На нас они все равно не подействуют. Советую вам немного приспустить свою зашкаливающую самооценку и учиться общаться с людьми. Сегодня рулят не дерзкие высокомерные индивидуалисты, а люди с высокими коммуникативными навыками.
– Люди с высокими коммуникативными навыками в истории не остаются. Время к ним безжалостно: оно их сдувает – как песчинки. Обласканные сегодня, они быстро уходят в небытие. А остаются гении, светлые головы, отчаянные и прекрасные, свободные в душе – да, колючие, да неудобные для своих современников. Так ими нелюбимые.
Профессор язвительно рассмеялся:
– Ох, что-то слишком много вы на себя берете, девушки! Кого и сдует – так это вас!
– Посмотрим, – сказала Аля.
Когда профессор ушел, они перешли к провокациям и попыткам покопаться в чужом грязном белье – непременному атрибуту всех подобных шоу.
– Это правда, что у АЕК есть внебрачная дочь, которую она оставила в детском доме, а потом раскаялась и нашла ее?
Этот вопрос Аля проигнорировала – лишь насмешливо приподнялся левый уголок ее рта.
– Почему вы до сих пор не замужем? Ведь вы такая красивая женщина!
Иронично приподнялась Алина левая бровь.
– Скажите правду: кто вы друг другу? Иначе с чего бы вам так ее защищать?
На это Аля лишь фыркнула и от души расхохоталась, запрокинув голову.
– Почему в своей публикации вы называете ее «мой ребенок»? Вы хотите сказать, что АЕК – ваша дочь? Простите, но сколько вам было лет, когда вы произвели ее на свет? Мне кажется, между вами не такая большая разница в возрасте…
В конце концов, Аля запустила пальцы в густую копну своих белокурых волос, потом запрокинула голову и в отчаянии воздела руки к потолку.
– О боже, до какой же невозможной невероятности вы глупы! Если бы вы знали, если бы вы только знали, как я от вас устала…
Наклонившись и закрыв лицо руками, она сокрушенно покачивала головой. Усатый ведущий сидел с поднятыми бровями. Ведущий без усов с интересом рассматривал ее.
– Мы понимаем, что вас, вероятно, утомляет участвовать в таких скучных передачах, как наша. У такой красивой девушки наверняка много других, более интересных дел, особенно в пятницу вечером. Кроме того, мы в курсе, что вы нас не любите, хоть мы с вами и коллеги – да-да, нам это прекрасно известно! Но почему вы за нее отдуваетесь? Почему сама АЕК не придет и не даст нам ответ? Почему та, о которой все говорят, до сих пор ни разу не появилась ни в одной передаче, ни на одном канале?
Аля подняла голову и убрала руки с лица.
– Зачем? Она начала новую жизнь. Она не хотела бы лишний раз вспоминать, тем более говорить об этом. Вполне понятное желание, учитывая то, что сделали эти люди.
– Но ведь она победила! Так пусть проявит снисходительность победителя: уделит проигравшим хотя бы толику своего внимания.
– Она уже это сделала. Все давно задокументировано – можете сами перечитать, если хотите. Все в ее книге.
– Но узнать из первых уст – совсем другое дело! Согласитесь, это невероятно – чтобы такие вещи, о которых она написала, действительно имели место быть в трудовых коллективах. Это возмутительно. И не удивительно, что этому никто не верит. Так как же все было на самом деле? Зачем она все это сочинила? Кто же она такая? Кто она, эта АЕК?
***
Я до последнего сомневалась, стоит ли рассказывать всю эту историю… Историю, которая, к моему огромному удивлению, откликнулась невероятному количеству людей. О которой я бы хотела, чтобы никто никогда не узнал – ведь я допустила ее по собственной слабости, доверчивости и глупости. За которую мне стыдно – ведь в ней меня «съели». В ней я была жертвой. Одним из тех несчастных кроликов. Но я поняла, что я далеко не единственная, с кем это произошло. Именно поэтому я решилась высказаться.
Конечно, я предвидела все те насмешки, нападки, упреки, попытки раскопать что-то в моем прошлом и иные враждебные действия со стороны того «правильного» доминантного большинства, которое меня никогда не понимало и всегда пыталось задавить, – а их реакция действительно не заставила себя ждать. Одним из тех камней, которые полетели в меня после того, как я решилась сделать это, было обвинение в том, что я не писатель. Они правы: я действительно не знаю, как писать книги. Я совсем не знаю, как это делать. Возможно, поэтому мое повествование получилось таким растянутым и таким сумбурным. И, вероятно, местами скучным. Но все же я считала гораздо более важным честно рассказать эту историю, чем сделать это по-писательски идеально. Я считала важным сделать это в мире, где все постоянно врут про всех. И постоянно всего боятся.
