Наконец, они позвали меня, вконец истомленную ожиданием.
– Видишь ли, – начала Нонна Валерьевна, – твой педагог считает, что тебе еще рано, и я пожалуй, с ней соглашусь… Но я все равно тебе это предложу. Я понимаю, что музыкального образования у тебя нет, но… в тебе самой что-то есть, что-то очень необычное… – Она задумалась на мгновение. – Через месяц мы приступаем к постановке экспериментального спектакля. Это новый формат, у нас он пока, к сожалению, почти неизвестен – я говорю про мюзикл. Ну, это когда актерам надо двигаться по сцене и одновременно петь.
–Да-да, мюзикл. Я знаю, да!
Я выкрикнула это слишком громко и резко, потому что жутко разволновалась.
Нонна Валерьевна улыбнулась.
– Ты знаешь какие-нибудь мюзиклы?
– Да.
В то время как раз был популярен один французский мюзикл, кассету с песнями из которого я заслушала до дыр. Нонне Валерьевне явно понравился мой ответ.
– Ого, – она рассмеялась, – какая молодец! А наш мюзикл называется «Летучая мышь». Я хотела бы предложить тебе принять в нем участие. Считай, что сегодня были твои пробы, – улыбнулась она.
«Неужели это сейчас все правда происходит со мной?»
– Но поскольку ты еще ребенок, мы не можем решить это с тобой сами, без твоих родителей. Смогут ли они отпустить тебя, или приехать с тобой в город …sk? Куда вас поселить, мы придумаем, в студенческом общежитии комнаты есть. Но ты пропустишь несколько месяцев в школе. В общем, вопросов много. Мне нужно поговорить с твоей мамой. Поэтому вот мой телефон, обсудите дома, а прежде всего, подумай сама: хочешь ли ты этого, решишься ли? Лично я считаю, что тебе это вполне по силам.
Дрожащей рукой я взяла из ее руки протянутую мне визитку.
***
Среда, в которой ты вырос, мстит тебе за попытки выйти за ее пределы. Ревностно следит, чтобы ты не взлетел слишком высоко. Вовремя щелкает тебя по носу. А если к этому внешнему сопротивлению прибавляются и твои собственные комплексы и сомнения в себе, дело становится совсем безнадежным.
Хотя я никому ничего не говорила, даже Неле, но о том, что меня пригласили в областной центр играть в спектакле, сразу узнали в школе. У меня появились новые ярлыки: теперь меня обзывали «актрисой». А внутри меня бушевала настоящая буря желаний и сомнений. Я хотела ехать, но понимала, что мать меня не отпустит. Я хотела петь и играть на сцене, но боялась не справиться. Ведь я была простой девчонкой, из простой семьи, в которой отродясь не было ни певцов, ни актеров. Какой наивной восторженной дурочкой я себе казалась! Кто-то сказал, что я хорошо пою, и я в себя поверила! Да я и на сцену выйти не смогу. Я представила себе этот позор: объявили мой выход, а я сижу на полу за кулисами, вцепившись в занавес. Меня тащат несколько пар рук, а я хриплю: «Нет! Не пойду!». А хриплю я потому, что вот в этот раз у меня точно пропадет голос – от страха.
А с другой стороны, может быть, вот он, наконец, мой шанс, вполне возможно, единственный: вырваться из болота нашего маленького городка, в котором с тобой никогда не произойдет ничего хорошего – хоть сто лет здесь проживи!
«Ведь Бунтарка смогла! – убеждала я себя. – А ведь она тоже когда-то была простой обычной девчонкой. И у тебя все получится».
Но я тут же усмиряла свой щенячий восторг:
«Бунтарка смогла. Но ведь ты же не Бунтарка! Да и потом, тебе ничего особенного не предложили. Это просто маленькая роль в маленьком спектакле, после которой тебе придется вернуться обратно. Но жить ты будешь уже воспоминаниями о коротком и мимолетном успехе, который просвистел и умчался прочь. Тебя поманят новой интересной жизнью, а потом отправят назад. И больше ничего подобного в твоей жизни не случится. Каково тебе будет?»
И вот я то начинала собирать и прятать под кровать сумку, в мечтах уже покидая этот город и все, что мне осточертело тут за мою короткую жизнь. То забивалась под одеяло и рыдала от сомнений в себе и от того, что, наверно, я так и не смогу решиться.
В итоге, промучившись неделю и даже не сказав ничего маме, я позвонила Нонне Валерьевне и отказалась. Через несколько дней, перед уроком английского, ко мне подсели одноклассники. Они спросили, когда я уезжаю «играть Джульетту». Я недовольно поморщилась, досадуя, что моя сокровенная тайна как всегда стала известна тем, кого это совершенно не касается.
– Не буду я никого играть. И никуда не поеду, – я старалась говорить как можно более невозмутимо. – Не знаю, с чего вы это взяли.
Я раскрыла учебник и сделала вид, что внимательно вчитываюсь в текст.
– Мы так и знали. Было понятно с самого начала, что ты не сможешь. Не потянешь. Мы хорошо тебя знаем.
Я подняла глаза от учебника.
– Как это вы знали, что я смогу, а что нет, если я сама этого про себя не знаю?
– Лучше, чем ты есть, ты все равно не станешь. Поэтому простись с мечтой и учи инглиш!
Вошла учительница, и подростки расселись по своим местам. Начался урок.
Из театральной студии я ушла вскоре после этого. Я быстро успокоилась. Когда ты подросток, тебе очень просто отвлечься от любых переживаний. Творожные сырки с изюмом, любимая музыка, книги и фильмы утешили меня. Мысли о собственной трусости и об «упущенном шансе» быстро оставили меня в покое.
Но «актрисой» меня обзывали еще месяца три после этого случая.
Впрочем, вскоре и об этом мне пришлось забыть.
Вихрем выдуло все из моей головы.
5
Далеко-далеко
У зеленой реки,
Где не знают холодного ветра…
Группа «Иванушки». Где-то
Дим… Золотистые волоски на загорелых руках… Серебряные браслеты на запястьях… Целая куча браслетов – он очень любил их… И на шее – связка каких-то цепочек и кожаных шнурков. Мне нравилось перебирать их пальцами.
Он всегда вот так опускает глаза и замирает, когда о чем-то задумается. И становится заметно, какие у него длинные и густые ресницы. Ресницы, ресницы, ресницы! От них на его скулы ложатся тени. Я их обожаю – тени от этих ресниц. А эти ямочки на щеках, когда он улыбается… С ума схожу, когда их вижу. Хочется броситься и зацеловать! Мой. Только мой!
И меня совершенно не удивило, что Он не из нашего городка. У нас я таких не встречала. В целом мире таких больше нет.
Мою любовь звали Дима. Но я называла его Дим.
Я встретила Его в конце февраля, когда зима уже почти перешла в весну, и яркое солнце оранжево-розовым светом освещало последние еще не растаявшие снега. Тогда еще не было слякоти, не было грязи… Все казалось таким чистым, ясным. Каким-то волшебным. Знаете, как это бывает: ты как будто сначала влюбляешься, а уже потом встречаешь объект своей любви. Именно так было и со мной! За несколько месяцев до нашей встречи сильнейшее предчувствие скорого счастья внезапно охватывало меня – просто так, посреди серого буднего дня, ничем не примечательного. Это предчувствие счастья было похоже на то состояние, когда ты ожидаешь какого-то предстоящего очень приятного и радостного события, о котором тебе известно. Просто ты вдруг вспомнишь о нем, и томительная сладость щекочущей каплей адреналина пробежит по твоим венам. Именно такое предчувствие неожиданно врывалось в мою размеренную скучную жизнь – как легкий ветерок, который до щекотки раздувал волоски на моих висках, мешал учить уроки…
Все предрекало мне Его заранее – и не только мои собственные странные предчувствия. Сама Судьба подавала мне знаки. И та красивая романтичная песня, случайно услышанная мной по радио в автобусе, в котором обычно крутили какой-то примитивный пошлый блатняк. И запах фиалок, такой странный посреди зимы – и откуда он только взялся на улице? И та необычайно яркая звезда, которую я увидела вечером, по дороге из школы. Мы тогда учились во вторую смену, и возвращаться приходилось в сумерках. И вот я шла с занятий, по привычке глядя под ноги, и вдруг зачем-то подняла голову и уткнулась носом в эту звезду. Странно, ведь еще осенью ее вроде здесь не было… Словно звезда возникла на небе внезапно и специально для меня. С тех пор она стала «моей звездой». Она встречала меня после школы и обещала что-то очень хорошее и счастливое.