Я знала, что им это не понравится. Но все-таки не предполагала, что мой поступок, на который я не сразу, но осмелилась, вызовет столь бурную реакцию.
«Кто она такая, эта АЕК? – возмущенно вопрошали мои старые и новые недоброжелатели, трясясь от праведного гнева. – И зачем ей все это было нужно?»
В самом деле, а кто же я такая?
Долгие годы я и сама не знала ответа на этот странный вопрос. Разве можно удивляться тому, что и они не смогли меня понять, верно оценить мои поступки?
Так кто я и зачем я написала эту книгу?
Знаете, у меня есть привычка наблюдать за своей жизнью с позиции зрителя. Когда случается что-то плохое и тяжело так, что, кажется, нет сил больше страдать и терпеть, я, вздыхая, мысленно пересаживаюсь в зрительный зал и смотрю на ситуацию не из своего тела, а со стороны, как бы отлетев от себя на несколько метров. Тогда нас становится двое: Я-герой и Я-зритель. Я-зритель наблюдает за Мной-героем и грустно улыбается. Все пройдет.
Но порой та часть меня, которая является Наблюдателем, хватается за голову и кричит беззвучным криком от всего, что делают с моим Героем – со мной. Тогда я теряю эту отстраненность и переполняюсь возмущением и яростью. Такое вообще со мной часто происходит, вопреки моему намерению сохранять отстраненность. Наблюдать за Мной-Героем – это мое пожизненное отчаяние, потому что не было и, наверно, никогда не будет больше такого безнадежного героя, как я.
И все-таки к тому времени жизнь научила этого безнадежного героя тому, что он не умел делать все эти годы, – забывать. Так я и хотела сделать. Ведь полученный опыт оказался тяжел, слишком тяжел… А как мы обычно хотим поступить с тяжестью – будь то груз Нелюбви или какая другая ноша, сгибающая наш усталый хребет? Нам хочется одного: беззаботно сбросить ее и (ох уж этот сладкий долгожданный полет!) лететь в новую жизнь налегке, как будто ничего и не было. Не так ли? Каждый раз, когда темные времена, наконец, проходят, и нам становится чуточку легче дышать, мы все хотим лишь одного: побыстрее забыть все плохое, что с нами приключилось. Выдохнуть. Откреститься – как будто все это произошло не с нами. Ведь это, к счастью, больше никогда не повторится, надеемся мы… В этой блаженной отрешенности, которой поддалась и я, так велик был соблазн и в самом деле все забыть и не ворошить больше свою память, не раздувать угли уже остывающего возмущения…
Но я не смогла. Я лежала на больничной койке и думала о себе. А также о Марте и о том, что с ней стало. Точнее, что они с ней сделали. Равно как и со мной. О, они мастера забирать чье-то здоровье, красоту и молодость… Нет, это не бред сумасшедшего – они действительно могут это, и вы сами увидите, как. Даже сейчас, когда я думаю об этом, что-то до сих пор клокочет во мне… Уже слабо, но все же клокочет. Ведь как долго я думала, что это все судьба, злой рок, проклятье, неудача! Бог, который почему-то закрыл глаза на то, что с нами происходит. Но нет. Все оказалось гораздо прозаичнее.
Но чтобы они и другие им подобные не думали, что им все всегда будет сходить с рук, я и решила высказаться. Рассказать, как все было на самом деле. Ведь самое большее, чего они боятся, – это откровения и гласности, теперь я это точно знаю. Луча прожектора, который ты направишь на тайные и уродливые уголки их жизни, в которых они сидят и тихонько пакостят, зная, что этого никто никогда не увидит. Что об этом никто никогда не расскажет. О, они боятся, что кто-то придет и высветит их в этом углу, покажет всем, какие они есть и что они творят. И они боятся не напрасно: я действительно сделаю это.
Эта книга – мой протест против жестокости и зависти, против хищнической стратегии существования, которая так полюбилась в наши дни некоторым людям. Которым, чтобы счастливо жить, нужна во владение жизнь другого человека. Которую они – по внезапному капризу, прихоти или просто ради развлечения – в любой момент могут пустить под откос.
I. РЕЦЕССИВНЫЙ ГЕН
С юношеской беспечностью, с веселой душой стоите вы над бездной, а между тем достаточно толчка, чтобы сбросить вас в пучину, из коей нет возврата.
Э.Т.А. Гофман. Счастье игрока
О, как безжалостен круговорот времен!
Им ни один из всех узлов не разрешен:
Но, в сердце чьем-нибудь едва заметив рану,
Уж рану новую ему готовит он.
Омар Хайям
Но на бегу меня тяжкой дланью
Схватила за волосы Судьба!