Дим, любитель астрономии, потом объяснил мне это чудо со звездой, которой «раньше не было». Оказывается, видимые нам созвездия различны в разное время года. Ведь Земля вращается вокруг Солнца и вследствие этого орбитального движения нам становятся видимы различные участки небесной сферы, поэтому летом и зимой мы видим разные созвездия. Они по очереди оказываются на ночной стороне неба. Те созвездия, которые мы видим зимой, летом оказываются на том же участке неба, что и Солнце, поэтому их не видно из-за солнечного света. А эта «новая» звезда – Сириус. Зимой ее видно лучше всего.
– Другие звезды никуда не делись. Просто они на время как бы погасли. А эта наоборот зажглась! Ну, она тоже всегда была на небе. Просто ее не было видно отсюда, где мы живем.
Хорошо, со звездой я еще могу понять. Но как быть с тем «живым» розовым камнем? Проходя в тот день мимо ювелирного отдела нашего единственного в городе универмага, я зачем-то (никогда раньше не интересовалась всеми этими побрякушками) бросила взгляд на витрину и увидела там невероятно-красивое кольцо с огромным розовым камнем. И камень этот, казалось, пульсировал и переливался, словно живой, испуская радужные искры – сиреневые, золотистые и мятные. Я стояла и смотрела, как завороженная. Щекочущая воронка восторга раскручивалась в моей груди.
«Вот оно! Это скоро случится!»
Долго стояла я напротив витрины и смотрела на этот пульсирующий розовый камень. А потом вышла из магазина на улицу, и почувствовала на своем лице дыхание еще не наступившей весны.
***
История с мюзиклом, в который я по своей трусости так и не попала, все же не прошла даром: она подогрела мой интерес к музыке, к пению. Я поняла, что совсем не готова к сцене – да мне это и не интересно больше. Но вот научиться профессионально петь – пусть даже и для себя, просто чтобы выпускать свои эмоции – я бы хотела.
Я знала, что в местном Доме Молодежи есть кружок вокала. Туда я и отправилась на прослушивание. Я понимала, что если меня возьмут, нужно будет ездить заниматься по вечерам два раза в неделю и еще днем в субботу. Но я была готова еще больше уставать и забыть на время про отдых и все свои подростковые увлечения. Я даже была готова преодолевать весь этот невероятно долгий, 20-минутный путь на автобусе, а потом еще тащиться через непролазный пустырь, заваленный горами снега, которые сюда свозили со всего города.
Дикое желание петь, как развевающийся на ветру невидимый флаг, манило меня к этому старому, обшарпанному зданию, когда-то давно выкрашенному в розовый цвет. Со временем краска совсем облупилась. Деньги на реставрацию город не выделял, и сейчас Дом Молодежи, вопреки своему названию, напоминал скорее всеми заброшенного одинокого старичка. Он имел весьма плачевный вид. Оставив куртку в гардеробе, в темно-зеленых джинсах и черной толстовке с изображенными на ней для устрашения черепами (которых, впрочем, никто не боялся), я неуверенно шла по холлу, пытаясь отыскать нужную аудиторию. Неподалеку стояла группка парней с музыкальными инструментами, упакованными в черные чехлы. Можно было спросить у них, но парни что-то оживленно обсуждали, и их смех и сальные словечки заставили меня резко повернуться и пойти в противоположную от них сторону.
Проходя мимо мозаики с изображением детей в красных галстуках, поющих и играющих на разных музыкальных инструментах, я увидела высокого светловолосого парня в джинсах и клетчатой рубашке. Он стоял у стены, в стороне от всех, опираясь рукой на гитару и глядя мне прямо в глаза. Я смутилась под его «взрослым» взглядом. Я почувствовала, что покраснела, и меня разозлило, что это наверняка было заметно. Я еще раз бросила на парня быстрый взгляд. Он стоял, смотрел на меня и дерзко улыбался: ну точно – заметил! Стараясь придать себе уверенный и невозмутимый вид, я резко развернулась, подошла к стоящему неподалеку стенду с расписанием занятий и перечнем кружков и принялась с умным лицом читать все, что там было написано, при этом от волнения не видя ни строчки. Стоя вполоборота к этому незнакомцу с гитарой, я чувствовала, как его настойчивый взгляд прожигает мои лопатки. К своей досаде я заметила, что галдящие музыканты почему-то затихли. Наверняка тоже меня разглядывают.
«Чего вы все на меня уставились?» – с раздражением подумала я и нервно заправила за уши пряди своих волос. Терпеть не могу, когда на меня смотрят. Я отошла от стенда и вернулась к гардеробу.
– Девочка, что ты тут мечешься? Куда тебе надо?
Прямо на меня по коридору плыла высокая полная женщина, в круглых очках и с фиолетового цвета прической в виде башни. Она, очевидно, была здесь ходячей хохмой. Ее появление и мой озадаченный вид позабавили толпу. Парни с любопытством поглядывали на нас, сдавлено хихикая.
– Я ищу студию вокала, – пробормотала я.
От волнения мой голос стал хриплым и слабым.
– Ничего не слышу! Громче! – раздраженно потребовала женщина, поправив очки и посмотрев на меня, как на насекомое.
– Я ищу… студию вокала, – повторила я.
Мой дребезжащий голос смешно отозвался в длинных коридорах. Парни-музыканты уже в открытую ржали надо мной. Я пожалела, что приехала сюда.
– Так это тебе нужно на второй этаж! Прямо до конца коридора, – фиолетовая женщина махнула рукой в обозначенном ей направлении, – там лестница. Попроси мальчишек, они тебе покажут.
– Спасибо.
Я быстро отвернулась, чтобы она больше ничего мне не сказала и не вызвала тем самым новый взрыв хохота. Чтобы попасть в конец коридора, как назло пройти нужно было мимо этих самых «мальчишек». Глядя в пол, я быстрыми шагами прошла мимо них и устремилась к лестнице. Коротко остриженные волосы мешались, пряди падали на лицо, лезли в глаза, я их постоянно поправляла. Длинный ремень сумки сползал с плеча – мне пришлось в него вцепиться. Парни поначалу притихли. Но тут кто-то из них что-то тихонько сказал, и все они дружно и громко загоготали. Я по привычке подумала, что сказанное, разумеется, относится ко мне. На секунду застыв от унижения, я резко прибавила шаг. Под их усиливающийся смех я почти бежала по коридору. Внезапно у меня за спиной раздался чей-то голос:
– Подожди!
Не оборачиваясь, придерживая рукой лямку спадывающей сумки, я неслась вперед. И только забежав за угол, остановилась, чтобы перевести дыхание. Позади раздавались крики и смех.
– Чего ты ржешь? – вдруг спросил тот же голос.
– Ты что-то имеешь против меня? – задиристо поинтересовался второй, визгливый голос.
– Ничего не имею. Просто считаю, что тебе нужно закрыть свой рот, – спокойно и твердо ответил ему первый голос.
– А ты че, типа заступник? Рыцарь?
Обычно такие слова являются прелюдией к разборке. По крайней мере, у нас во дворе это так. Но, к моему удивлению, на этом перебранка сошла на нет. Я услышала чьи-то мягкие шаги. И бросилась вверх по лестнице.