М. Цветаева. Даны мне были и голос любый
Через пять лет после того как я устроилась в «Искуство жить» (именно так это было написано на вывеске)
Я сижу и смотрю в окно. Как и всегда, когда мне невыносимо тут находиться, и голова моя не вмещает абсурдной нелепости происходящего. Мне повезло, что мой стол стоит у окна. Это единственное, что здесь есть хорошего… Вид из окна красивый – высоченные раскидистые деревья. Старый парк заброшен, и за ними давно никто не ухаживает, не занимается подрезкой – «кронированием», как они это издевательски называют. Хорошо, что хотя бы сюда они не добрались: это одни из последних уцелевших деревьев в этом странном городе. И когда дует ветер, они мерно покачивают ветвями и шелестят листвой. Когда нет возможности выйти в парк, я просто смотрю на них в окно, прислушиваясь к тому, как поют в их ветвях веселые, свободные птицы. Этот почти забытый теперь звук отвлекает и успокаивает. Я мысленно переношусь в Город Высоких Деревьев, в свое детство, в свою юность. И становится немного легче.
Я сижу и смотрю в окно. Отвернувшись от всех. Они снова что-то злобно шепчут и недовольно бубнят у меня за спиной – это их нормальное состояние. Все те пять лет, что я их знаю. Как всегда обсуждают меня (ведь других-то интересов и занятий нет), но теперь мне все равно. Я словно отрешилась от того, что происходит вокруг, от этих гиеньих оскалов позади меня. Пусть скалятся. Я закрыла глаза. Я только сейчас в полной мере прочувствовала, как они мне все надоели. Как же я от них устала.
«Не хо-чу боль-ше ви-деть их ли-ца,» – отчеканивая каждый слог, мысленно произнесла я.
А ведь я мечтала утереть им носы! И даже казалось, что у меня это получается. Но я поняла, что больше не желаю обличать и мстить, выводить кого-то на чистую воду. Я не хочу, чтобы обнажилась и, наконец, всем стала видна их истинная звериная сущность, пока известная только им и мне. Мне все равно. Мне правда все равно. Вместо этого я хочу встать и, не бросая прощального взгляда (о, они не стоят даже прощального взгляда!), просто встать и – в этой же одежде, не заезжая домой и не собирая чемодан, – просто отправиться в аэропорт и улететь отсюда навсегда. Не обернувшись. Безвозвратно.
Нет, я хочу не просто улететь. Я хочу достать себя из жизни этих людей, вытащить, как занозу. Меня никогда здесь не было. Они никогда не знали меня. А я никогда не знала их.
Я сидела и смотрела на деревья, которые напоминали мне о городе моего детства. Я снова хотела стать маленьким беловолосым ребенком, у которого впереди вся жизнь – светлая, счастливая… Не такая, какой она в итоге получилась… Я остро ощутила, что хочу переиграть всю свою жизнь, все эти бессмысленно прожитые годы… Потраченные вот на это…
Не помню, сколько я так просидела. Вывел меня из состояния задумчивости звук открывающейся двери, которая вела в кабинет директрисы. Я не стала оборачиваться. Я и так знала, что она торчит там наверху, на лестнице, смотрит на меня. Чувствовала кожей.
«Наверно, видит, что я просто так сижу, не работаю, – я горько усмехнулась про себя. – Уже второй раз выглядывает. Переживает».
Мне нужно было возвращаться к заказу. Они ведь ждут от меня, что я сама все для них доделаю, в своем, нахрен, фирменном стиле – ответственно и добросовестно. Преподнесу на блюдечке. Заботливо положу им прямо в раскрытые пасти. Я ведь слишком хорошая и правильная девочка. Всегда такой была.
«Ты должна терпеть. Смысл жизни – в смирении», – зачем-то вспомнились слова матери.
Я усмехнулась и покачала головой: ведь именно это тупое смирение и отняло у меня столько лет жизни! Позволило им сделать со мной то, что они сделали. Смешно, но именно сейчас я вдруг поняла то, что так давно не давало мне покоя: почему мне так упрямо, вот уже несколько лет, в каждом карточном раскладе выпадает перевернутый Повешенный. Я только сейчас осознала, что он – это я! Да, я – Повешенный. Который сам себя привязал за ногу и вот теперь стоит на одной ноге и думает, что он – повешенный. На самом деле он на поводке. Перевернутый Повешенный – дурак на поводке! Глупая собака.
Это озарение стало настолько неожиданным, что я резко откинулась на спинку стула. Пальцами я яростно вертела карандаш, и горячая волна сопротивления поднималась во мне. И как я раньше этого не понимала?
Карандаш треснул в моей руке.