– Да постой ты!
Тот светловолосый парень с гитарой обогнал меня и преградил мне путь. Он сделал это так резко, что я уперлась носом ему в грудь. Парень был почти на голову выше меня – и не потому что стоял на ступеньку выше. Я смутилась еще больше. Он улыбнулся.
– Опасно разгуливать одной среди местных идиотов! Я провожу тебя.
Мы вместе поднимались по лестнице, шаг в шаг. Я думала о том, что мог сказать обо мне тот гогочущий придурок.
«Какой черт тебя дернул! Ведь шла мимо, никого не трогала».
От обиды я чуть не плакала. Парень с интересом на меня поглядывал.
«Не знаю, что он там сказал, но самое обидное, что этот, с гитарой, слышал…»
Я отвернулась, чтобы он не увидел мои слезы. Я уже привыкла к тому, что меня задирают в школе и во дворе. Но здесь, на его глазах… Сама не знаю отчего, но мне почему-то стало обидно, что меня унизили именно в присутствии этого парня с гитарой.
Мы остановились возле одного из кабинетов.
– Хочешь, я зайду с тобой?
Я смотрела в пол, поправляя непослушные волосы.
– Нет, не нужно.
– А я все же зайду. Так будет лучше.
Возмущенная его наглостью, я подняла взгляд и встретилась с его глазами – цвета весенней зелени, одновременно ласковыми и дерзкими, с какими-то озорными искорками и такими длинными загнутыми ресницами… Отчаянно заколотилось мое сердце. И, ударившись со всей силой о ребра, беспомощно покатилось куда-то вниз. Незнакомец смотрел на меня слегка насмешливо и одновременно нежно, не отпуская мой взгляд. Словно какие-то невидимые ниточки протянулись от его зрачков к моим, и по своей воле я не могла ни закрыть глаза, ни отвести взгляд. Вдоволь меня помучив, красавчик уверенно распахнул дверь и пропустил меня вперед. А сам зашел следом.
– Димочка! Солнце мое! Вот это радость!
Раскрыв объятия, навстречу нам семенила маленькая седовласая женщина. Одной рукой она обняла его, а второй – неожиданно – меня. В аудитории сидели несколько человек. Не понимая, что происходит, они все удивленно уставились на нас. Я и сама ничего не понимала. Голова моя закружилась и мысли – все до единой – улетели прочь.
Через десять минут расспросов и объятий Дим, которого никак не хотели отпускать («это наш лучший ученик»), наконец открыл дверь, чтобы выйти. Обернувшись, он сказал мне:
– Я подожду тебя внизу.
– Не нужно, – крикнула я в ответ, но дверь за ним уже захлопнулась.
***
«Прослушивание» заняло около часа. Нас приняли всех и, дав нам расписание ближайших занятий, отправили по домам.
Вприпрыжку неслась я вниз по лестнице.
«Меня приняли! – радостно колотилось сердце. – Приняли!»
Уже не такая испуганная и забитая, какой сюда пришла, а наоборот воодушевленная, словно за моей спиной вдруг выросли и расправились крылья, я подходила к гардеробу. То неприятное происшествие с группой гогочущих музыкантов стерлось из моей памяти.
– Ну, как все прошло?
Я вздрогнула. Дим стоял, облокотившись о стойку, и дерзко смотрел на меня. И тут он широко улыбнулся – какой-то умопомрачительной, ослепительной улыбкой (своей фирменной, как потом оказалось). Зря он это сделал. Я почувствовала, как дрожат и подкашиваются мои ноги. Я снова не могла отвести от него взгляд. Я, должно быть, выглядела как дура, но ничего не могла с собой поделать.
– Нормально. Меня приняли.
– Ну, я и не сомневался.
Он продолжал вот так же нагло на меня смотреть и лучезарно улыбаться. Я не знала, куда деться под его настойчивым взглядом, и с ужасом почувствовала, что опять краснею.
